Среда - День Глаголов и Тишины

Среда наступила с оглушительным отсутствием грохота. Иннокентий проснулся от того, что его собственное утреннее сопение не смогло преодолеть звуковой барьер и подушка осталась безмолвной. Из квартиры бесследно, словно по амнистии, исчезли абсолютно все шумы. Попытка привычно застонать при мысли о предстоящем дне привела к неожиданному полиграфическому эффекту: из Кешиного рта вылетело аккуратное полупрозрачное облачко комикса, внутри которого печатными буквами одиннадцатого кегля было выведено: «[Вопль ужаса и экзистенциальной тоски]». Облачко покачалось в воздухе, задело люстру и беззвучно лопнуло, посыпав ковер невидимыми запятыми.

Пряников в панике бросился к старому радиоприемнику «Океан», надеясь поймать хотя бы утренние позывные или прогноз погоды. Но приемник молчал как партизан на допросе. Вместо этого его телескопическая антенна внезапно проявила признаки зловещей карикатурной гибкости: она самостоятельно изогнулась, свилась в замысловатый узел и демонстративно показала Кеше неприличный жест, недвусмысленно намекающий на то, куда именно он может пойти со своим желанием послушать музыку.

Поняв, что мир окончательно перешел на текстовый режим, Кеша поплелся на кухню. Попытка пожарить яичницу провалилась, едва начавшись — сырые яйца, коснувшись сковороды, не зашипели, а молча застыли в форме нецензурного слова. Иннокентий осознал: прилагательные в этой реальности временно отключили за неуплату. Стоило ему подумать: «Хочу горячего, ароматного чаю», как заварочный чайник мгновенно покрылся инеем и превратился в кусок пластика — эпитеты блокировали саму суть вещей.

Единственным способом выжить в этом безмолвном синтаксическом кошмаре оказалось использование жестких, как рельсы, глаголов действия. Настроив ментальный аппарат на суровый лаконизм, Пряников принялся вслух (точнее, мысленными толчками) отдавать приказы пространству: — Взять. Включить. Налить. Ждать. Вскипятить.
Вода в чайнике, подчиняясь армейской дисциплине глаголов, послушно забулькала беззвучными пузырями. Кеша бросил в кружку сиротливый пакетик, нажал на ручку и зафиксировал результат финальным командным импульсом: — Проклясть.

Чай густо почернел, признавая авторитет создателя. Хлебнув суровой глагольной жидкости, Иннокентий начал натягивать брюки (Действие. Направление. Закрепление.), судорожно соображая, как он будет объясняться в любви Аглае, если из всех доступных средств коммуникации у него остались только деепричастные обороты и сухой командный тон.

В стенах нашего славного НИИ отныне воцарилось безмолвие столь глубокое и торжественное, что даже мыши, казалось, перешли на шепот. Дирекция, в порыве административного гения, соизволила ввести режим «Абсолютной Тишины». Нарушение священного вакуума каралось грозно, а потому научная мысль была вынуждена искать новые русла для самовыражения. Сотрудники, презрев вербальность, обратились к древнему искусству ольфакторной коммуникации и заговорили… запахами.

В коридорах установилась сложная парфюмерная атмосфера. Проходя мимо кабинета достопочтенного начальника, каждый за версту улавливал тяжелый, удушливый дух гари. В переводе с языка высших сфер это монументальное амбре не предвещало ничего иного, кроме внеочередного и крайне экспрессивного выговора.

В это же самое время в недрах Лаборатории №0 Иннокентий, чей пытливый ум не ведал покоя, предавался дерзновенному эксперименту. Его амбициозной целью был синтез субстанции «чистого восторга». Кеша благоговейно колдовал над ретортами, однако капризная наука в очередной раз продемонстрировала свой ироничный нрав. Вместо искомого химического блаженства из бурлящей пробирки один за другим начали исторгаться… крошечные розовые слоны.

Сии лаковые галлюцинации во плоти, едва обретя свободу, принимались беззвучно, но с величайшим пафосом трубить победные марши. Раздувая микроскопические хоботы, они стройными косяками разлетались по гулким коридорам института, внося легкую сюрреалистическую сумятицу в безмолвные будни отечественной науки.

Погода стояла столь умиротворяющая, что даже законы физики, казалось, дремали, развалившись на нагретых солнцем скамейках. Аглая уверенно вела Кешу за руку по засыпанным гравием аллеям, петлявшим среди вековых раскидистых клен и лип. Вокруг них раскинулся Парк Спящих Скульптур — место, где классическое искусство обретало подозрительную автономность.

Они миновали шеренгу безупречных мраморных изваяний, изображавших античных мыслителей, целомудренных нимф и дискоболов. Все эти монументальные шедевры пользовались каждым удобным мгновением человеческого невнимания. Стоило Аглае и Кеше миновать очередную фигуру, как за их спинами раздавался тихий, сухой скрежет. Обернувшись на долю секунды, Кеша мог поклясться, что величественный Зевс только что самозабвенно чесал себе лопатку обломанной молнией, а гранитная мура, утомленная вековой неподвижностью, спешно поправляла затекшие складки своей каменной тоги, блаженно вздыхая облачками вековой пыли.

— Ты главное не смотри на них слишком пристально, — вполголоса посоветовала Аглая, не оборачиваясь. — Они жутко стеснительны. Один тут как-то пытался завязать шнурок на каменной сандалии, его застукали туристы, так он от стыда покрылся настоящим мхом за три минуты.

Она резко остановилась возле раскидистого, меланхоличного дерева.

— Видишь ту плакучую иву у развилки? — Аглая указала изящным пальцем на каскад зеленых ветвей, скорбно склонявшихся к самой траве. — Не поддавайся её сиротскому виду. На самом деле она работает главным бухгалтером в цветочном магазине на углу Пятой авеню. Очень строгая, принципиальная дама. Сводит дебет с кредитом исключительно по средам, путается в налогах на добавленную стоимость пыльцы, оттого, собственно, круглый год и плачет. Налоговая инспекция её обожает: взятки гусеницами не берет, отчеты сдает на бересте.

Кеша покорно и глубоко вздохнул, после чего понимающе кивнул. В здешней системе координат, где здравый смысл, очевидно, взял бессрочный отпуск без сохранения содержания, финансово грамотная флора выглядела явлением вполне заурядным. В конце концов, если деревья имеют право на самоопределение, почему бы им не заняться аудитом? Это в любом случае звучало куда убедительнее, чем утренние новости из его прошлого мира.

Они неторопливо пошли дальше и вскоре подошли к старому, подернутому ряской пруду. Водоем жил своей собственной, глубоко эпистолярной жизнью. Вместо банальных, шумных и вечно прожорливых уток по его зеркальной глади, тихо шурша крыльями, курсировали флотилии аккуратно сложенных бумажных самолетиков. Это были овеществленные, живые письма, отправленные бывшими жильцами города в туманное «никуда». Оказавшись в воде, они вели себя точь-в-точь как водоплавающая птица: они сбивались в стайки, испуганно шарахались от брошенных камушков и периодически чистили свои бумажные кили клювами-носами. Самые смелые оригами, завидев людей, доверчиво подплывали к самому берегу, шурша страницами в надежде получить на завтрак хотя бы крошку внимания или каплю свежих чернил.

Аглая присела на корточки у самой кромки воды. С поразительной ловкостью, выдававшей в ней бывалого ловца чужих секретов, она перехватила прямо на лету один особо пируэтный экземпляр, сложенный из плотной, слегка пожелтевшей от времени верже.

— Ну-ка, посмотрим, о чем грустили наши предшественники, — пробормотала она.

Развернув хрустящие крылья самолетика, Аглая углубилась в чтение убористых, каллиграфических строк, написанных фиолетовыми чернилами. Кеша с любопытством наблюдал за её лицом. Буквально за пару секунд её щеки стремительно залил густой, почти пунцовый румянец, плавно перешедший на кончики ушей. Она судорожно вздохнула и поспешно сложила лист обратно, едва не порвав крыло бумажного вестника. Судя по всему, бывшие жильцы города, покидая его пределы, оставляли после себя послания весьма недвусмысленного, пылкого и местами крайне анатомического содержания, к которым скромное воображение Аглаи явно не было готово.