Понедельник - День Входного Контроля

В семь часов утра будильник Иннокентия не прозвенел. Будучи прибором тонкой душевной организации, он сперва деликатно, по-интеллигентски откашлялся в динамик и вкрадчиво спросил: — Кеша, дорогой... А стоит ли оно того? Там, за окном, филиал ледникового периода и экзистенциальный кризис, а здесь — тёплый пододеяльник. Подумай.

Пряников со стоном открыл правый глаз. На чешской люстре, свесив мохнатые ножки, сидела его вчерашняя бессонница в виде маленького, покрытого домашней пылью гоблина. Существо деловито стучало спицами, довязывая левый носок из Кешиных же мыслей о смысле бытия. При появлении признаков жизни у хозяина квартиры гоблин осуждающе цыкнул языком и спрятал вязание в тень плафона.

В ванной комнате легче не стало. Местный тюбик корейской зубной пасты за ночь примкнул к бюрократическому аппарату и теперь наотрез отказывался покидать насиженное место. Нажатие на пластиковый бок приводило лишь к тому, что из горлышка раздавалось суровое: — Гражданин, предъявите паспорт! Регистрация в данном тюбике имеется? Нет? До свидания, зайдите через неделю.

Умывшись брызгами чистейшего недоумения, Иннокентий поплёлся на кухню. На завтрак его ждал кофе, который на вкус подозрительно напоминал Великую теорему Ферма — он был абсолютно неразрешимым, густым и до крайности горьким. Сахар вступать в реакцию с этим напитком отказался, сославшись на профсоюзные вычеты.

Кеша сидел у окна, уныло ковыряя ложечкой кофейную гущу, которая уже выстраивалась на дне чашки в схему эвакуации при пожаре. Однако сквозь этот плотный утренний абсурд, как стрела сквозь туман, пробивался один-единственный незамутнённый образ. Девушка из вчерашнего воскресенья. Аглая.

Она явилась ему накануне у трамвайного кольца, словно видение из параллельного, куда более логичного измерения. От неё удивительным образом пахло свежеуложенным майским асфальтом, предвкушением грозы и ночными фиалками. Вспомнив её полуулыбку, Кеша решительно отодвинул неразрешимый кофе, натянул левый ботинок на правый смысл жизни и шагнул навстречу новому рабочему дню в НИИ «ГИПЕРТИШЬ».

Дорога до НИИ «ГИПЕРТИШЬ» заняла ровно сорок минут и три пространственные петли. На проходной, монументальный как скала палеозойской эры, Иннокентия встретил вахтер Степаныч. Сегодня Степаныч, судя по всему, прошёл плановую модернизацию и работал исключительно в режиме высокочастотного рентгена. Его левый глаз, подёрнутый катарактой и государственной тайной, зловеще мерцал зеленоватым неоном.

Едва Кеша занёс ногу над священным порогом, Степаныч издал звук тормозящего товарного поезда и преградил путь грудью, на которой красовался значок «За доблестный учёт».

— Стоять, Пряников! — проскрежетал он, и от этого звука у Кеши зачесались пломбы. — Назад! Из карманов всё на стол. Живо.

— Да у меня только пропуск и ключи, Еремей Степаныч... — робко пискнул Кеша.

— Не крути вола, Пряников! — Вахтер сузил глаза-излучатели до размеров спичечной головки. — Я насквозь вижу: у вас во внутреннем кармане пиджака — надежда. Свежая, контрабандная, триста граммов чистого веса! В наш НИИ с надеждой категорически воспрещено. Она, проклятая, локальное поле искривляет, лазеры с толку сбивает и вообще искажает показания высокоточных приборов безысходности! Сдавайте в камеру хранения, пока я милицию нравов не вызвал.

Сдав надежду под расписку (взамен ему выдали инвентарный жетон из тяжёлого, унылого чугуна), Иннокентий поднялся в лабораторию №12 — Отдел Ожидания Ожидаемого.

Рабочий день начался по строгому графику. Кеше было поручено плановое задание: лабораторное взвешивание свежей порции пустоты, полученной из министерства в прошлую пятницу. Пустота оказалась на редкость капризной, склизкой и агрессивной субстанцией. Стоило Кеше поднести к ней пинцет, как она с шипением вырывалась из чашки Петри, сворачивалась в ленту Мёбиуса и вероломно пыталась цапнуть младшего научного сотрудника за палец.

В разгар этой неравной борьбы в лабораторию, чеканя шаг, ворвался начальник отдела — товарищ Забей-Ворота. На голове у него вместо академической шапочки красовалась каска строителя-теоретика, а в руках дымился циркуляр.

— Пряников! — рявкнул Забей-Ворота, отчего весы заклинило на отметке «минус бесконечность». — Почему до сих пор не на моём столе объяснительная записка? Я жду её ещё с позапрошлого четверга!

— Какая записка, Пал Палыч? — взмолился Кеша, уворачиваясь от очередного выпада разбушевавшейся пустоты. — О вопиющем нарушении временного регламента! — Начальник грохнул кулаком по столу, отчего из ящика вылетел и испуганно забился под шкаф интеграл.

— Какого чёрта, я спрашиваю, вчерашнее завтра наступило на три часа раньше сегодняшнего сегодня?! У меня графики летят! Поставщики из отдела Будущего требуют неустойку в виде двух ящиков дефицитного «прошлого». Наведите порядок во времени, Пряников, или я лишу вас премии за ненаступивший месяц!

Вечер опустился на город внезапно, словно кто-то сверху просто захлопнул пыльную папку с надписью «Дневное время». Забрав из камеры хранения свою слегка помятую надежду, Иннокентий выскочил на улицу. Невероятным, сугубо антинаучным усилием воли ему удалось материализовать возле автобусной остановки Аглаю. Она стояла под фонарем, окутанная ароматом майского асфальта, и гравитационные законы этого мира, казалось, смиренно приседали перед ней в реверансе.

Желая произвести впечатление человека светского и не чуждого культуре, Кеша решительно пригласил её в кино. Ближайший очаг кинематографа носил гордое и зловещее название «Иллюзия выбора».

В фойе, оформленном в монументальном стиле позднего абсурдизма, пахло попкорном со вкусом неразделенной любви. Окошко кассы встретило их глухим занавесом, из-за которого, после продолжительного стука, высунулся меланхоличный кассир с лицом человека, лично знавшего братьев Люмьер.

— Билетов нет, — замогильным голосом произнес он, даже не глядя на влюбленных. — И не будет. Фильм еще не сняли, режиссер ушел в монастырь, а пленка застряла в текстурах бытия.

— И что же нам делать? — растерялся Иннокентий.

— Как что? — удивился кассир, оживляясь. — Берите нулевой сеанс! Пройдете в зал, сядете на свободные места и изо всех сил представите, что кино вам категорически не нравится. У нас сегодня аншлаг по этой части. Люди уходят глубоко разочарованными, все очень довольны.

Делать было нечего. Подхватив Аглаю под локоть, Кеша увлек её в синеватый полумрак зрительного зала. Они опустились в бархатные кресла, которые — то ли от старости, то ли от избытка метафор — немедленно начали терять молекулярную стабильность, медленно превращаясь под ними в теплый черничный кисель. На огромном, абсолютно белом экране не происходило ровным счетом ничего, если не считать редких пылинок, совершавших броуновское движение.

Зрители вокруг напряженно молчали, интенсивно воображая шедевры мирового кинематографа. Через пятнадцать минут Аглая благовейно вздохнула и чуть склонила голову к плечу Кеши.

— Боже мой, какая экспрессия... — прошептала она, не сводя глаз с девственно белого полотна. — Как тонко режиссер передал трагизм эпохи Людовика Четырнадцатого! Эти костюмы, эти балы, эти придворные интриги... Ты видишь, как страдает королева?

Иннокентий честно уставился на экран, пытаясь разглядеть хотя бы одну деталь французского абсолютизма. Но его уставший от НИИ мозг упорно генерировал сугубо прикладной контент. На белом фоне Кеша отчетливо видел шведскую инструкцию по сборке трехстворчатого шкафа из ДСП — с винтиками, эксцентриковыми стяжками и зловещей, неуловимой деталью под номером 12-Б.

— Да... — сглотнув слюну, пробормотал Кеша. — Трагизм зашкаливает. Одиночество перед лицом хаоса.

— Тебе нравится главный герой? — нежно шепнула Аглая, коснувшись его пальцев.

— Тот, который с крестовой отверткой и легкой безуминкой в глазах? Шикарный мужчина, — искренне ответил Кеша. — Мужественный. Сразу видно — дойдет до конца, даже если останутся лишние гайки.

Аглая понимающе улыбнулась и крепче сжала его руку. В этот трогательный момент Иннокентий с ужасом почувствовал, что его собственный локоть, поддавшись общей атмосфере сеанса, окончательно растаял и теперь плавно циркулирует сквозь подлокотник кресла, соединяясь с черничным киселем. Но Кеше было всё равно. Понедельник подходил к концу, а его рука — пусть даже временно жидкая — находилась в надежных руках.