Суд

Паника заполняла целиком. Колотило — тело превратилось в одну сплошную оголенную струну, вибрирующую от каждого шороха. Осознание: с таким обвинением ты самый последний в этой команде. Самый! Даже к насекомым относятся лучше в тюрьме, чем к насильникам детей. Я только ходил и повторял: «Что делать? Что делать? Что делать?» Присев на скамейку, решил наслаждаться, пока есть возможность, одиночеством. Чуть успокоился и вырубился.
Дэвид прыгал, приносил косточку и просил вновь кинуть. Радостно ворчал и лез целоваться. Обнимал его, чувствуя запах грязной шерсти. Он тяжело дышал, прижавшись ко мне.
Разбудил звук открывающейся двери. Клон вчерашнего Здоровяка отрезал:
— Собирайся.
— Куда меня?
— В ИВС поедем.
Это, скорее всего, на Захарьевской. Там фсбшная тюрьма и изолятор временного содержания Центрального района. Успокоился: ещё одна хотя бы спокойная ночь. Вывели, застегнув наручники за спиной. Посадили в задний отсек, расположенный как раз над колёсами. Трясло. Приходилось, уперевшись ногой в стену, амортизировать тряску. Ехали чёрт знает какой дорогой. И хотя на самом деле было пять минут езды, получилось — целые полчаса.
Остановились, и по звуку открывающихся каких-то больших железных дверей я понял: приехали. Я криво выполз. Большой, даже огромный двор-колодец. Кругом специализированные машины. Расхаживают очень крепкие менты с ****ец какими серьезными лицами. На меня — ноль внимания. Провели на первый этаж. Быстро оформили и подняли по петляющей лестнице наверх, где-то на четвёртый.
Огромный коридор, толстые непрозрачные с впаянной арматурой стекла. Справа — камеры. Тихо и спокойно. Сопровождающий открыл дверь-отсек, и я зашёл. Две шконки по стенам, стол с приваренной к нему скамейкой, умывальник, унитаз, полочки на стене. Светло-серый перемежается со светло-голубым. Не напрягает, но опустошает. Постирав носки, ложусь на матрас. С остервенением кутаюсь в одеяло — оказывается, я замёрз. Словно зародыш, преждевременно выкинутый матерью. Страшно и одиноко. Сжимается сердце и стучит пульс в ушах. Открыл глаза — оказывается, провалился в сон.
Из-за постоянного напряжения стирается грань между сном и явью. После такой дрёмы нет ощущения отдыха. Разбудила открывающаяся кормушка. Обед. Есть не хочется, но я беру. В сравнении с дежурной частью здесь глухая, дистиллированная тишина. Заставил себя поесть и стал шататься по камере. Поотжимался, снова умылся, лёг. Хотя бы сейчас меньше психоза. Закрыл глаза, натянул одеяло, стараясь найти в памяти что-нибудь весёлое и светлое. Что ещё?! Лязгает дверь, и у меня сразу же тяжело тянет сердце.
— Собирайся!
— Куда? — психуя, дрожащим голосом спрашиваю я.
— На суд. Меру изберут.
— Потом обратно?
— Нет. Потом уже в тюрьму. Давай, поднимайся. Через десять минут выходишь.
Закрыл дверь. Меня словно выскребли, как при аборте. Даже не дали отдохнуть, ублюдки. Теперь — подготовка. В тюрьме надо быть готовым к любому кругу преисподней. С таким обвинением — а моя статья носит название «Развратные действия в отношении несовершеннолетних» — не приходится надеяться ни на снисхождение сокамерников, ни на защиту ментов. Хотя к последним я никогда не обращался за помощью, и поэтому я совершенно не знал «безопасного места». Вполне можно было подойти в любой момент и попросить разместить меня отдельно. Но вместе с тем тюрьма — такая структура, где рано или поздно со всеми встречаешься. И те, кто видел, как ты клянчишь у ментов эту помощь, могут когда-нибудь на пересылке, в каком-нибудь «собачнике», тебе что-нибудь высказать по этому поводу.
А тогда... Зэки в своём большинстве кипят говном от собственной неустроенности, ущербности и невежества. Им только дай унизить кого-нибудь — желательно за такой косяк, в котором собственное рыльце в пушку. Тот, кто «ломится», обязательно будет растерзан по полной. У многих в прошлом есть подобный грешок.
________________________________________
В общем, я ехал в Смольнинский суд вместе с какими-то мутными пассажирами и старательно делал вид, что сплю. Так, мне казалось, у соседей будет меньше желания интересоваться мной. Но они и так были поглощены собственными заморочками. Один освободился лишь месяц назад и негодовал из-за случайного появления патруля ППС на месте преступления. Другой, хорошо одетый нахоленно не замечал никого вокруг, видимо был преисполнен значимости своего преступления. Третий, запущенный бомж, тупо уставившись в одну точку, меланхолично почёсывался, образовав вокруг себя тем самым свободную зону. Ещё две, скорее всего были подельниками, склонив головы близко-близко они перешёптывались, оглядываясь по сторонам.
В общем, я ехал в Смольнинский суд вместе с какими-то мутными пассажирами и старательно делал вид, что сплю. Так, мне казалось, у соседей будет меньше желания интересоваться мной. Но они и так были поглощены собственными заморочками.
Один освободился лишь месяц назад и негодовал из-за случайного появления патруля ППС на месте преступления. Другой, хорошо одетый, нахохленно не замечал никого вокруг — видимо, был преисполнен значимости своего преступления. Третий, запущенный бомж, тупо уставившись в одну точку, меланхолично почёсывался, образовав вокруг себя тем самым свободную зону. Ещё двое, скорее всего, были подельниками: склонив головы близко-близко, они перешёптывались, оглядываясь по сторонам.
Закончилась прямая дорога. Машина, кряхтя, завернула направо. «С Суворовского свернули на Моисеенко», — подумал я. Не ошибся. Ещё один поворот резкий налево – я уткнулся головой в улыбающегося мне бомжа. Остановка. Суд.
Минут двадцать нас держали в автозаке, пока конвой готовился к нашей высадке. Резко ухнула дверь.
— По одному выходим!
По очереди мы спустились в арку, ведущую во двор суда. Нас разбили по парам, пристегнув друг к другу наручниками, нанизав при этом ещё на единую железную проволоку весь строй. Провели по коридорам в очередной «собачник» и через лёгкий шмон рассадили по камерам.
Меня угораздило попасть с Нахоленным. Я занервничал — слишком независимо он себя держал. В камере тускло светила лампа у двери, возвращая в унылое самосозерцание. Сосед уткнулся в бумаги и, немного расслабившись, развалился. По его сосредоточенному изучению дурацкой бумажки «Постановление» мне показалось: он — обычный первоход, пытающийся сохранить лицо в этой ситуации.
— Есть надежда, что отпустят? — не выдержав тишины, спросил я.
Он поднял голову. И, глядя куда-то вбок, с ненавистью спросил меня:
— А это тебя за изнасилование девочки задержали?
Я опешил. «Расслабился, мудак... Куда ты лезешь!» — подумал я.
Я что-то промямлил про ошибку, про совпадение, стечение обстоятельств, но сосед не слушал, вернувшись к своим записям. Я дал себе клятву молчать.
Подняли меня через полчаса, последним. Судья быстро спросила данные и, выслушав мои «убийственные» доводы о необязательности заключения под стражу, не выходя из зала на перерыв, огласила:
— Меру пресечения избрать — арест.
И в очередной раз ещё одна маленькая деталька во мне отвалилась. Стало тяжело дышать.
— Руки! — равнодушно протянул мне наручники в клетку конвойный.
Тем же хороводом тащимся обратно