Из дневниковых набросков

1943 год. Деревня Берёзовка.

Мы с братом Петькой сидели на завалинке и чинили сети — батядед учил нас этому делу ещё до войны. Руки у него были золотые: и забор починить, и лодку залатать, и сказку на ночь рассказать так, что дух захватывало.

— Смотри, Ванька, — батядед показывал, как вязать узел, — дело любое надо делать с душой. Война или мир — работа человека кормит, силу даёт.

Петька, мой младший брат, внимательно следил за его руками:
— А на фронте тоже узлы нужны?
— И там нужны, — улыбался батядед. — Да только другие. Там главное — друг друга не бросать.

В тот день почтальон принёс письмо. Батядед развернул листок, прочитал — и лицо его стало каменным.
— Забирают, — тихо сказал он. — Завтра утром — на сборный пункт.

Петька шмыгнул носом, но смолчал. А я почувствовал, как внутри всё сжалось. Батядед — наш щит, наша опора. Кто теперь будет учить нас жизни?

Утром вся деревня собралась у сельсовета. Женщины плакали, дети жались к матерям. Батядед обнял нас по очереди:
— Вы теперь за старших, — сказал он мне. — Береги брата. Учи его всему, что я вас учил. И помните: сила — в правде и в родстве.

Он отдал мне старый нож — тот самый, с которым ходил на охоту:
— На память. И чтобы помнил: семья — это крепость.

После его ухода мы с Петькой стали взрослее на десять лет за один месяц. Я взял на себя хозяйство: колол дрова, носил воду, чинил крышу. Петька помогал, как мог, — таскал щепки, кормил кур, собирал ягоды.

Однажды, когда мы с братом ворошили сено на сеновале, Петька вдруг замер:
— Вань, а если его убьют?

Я замер. Этот вопрос жил во мне с того самого дня, но я гнал его прочь.
— Не убьют, — твёрдо сказал я. — Батядед крепкий. Он вернётся. А пока мы должны быть достойными его.

Осенью к нам заглянула соседка, тётя Марфа:
— Слыхала я, — сказала она, — что наши на Запад пошли. Может, и ваш батядед там, бьёт фашистов. Держитесь, ребята.

Мы держались. Петька вырос быстро — уже сам мог нарубить дров, а я научил его рыбачить и ставить силки. Каждое утро мы начинали с работы, как учил батядед, и каждый вечер, перед сном, вспоминали его слова.

Весной 45;го, в тот самый день, когда зацвели яблони у нашего дома, мы с Петькой копали огород. Вдруг Петька выпрямился и замер, вслушиваясь.
— Вань… — прошептал он. — Шаги.

Я обернулся. По дороге, прихрамывая, шёл человек в потрёпанной шинели. Но я узнал его сразу — по походке, по тому, как он поправлял шапку, по улыбке, которая появилась на его лице, когда он увидел нас.

— Батядед! — закричал Петька и бросился вперёд.

Я побежал следом. Мы вцепились в него с двух сторон, обняли так крепко, как будто боялись, что он снова исчезнет.

— Ну, ну, — он гладил нас по головам. — Вижу, молодцы. Выросли. Настоящие мужики.

— Мы ждали, — выдохнул Петька. — Всё ждали.
— Я знал, — батядед улыбнулся. — Потому и вернулся. А вы — молодцы. Вижу, не подвели.

Вечером мы сидели втроём у печки. Батядед рассказывал о войне, о друзьях, о том, как мечтал вернуться домой. Петька слушал, раскрыв рот, а я смотрел на них обоих и понимал: мы — семья. И пока мы вместе, никакая беда нам не страшна.

Батядед достал из мешка небольшой деревянный кораблик:
— Это я в окопах вырезал, — сказал он. — Думал о вас — и резал. Пусть будет у вас. На память о том, что даже в самое тёмное время надо помнить о доме.

Петька взял кораблик, провёл пальцем по гладкой поверхности.
— Будем хранить, — серьёзно сказал он.
— Будем, — подтвердил я.

За окном шумел весенний ветер, в печке потрескивали дрова, а в доме царили тепло, мир и радость возвращения.