Воскресенье - День Обнуления

Воскресенье заявило о своих правах не банальным восходом солнца, а бесцеремонным демографическим давлением со стороны собственного интерьера. Иннокентий проснулся от того, что его одеяло стало подозрительно коротким, а потолок опустился так низко, словно вознамерился лично поцеловать его в лоб. На календаре значился День Обнуления — время, когда вселенная проводила генеральную уборку излишков бытия, безжалостно сжимая файлы реальности до архивного состояния.

Кеша попытался сесть, но комната вокруг него стремительно, с сухим щелканьем уменьшалась в размерах, напоминая картонную коробку, попавшую под гидравлический пресс. На его глазах громоздкий платяной шкаф из мореного дуба совершил поразительную метаморфозу: он свернулся в пространстве и превратился в крошечную деревянную коробочку для домино, из которой с тихим стуком вывалились миниатюрные Кешины носки размером с мушиное крыло.

Следом за шкафом пришла очередь спального места. Любимая полуторная кровать с хрустом сжала свои пружины, сплющилась и на глазах изумленного лаборанта пустоты обратилась в плоскую, глянцевую почтовую марку номиналом в три копейки, на которой был запечатлен силуэт спящего Пряникова. Кеша едва успел соскочить на пол, который к тому моменту уже сузился до размеров шахматной доски.

Стены неумолимо сдвигались со скоростью хорошо мотивированных спартанцев. Спасая свою физическую оболочку, Иннокентий бросился к единственному оставшемуся отверстию — форточке. Из-за пространственного перекоса законы геометрии окончательно сошли с ума: форточка, вопреки здравому смыслу, расширилась до размеров парадной дубовой двери, сохранив при этом прозрачное остекление и шпингалет. Кеша, не раздумывая, рыбкой выскочил в это стеклянное ушко и…

Вместо привычного падения на невидимый субботний тротуар он совершил мягкое приземление. Оглядевшись, Пряников обнаружил, что пространственные тиски исчезли, сменившись другой, не менее радикальной крайностью.

Вокруг него на миллиарды километров во все стороны раскинулось абсолютно пустое, девственно белое поле. Здесь не было ни травы, ни облаков, ни признаков цивилизации, ни даже пресловутых синих малиновых туманов. Мир обнулился до состояния чистого холста. Единственным материальным объектом на этом бесконечном полигоне небытия, прямо посреди белой травы, была одинокая, сиротливо торчащая из земли и вполне себе работающая евророзетка на 220 вольт с легким налетом офисной пыли. Из ее недр доносилось едва слышное, уютное домашнее гудение, намекающее на то, что даже у полного обнуления должен быть свой источник питания.

Иннокентий стоял посреди оглушительного белого безмолвия, задумчиво созерцая жужжащую евророзетку. Из одежды на лаборанте пустоты после утреннего пространственного коллапса остались лишь трусы в легкомысленную полоску и врожденное чувство долга, так что перспектива провести остаток Дня Обнуления в чистом поле его не на шутку тревожила.

Вдруг, примерно в трех шагах от розетки, прямо из абсолютной пустоты с тихим скрипом соткался новый объект. Это была одинокая деревянная дверь, выкрашенная облупившейся синей краской. У нее не было ни стен, ни косяков, ни фундамента — она просто гордо высилась посреди бесконечного поля, увенчанная покосившейся табличкой с надписью «Вход». С обратной стороны двери, естественно, не было ничего, кроме того же самого белого ничто.

Кеша, как человек с высшим лаборантским образованием, прекрасно понимал, что в данной ситуации игнорировать внезапную столярную фурнитуру было бы верхом невежливости. Он подошел и деликатно постучал костяшками пальцев по филенчатой поверхности.

За дверью послышалось отчетливое шарканье тапочек, щелкнул замок, и створка распахнулась. На пороге возник Степаныч. Еще в пятницу он числился главным инженером по аннигиляции и носил строгий халат, но сегодня, ввиду глобального обнуления, предстал в своем первозданном, не замутненном должностными инструкциями виде — как обыкновенный, благодушный старик в полинявшей морской тельняшке и семейных шортах. В руке он держал граненый стакан с недопитым чаем.

— О, Пряников, — без малейшего удивления оглядел гостя Степаныч. — А ты чего тут бродишь в нерабочем виде?

— Да вот, Степаныч, комната сжалась до размеров почтовой марки, форточка стала дверью... — Кеша растерянно развел руками. — А у вас тут что? Где весь город? Где Аглая, в конце концов?

Степаныч сочувственно вздохнул, звякнув ложечкой в стакане, и посмотрел на Иннокентия как на наивного первокурсника.

— Закрыто всё, парень. Чистый лист, не видишь, что ли? Реальность официально закрылась на генеральный переучет и инвентаризацию смыслов. Мы сейчас все излишки пространства в архив сдаем, а время на кассовый аппарат наматываем. Так что ловить здесь сегодня абсолютно нечего. Зайди, пожалуй, в понедельник. Если, конечно, Аркадий Палыч его обратно своей пуговицей не отменил.

С этими словами старик в тельняшке решительно шагнул из дверного проема к одинокой евророзетке, наклонился и с характерным щелчком выдернул из нее невидимую вилку главного питающего кабеля мироздания.

В ту же микросекунду розетка перестала уютно гудеть. Белое поле, синяя дверь, Степаныч со своим стаканом чая и сам пространственный континуум мгновенно схлопнулись. Вселенная Пятниц и Суббот аккуратно выключила иллюминацию, и всё вокруг Иннокентия погрузилось в абсолютную, бархатную и глубокомысленную тьму, в которой не было слышно даже шепота розовых слонов.

Бархатная тьма обнуления рассеялась так же внезапно, как и наступила, оставив после себя лишь легкий шлейф ментальной прохлады. Иннокентий моргнул и обнаружил, что его веки больше не транслируют фиолетовые помехи. Он открыл глаза.

Вокруг него раскинулся тихий, умиротворяющий вечер. Под ногами, вопреки всем опасениям, обнаружился самый настоящий, плотный и абсолютно серый асфальт городской набережной. Никаких левитирующих соседей в нижнем белье, никаких пиксельных штанов и, что самое отрадное, ни одного намека на микологическую комиссию в коридорах. Город выглядел вызывающе, почти пугающе... нормально. Небо имело классический закатный оттенок без малейшего привкуса лесной малины, а гравитация работала с точностью швейцарских часов, надежно удерживая Кешины ботинки на грешной земле.

Аглая стояла чуть поодаль, облокотившись на чугунный парапет. На ней был надет самый обыкновенный бежевый плащ, а в руках она рассеянно крутила вполне материальный, тканевый зонтик-трость. Ее прическа, хоть и оставалась безупречной, больше не претендовала на звание лучшей версии Кешиного затылка.

— Привет, — Аглая обернулась и тепло улыбнулась ему. — Ну что, Пряников, ты готов? Пойдем в парк? Погода чудесная, там сегодня на лужайке просто играют в бадминтон. Обычным воланом, представляешь?

Кеша застыл на месте, чувствуя себя лаборантом, у которого только что украли все результаты многолетних исследований пустоты.

— Погоди... — ошеломленно забормотал он, лихорадочно ощупывая свои карманы. — А как же... а как же грибы-проверяющие? А мешок сушеных обещаний? А костяная пуговицы Творца от пиджака Демиурга, которой Аркадий Палыч хотел аннулировать понедельники?! Она же у него в кулаке фиолетовым детонатором сработала!

Аглая на мгновение удивленно приподняла брови, а затем рассмеялась — чистым, звонким и совершенно обычным человеческим смехом, в котором не было ни грамма зазеркальной магии.

— Какая еще пуговица, Кеша? Какой Аркадий Палыч? Ты, наверное, просто перегрелся на солнце, пока ждал меня на этой лавочке. Мы же с тобой только вчера познакомились. Ну, помнишь, на автобусной остановке под дождем, когда ты еще так забавно выронил свой блокнот?

Иннокентий растерянно посмотрел на свои ладони. Они были плотными, теплыми и абсолютно трехмерными — никакого намека на формат JPEG. Трехдневная щетина на подбородке вела себя крайне дисциплинированно и кололась исключительно наружу, как ей и полагалось по законам биологии.

— Наверное, перегрелся... — тихо улыбнулся Кеша, чувствуя, как абсурдный калейдоскоп безумной недели окончательно уступает место уютной реальности теплого вечера. Он подошел ближе и заглянул в ее глаза. — Просто... понимаешь, Аглая, когда я тебя вчера впервые увидел, у меня в голове как будто мгновенно открылся целый научно-исследовательский институт. С аномалиями, приключениями и легким нарушением пространственного континуума.

Аглая задорно покачала головой, взяла его под руку, и они неторопливо пошли по направлению к парку. Впереди их ждало самое обычное, тихое и предсказуемое воскресенье — лучший день для того, чтобы начать одну очень настоящую историю.

Эпилог

В понедельник Иннокентий проснулся от самого банального, дребезжащего и оглушительного звона копеечного китайского будильника. Никаких пространственных всхлипов, никакого обратного хода времени. Будильник просто орал, сообщая, что наступило утро самого рядового рабочего дня. Понедельник, вопреки всем амбициозным планам Аркадия Палыча и тектоническим фиолетовым сдвигам, никто отменять не собирался. Он нагрянул строго по расписанию, неся с собой легкую меланхолию и неизбежность трудовой повинности.

Кеша натянул привычные, абсолютно трехмерные брюки, которые без лишних капризов признали объем его ног, и отправился на службу.

Здание научно-исследовательского института «ГИПЕРТИШЬ» (которое в Кешиных психоделических трипах расшифровывалось чуть ли не как Лаборатория Аннигиляции Вакуума, а на деле оказалось скучнейшим НИИ Геологии и Перспективных Технологий Изучения Шлейфовых Наносов) встретило его привычной тишиной. Серые бетонные стены были абсолютно непрозрачными, надежно скрывая частную жизнь сотрудников от посторонних глаз. Электронный турникет на проходной, не требуя никаких экзистенциальных исповедей или паролей задом наперед, пискнул и пропустил лаборанта внутрь без лишних вопросов.

На вахте, как и положено, восседал Степаныч. На нем не было тельняшки — он был облачен в казенный синий халат. Старик не выключал вселенную из розетки, а всего лишь сосредоточенно читал свежий выпуск газеты, периодически поправляя пальцем очки. Излишки реальности явно никто не сдавал в архив.

Кеша поднялся на свой этаж, зашел в лабораторию, где пахло не лесной малиной, а исключительно пылью и реактивами, и сел за рабочий стол. Он открыл толстый кожаный рабочий журнал, где ровными рядами должны были располагаться графики плотности осадочных пород. Иннокентий взял шариковую ручку, покрутил её в пальцах и, решительно проигнорировав все геологические формулы, размашисто написал на чистой странице:

«18:00. Встреча с Аглаей на набережной. Не забыть купить розы. Настоящие. Из цветочного киоска. Те, которые не умеют сводить дебет с кредитом, не сдают отчеты на бересте, а просто... чертовски приятно пахнут цветами».

Мир вокруг него окончательно потерял фиолетовые спецэффекты, перестал разговаривать ребусами и стал, если уж быть до конца честными, довольно серым, предсказуемым и скучным. Физика торжествовала по всем фронтам, а здравый смысл вернулся из бессрочного отпуска. Но, закрывая журнал, Иннокентий поймал себя на мысли, что эта банальная серость — самое прекрасное и удивительное, что случалось с ним за всю его жизнь. Потому что теперь в этом огромном, скучном и предсказуемом мире, подчиняющемся строгим законам Ньютона, совершенно точно была она. А значит, даже обычный бадминтон обещал стать началом чего-то абсолютно космического.