Проклятый лог

             Анна вышла из церкви. Вроде бы все прошло хорошо. И замечание от отца Устина выслушала лишь однажды, да и не так грубо в этот раз. Всего лишь «дурёха». Значит, она почти нигде не ошиблась. Да и не это главное, а то, что раскричалась Машка сразу, как только в воду опустили. И срезанный с ее головки клочок волос, залепленный в воск, не утонул в купели, а остался плавать на поверхности воды. Не зря, значит, направляясь в церковь, она в пеленку дольку чеснока сунула. Умничка!
             На улице было совсем не тепло. До лета еще далеко – только лишь восьмой день марта. Мария Семеновна, почувствовав личиком прохладу, наконец перестала кричать. Родилась она только вчера и совсем не понимала, что происходит вокруг. Анна покрепче прижала кроху, закутанную в пеленку и полушубок, и уверенно зашагала в сторону хаты.
             Теперь она трижды мать. Конечно, крестная. Впервые девушка стала восприемницей в девять лет, затем в двенадцать, и вот теперь ей пятнадцать. С сегодняшнего дня она будет молиться еще и за дочку тётки Пелагеи. Но сейчас, совершая этот небольшой переход сквозь село с ребенком в руках, Анна думала про другую мать – родную. Как же она оставит ее одну? Как скоро это будет? В следующем году девице исполнится шестнадцать лет, а ведь ее саму мать родила в семнадцать! Да и Мишка Иванов кругами бродит, обхаживает. Говорят, свататься надумывает. А она бы очень хотела уже своё дитятко, не только крестников! Правда, при этом и страшно, конечно. Очень страшно! Как жизнь пойдет в новом доме? А главное – каково это, рожать? Как вот Поля родила эту Машку? Как она выдержала и не померла? Шура, вон, жена дяди Вани, померла при родах в том году.
             Варвара Григорьевна Лобанова, мать Анны, конечно, совсем одна не останется, когда выдаст дочь замуж. В их Адвокатовке живут и братья Варвары, и сестры недалеко замуж отданы. Да и отец ее, Григорий Моисеевич Великжанин, дай бог ему долгих лет, живет тут же. От родни умершего мужа тоже поддержка есть: свёкр Наум Никитич и деверь Петр не забывают. Анна это понимала, но все равно переживала.
             Наконец они подошли к хате: девушка с крохой в руках, да Машкин крёстный Яков Филипыч. Все это время он был рядом, однако юная и деловитая Лобанова будто не замечала его. Ребенка в руки ему вообще не давала. Яков, которому было около сорока лет, лишь посмеивался над девчушкой да не влезал в эти бабьи дела. Роль свою он выполнил: где надо – стоял, что надо – сказал. Были с ними и еще всякие тётки, но Анна не то, что прикоснуться к Машке – ближе, чем на два шага подойти никому не позволяла, испепеляя окружающих взглядом и поджимая губы. Никто и не пытался посягнуть на дитя, зная характер девушки. Да и сглазить остерегались. А уж как Анна того боялась!
             Дверь в избу уже была распахнута, а за порогом стояла бледная двадцатилетняя Пелагея. Тяжело ей было: только вчера она разрешилась, слаба еще была. Но и полежать отказывалась, пока шли крестины. В церкви, разумеется, «нечистой» присутствовать было запрещено: надобно ждать сорок дней после родов, затем «очистительную молитву» читать. Иначе в храм божий женщине не зайти. Хлопотать же по застолью и без нее баб полный дом набрался. Вот и стояла молодая мать у двери все это время.
             Для будущей «мохнатой», то есть богатой, жизни новорожденного на пороге избы уже лежала густым мехом вверх шуба. Туда Аня и положила девочку, встав на колени. Проносить через порог было нельзя, передавать в руки – тоже. Мать опустилась и взяла ребенка с предела. Все зашли в хату. Дитя показали гостям и сразу спрятали. Дальше властвовала повитуха, которая, конечно же, была главной на этом празднике. Она наварила крестильной каши, которую гостям необходимо было выкупать, да непременно каждому съесть свою долю. Каша была густая и сладкая, молочная и с маслом. Деньги, что пойдут «на обмывание ножек» младенцу, складывали в чашку. На столе также были пироги и пиво, которое наварили женщины, хоть и запрещены были хмельные напитки на время войны.
             Отцу ребенка была сварена «особая» каша – пересоленная, с горчицей и хреном. Познать должен мужик несладкую долю женщины, что в муках рожала ему дитя! Каша называлась «поцелуйная», а обряд «потрава». Однако можно было до конца не доедать, а откупиться от повитухи деньгами. Ошнуров Семен Павлович, отец Марии, с удовольствием бы съел всю чашку той каши, она даже была бы ему была сладка. Но он не мог. В тот момент Семен находился в окопе, отбивал атаки немцев у реки Неман в Восточной Пруссии. Потому ту кашу, под смех присутствующих, пришлось есть посаженому отцу – Ошнурову Якову Ивановичу, дядьке Семена.
             Пока шло веселье, две матери – родившая и крестная – хлопотали с ребенком на полатях, закрывшись занавеской. Машу раскутали. Она была в красиво вышитой ризе, которую, как и положено было восприемнице, сладила своими руками лично Аня. Простой медный крестик девочке купил крестный. Он же расплатился со священником яйцами, хлебом и маслом. И конечно – пятьдесят копеек за крещение да семьдесят пять за метрическую выпись. Сумма та была чувствительна для крестьянина. К слову, крестик обошелся всего в пять копеек. Пелагея наконец кормила голодного ребенка, который слишком долго не чуял запах матери, не слышал ее голос. Несмотря на шум за занавеской, ослабевшая Пелагея почти сразу уснула. Тревоги отступили, ведь дитятко вновь было у нее в руках. Первенец. Наевшись, уснула и Маша, которой по ее возрасту и было положено лишь есть да спать.
             Аня сидела рядом и не решалась слезть с полатей, чтобы не потревожить Полю. Да и помощь в бабьем куту не требовалась: там и без того не разойтись было. Потому она просто любовалась этим мимолетным материнским счастьем. И конечно мечтала. Так и уснула сама.
             Когда Анна проснулась, то в избе уже было не так громко, почти тихо. Несколько голосов вели разговор. Она не знала, сколько проспала, но поняла, что большинство гостей уже разошлись и осталась только самая близкая родня. Поля спала, Маша тоже. Никто не потревожил их за все это время. Анна тихонько отодвинула занавеску, слезла с полатей, а затем вновь спрятала спящих.
             За столом шёл широкий вятский водохлёб с жареными посикунчиками. Среди чаёвников была её мать, тётки да их дочери. Совсем молодые парни уже сбежали продолжать веселье на реке, среднего возраста мужчин на селе в принципе было не сыскать по причине войны, а из старшего поколения остались застольничать лишь Григорий Великжанин да Яков Ошнуров. Они-то и травили байки и страшилки на радость девкам. Аня тоже любила послушать истории, потому подошла ближе и устроилась на скамье рядом с матерью.
             Дед Григорий как раз закончил рассказ про то, как пятнадцать лет назад в Нагадаке некоего Атаева мельничным водяным колесом задавило. Женщины охали да крестились. Аня уже не раз слышала эту историю. Обсуждение войны состоялось нескольким ранее, это она проспала. Впрочем, все эти «Австро-Венгрии» и «Сербии» ей были совсем непонятны. Говорили, конечно же, и про Вятку, что «всему богатству матка». На том и сошлись.
             И тут слово взял Яков Иванович, который обратил внимание на появление Анны.
             – Григорий, лико, твоя любимая внучка отоспалась! Как ты там про нее говариваешь? Вятская девка словно запевка: глазом востра, умом быстра! Оделась-то как баско, глянь! Невеста!
             – Лобанова, – уже напрямую обратился он к ней – Твой-то дед, слышь, в наши края не боле пятнадцати годов как приехал. А мы, Ошнуровы, ужо лет тридцать тут живём, почитай, с самой воли. Вот и вспомнил я случай, для тебя его сберёг, что со мной приключился в год семьдесят девятый али восьмидесятый, значит, в прошлом веке.
             «Тадысь в усадьбе Осипова, не этого, а того, еще евонного батьки, так вот в той усадьбе, что была на вашем хуторе Никольском, Адвокатовка нонеча, временно проживал земский начальник участка нашего, уж не помню фамилию, Карташевский, кажись. Через него мы ладили переселенческие бумаги. Бывало, что к нему заезжал становой приставал и полицейский урядник. Это уж удача была, ведь ежели нужна их подпись, то одного ищи в Макарове, а другого — в Курзюме. А попробуй-ка чиновника застать! А если и застал, то верно ли, что попадешь в приемный час? Оттого и ладно, коли могошь двух зайцев разом убить!
             Вот раз как-то, в один день, прознали в деревне, что урядник к Карташёвскому приехал. Да только слух-то дошёл поздновато, уж после обеда.
             А пути в ваш хутор два. Первый – дорога на Нагадак, но не прям до него, а прежде повернуть на Утеймуллино, это вёрст двадцать, не меньше. Там можно было и на лошади с телегой проехать. Только лошадь-то не у каждого была, а у кого и была – та на пашне работала. Второй путь – тропка узкая башкирская, напрямую через лес, верст семь али и того меньше. В общем, хоть так, хоть эдак – бродили. А раз бродить, то тропой. Она короче, пусть и опаснее. Лес был дикий и густой, не то, что нонеча. Зверя всякого полно было. Да и не только зверя, поговаривали... Но некогда мужику гулять вкружную, обходя чащу, у него дел полно по хозяйству. Летний день год кормит! Лес валили, избы ставили, городили околицы. Вятский мужик спать не обвык! Вот и ходили все короткой башкирской тропой. Правда, бывали случаи, что кого-то зверь задрал, а кто-то и сгинул безвестно…
             Нонче-то вы ходите отсюда в Адвокатовку примерно той же тропой, да не прямо той, а чуть в сторону дорожка-то проложена, чтоб, значит, все овраги миновать. Длиннее малость выходит, зато ровно — там хоть верхом на лошади, хоть на телеге. Это уж и не тропа вовсе. А в наше-то время путь шёл извилисто, через бурелом да чащу.
             И вот в тот день велит отец Пашке, будущему деду Машки, за которую я нынче поцелуйную кашу ел, ступать на хутор и бумаги сладить, раз урядник приехал. Ну и мне выпало итить со старшим братом. Понимали мы с ним, что не шибко здорово это, что к вечеру дело, что стемнеет скоро. Да кто с отцом-то спорить будет? К тому же мы вятские – ребята хватские: на авось и хлеб сеем! А тут лихое дело – вдвойне заманчиво!
             Позвали с собой знакомца нашего из Тюкуня. Ахметсадык, башкир-то, был постарше Пашки лет на пять, годов тридцать ему уж было – матёрый мужик. Сказывал, что тропу эту знат как свою старшу жену. Заплатили, конечно, что уж. Иначе зачем оно ему?
             Собирались мы быстрее, чем я тут сказываю. Взяли топорики, рогатину да огниво – спички-то перевелись тогда. Бодро вышли из Александровки, и вот уж бредём по лесу. Тропа была узкая, извилистая, свет помаленьку меркнул. То ли это солнце опускалось, то ли ветви над нами смыкались? Ахметсадык молчалив был, да и по-нашему худо говорил.
             Сейчас-то, Аннушка, каждый в вашей Адвокатовке знат сказ про проклятый лог, что меж деревней и лесом. Что когда-то там был ровный участок, но однажды земля разверзлась и поглотила проезжавшую бричку вместе с бариным, барыней, извозчиком да лошадьми. А мы тогда про это слыхом не слыхивали. Да и что нам, мужикам, бабьи сказки?
             Шли мы долго. Шибче привычного. Паша нет-нет да и пытал Ахмета: уж не заплутали, мол? А башкирин только зыркал да рыкался. А нам такой провожатый зачем? Будто мы, вятские, сами по лесу наугад ходить не умеем! Чай, не впервой!
             Вот, наконец, из лесу-то вышли. Да не там, где чаяли, а с другой сторонки. Глядь – лог перед нами, а за ним уж и хаты Никольского видать. Осталось-то всего только пересечь просеки оврага. Но тут Ахметсадык застыл да побелел ликом. Глаза евонные стали не хуже моих плошек, широкие и круглые, будто и не тюрок он! И шепчет только: «Шурале!».
             Я пригляделся: внизу-то лога будто фигура маячит, да не разберёшь – смеркаться уж стало, да и редколесье в чащу переходит. Павел тоже смекнул – есть там что-то! А росту-то в ней, чай, аршина три, а то и все четыре! Стоим мы, дух затаили. Потом глядь – пропало оно. Я и говорю: пойдём, мол, через лог, мало ли что привиделось? Вятский-то глазам не верит: пощупать надо! А башкирин ни в какую. Ну, пошли мы по краю, кругом лог обходить. Молча идём, боимся слово молвить – ведь эхо-то по логу летает, то тише, то громче, а то и вовсе в хрип да визг переходит. Страху натерпелись! И никак нам круг тот не закончить – будто лихо нас держит, чтоб напрямик пошли. Всю ночь шли, а как рассвело – только тогда и выбрались.
             Обессиленные, под крики петухов, мы зашли на хутор. Тут башкир-то наш и сказывает: мол, сбило его с пути Шурале, водило нас по лесу, кружило. И байку про барина, про лог-то этот, поведал. У них, в деревне, сэсэн ихний – по-нашему, сказитель-песельник – этот кубаир, то бишь сказание, частенько поёт, как в Тюкуне сабантуй гуляют. Еще Ахметсадык рассудил, что смогли мы выйти на хутор лишь благодаря рассвету, дескать, солнце развеяло чары-то.
             Ох и досталось нам тогда от батьки! За то, что дело не сладили, что пропали невесть где! И конечно, никто не поверил нашим россказням про лешего. И про лог проклятый батька слушать не захотел. Да ещё и башкир деньги нам не вернул: мол, через лес провёл, а такой уговор и был. А ведь монеты-то мы у батьки брали!».
             Рассказывая историю, Яков Иванович все посматривал на Анну, которая минутами холодела, терялась, а иногда и вовсе загадочно улыбалась. Когда же дед закончил, она тут же нашлась, вновь приняв свой привычный, так ей идущий дерзкий образ. История всем понравилась.
             Далее вновь слово взял Григорий Моисеевич да начал было рассказывать про Старый Куганак, как вдруг явился Лобанов Василий. Парень пятнадцати лет пришел за своей двоюродной сестрой. Вечер уже был поздний, мать Анны собиралась остаться, чтобы помочь с малышкой, а вот Анне там ночевать было нельзя. Ведь и в своем доме забот полно: надо встать до рассвета, покормить скотинку, убрать за ними, натаскать воды в избу, в огороде прополоть сорняк, перевернуть сено в валках. Да мало ли дел? Вставать позже солнца – неприлично для девушки. Чем раньше она встанет, тем скорее сделает это, и не только это. И тем больше времени у нее останется на рукоделие. Ведь скоро замуж. Потому она и желала ночевать у дядьки Петра, откуда утром до их избенки рукой подать. А ежели она проснется в Александровке – что она успеет? Вот и просила Варвара своего деверя, чтобы тот сына прислал за Аней.
             Хоть девушка и ждала появления брата, однако все равно вспыхнула, наконец увидев его. Все потому, что знала точно: явился он не один, с ним адвокатовские парни. А среди них, разумеется, его друг Мишка Иванов. Покидая застолье, Анна спросила деда Якова: «Так был там леший аль нет?». На что Ошнуров ответил: «А кто ж его знат?».
             Так, под охраной брата и четверых его друзей, Лобанова вышла из Александровки в сторону Адвокатовки. Конечно, это была не та тропа, которой шел Яков Иванович в тысяча восемьсот семьдесят девятом году, однако лес был тот же, и девушка с опаской поглядывала во мрак по обе стороны дороги. Иногда, украдкой, она бросала взгляд и на Мишку. Парни болтали о своем и громко смеялись. Было видно, что никто из них ни о чем не переживал.
             Наконец они вышли к Адвокатовке и подошли к деревенской ограде. Анна остановилась. Мутная луна слабо освещала лес и окрестности. В той стороне, где должен был лежать лог, глаз различал лишь очертания движимых ветром верхушек деревьев на фоне чуть более светлого неба, а ниже, между лесом и деревней, – вытянутое большое пятно кромешной бездонной тьмы.
             Звуки леса и лай деревенских собак затихли, когда Лобанова зашла в избу. Приветливая тетка Настасья, которую в деревне все звали «Петрованиха» – по имени мужа, держала на руках маленького Ваню. Аню тут же схватили сестры Таня и Надя и утащили за занавеску в дальний девичий угол. Им непременно надо было знать во всех деталях, как же прошло крещение? Разумеется, надо обсудить и Мишку! Провожал? Что сказал? А еще неплохо бы дождаться Ваську, который правда придет только под утро, да выспросить у него: друже расспрашивал про нее?
             «Трижды мать» поняла, что сегодня она не поспит.
             Кроме того, сестры были уверенны, и не сомневались они в том ни минуточки, что в ближайший год или два Анна непременно пойдет под венец. Потому девятилетняя Надя слезно просила выбрать именно ее восприемницей, когда девушка наконец родит своё собственное дитя.