Юнус

   Я сошёл на бетон остановки. Дверцы троллейбуса, скрипнув, схлопнулись за моей спиной, и он, мягко загудев электромотором, покатил дальше. Эту остановку, в черте города, окружает большой пустырь, а построили её, по всей вероятности, согласно какому-то генеральному плану, по которому в будущем пустырь будет застроен. Но пока только я хожу по его колдобинам и, преодолевая все  неровности, постепенно взбираюсь на взгорок, представляющий собой глиняную насыпь, закостенелую от времени и тянущуюся хребтом в сторону депо.
  Без единой травинки он исходил жаром, накопленным от солнца, которое немногим перевалило зенит. С его верха открывается вид на огромное волнистое озеро зелени — это макушки разнообразных плодовых и обычных деревьев частной, одноэтажной застройки старого города. Не видно ни крыш, ни печных труб, только зелень листвы, радующая глаз, в этом жарком, сухом и пыльном климате Средней Азии.
   Налюбовавшись этой волнообразной красотой, спускаюсь со взгорка и, перейдя грунтовую дорогу, вхожу в тупиковый проулок.
Узкий, разве что мотоцикл с коляской уместится, вытянутый метров на пятьдесят и слегка изогнутый в середине, он имеет три двустворчатые двери трёх домовладельцев, живущих по соседству. Две в середине — напротив друг друга и третья в самом торце — смотрит  в проулок. Сам проулок слеплен из стен разнообразных строений. Здесь и глухие стены домов, определяющиеся по высоте строения, стены кухонь (строящихся обособленно), сараев, соединяющих их дувалов1. Ни каких окон, сплошная монолитная стена, затёртая глиной с поблёскивающими в ней вкраплениями соломенной сечки: видимо хозяева решили сэкономить на отделке. Да и кого здесь удивлять гладкостью и белизной оштукатуренных стен?
  Зато под ногами бетон — весь проулок забетонирован, что необычно и дорого для частного домовладения. Уложенный и разглаженный совковыми лопатами, он имеет вдоль всей своей длины посередине канавку для сбора дождевых вод. С уклоном проулка она ускользает в трубу под порогом третьей двери. Куда далее утекают воды — загадка. Да и сам проулок таинственен. Сколько раз я бывал здесь, но ни разу ни одна дверь не открывалась, не закрывалась. Лишь единожды за дверью, что напротив дядиной, я слышал детский смех.
  Я жму кнопку дверного звонка, по привычке настраиваясь на продолжительное ожидание, но неожиданно дверь сразу  распахивается. Второй неожиданностью было то, что дверь открыла не тётя (в это время дня все мужчины на работе), а мой двоюродный брат Юнус. Увидев меня, он расплылся в улыбке и вместо приветствия выпалил: «Ты! Как хорошо, что ты приехал. Поможешь мне зарезать барана». Это окончательно обескуражило меня, и я вспылил: «Ты с ума сошёл! Я даже курицы не зарезал!»

  Кур резала мама, а я только удерживал их, помогая ей. Был я тогда школьником. Как-то подрезанная шея выскользнула из маминой руки и обрызгала мои руки кровью. Это, конечно, запомнилось.

  Улыбка исчезла, голова Юнуса слегка поникла, и он посторонился в узком проходе, давая мне  пройти. Юнус младше меня, а в Азии младшие не вправе спорить со старшими или переубеждать их. Конечно, не во всех случаях, случаются и жаркие споры и даже драки.
 Мне стало неловко за свою горячность и я, закрывая за собой дверь на крючок, поспешно заявил: « Хорошо, хорошо. Чем смогу, помогу». Юнус улыбнулся и, мотнув головой: За мной, —  устремился  по проходу.
   Идя за ним, я ожидал, что он свернёт налево. Там, за родительским домом, душевая с дровяным титаном и ванной. В её раздевалке, на вешалке немного старой, поношенной одежды, которую мы одеваем выполняя «грязные» работы по хозяйству. Но Юнус пошёл прямо, мимо кухни, и стал сворачивать направо в сад. Я  хотел было окликнуть его — на мне всё же не старые джинсы и свежая рубаха, а резать собираемся не то что курицу — целого барана! Но тут меня осенило — розыгрыш!
   Вся мозаика «неожиданностей» сложилась в стройную картину. Ну конечно розыгрыш! Меня заприметили ещё когда я любовался зелёными шапками деревьев и решили устроить весь этот «цирк». Сегодня какое-то событие, а там в саду, на топчане2, за праздничным дастарханом3 мои дяди и двоюродные братья. Они все замерли в предвкушении увидеть мою кислую физиономию.
  «Ишь ты, резчик нашёлся», — повеселев, думал я о Юнусе, ускоряя шаг. Но… топчан пуст, а в глубине сада, привязанная к стволу яблони замерла, глядя на нас, овца. Рядом чурбак с воткнутыми в него топориком и ножом.
  Я отслужил срочную службу и даже кое-что повидал, но тут, от одного вида этой застывшей с клоком сена в пасти овцы, у меня «засосало под ложечкой». Я догоняю Юнуса, стараясь глядеть в его спину.         
  Юнус спешит, никаких секундных раздумий. Вот он у дерева, отвязывает овцу, опускается перед ней на колени и концами верёвки связывает ей попарно ноги. Затем упирается  в её бок лбом и дёргает за связанные ноги на себя. Овца падает и бьёт спутанными ногами по траве пытаясь встать. Я отвожу взгляд, но успеваю заметить как Юнус молитвенно складывает ладони. Увидев это, с облегчением  опускаюсь на колени, упираюсь в них ладонями и взглядом.
  Юнус затараторил обращение к Всевышнему с просьбой простить его за то, что сейчас он отнимет жизнь у этого невинного животного. С первыми же словами овца вдруг затихла. Поднимаю взгляд — она неподвижно лежит на боку, её чёрное, полированное яблоко глаза замерло, видимо, найдя в кроне яблони кусочек бледно-голубого, пыльного неба.
  Юнус умолк и его рука потянулась к ножу. Я склонил голову, упираясь подбородком в грудь. Слышно как забилось тело, ещё и ещё, а потом затихло. Поднимаю взгляд — Юнус развязывает верёвки, затем перевязывает их по другому: один конец к одной задней ноге, другой конец к другой. Верёвка длинная, скомкав, он перебрасывает её через высокий сук яблони, говорит: «Будешь тянуть». Я в стою, и мы вдвоем: он приподнимает тушу, а я выбираю слабину, поднимаем её на нужную высоту. Юнус забирает у меня натянутую верёвку и привязывает её к коротко опиленному суку у самого комля яблони.

  За садом, в доме моих родителей, я ухаживал с десяти лет. С приездом к нам дедушки, который и сказал мне, что деревьям нужен уход. В библиотеке папы мы нашли справочник по садоводству и согласно рисункам и рекомендациям из него, вместе учились правилам ухода за деревьями.
 Весной мы с мамой опрыскивали сад. Накачивала и переносила по саду тяжёлый двадцатилитровый опрыскиватель, да и опрыскивала — мама. Я лишь следил за исправным состоянием удилища и  чисткой форсунок. На мне была обрезкой ветвей, свечей, сжигание ловчих поясов и осенней листвы, а также установка подпорок под перегруженные плодами ветви. Сад посаженый папой и помогавший  нам выжить — погибнет, но это другая история.

  Сук почти отполирован, видимо, им пользуются не впервые, толщина его с черенок лопаты. И я не представляю, сколько нужно было сил и терпения хозяину этого сада, чтобы вырастить этот вечно мешающий, горизонтально растущий, сук? И, конечно, я поражён прозорливостью хозяина, хотя, возможно, что это простое совпадение. Пока я был погружён в размышления, Юнус почти снял шкуру с овцы.
  По тропинке к нам идёт мама Юнуса, держа перед собой несколько, сложенных друг в друга тазиков с возвышающейся из них пачкой соли. Ставит их на травку. Мы здороваемся. Тётя интересуется здоровьем моей мамы, её делами, затем моими делами и, что-то сказав Юнусу, уходит. Юнус владеет тремя языками: маминым — таджикским, папиным — узбекским и русским.
  Шкура снята, обильно обработана солью, сложена и убрана.
Юнус расставляет тазики. Один из них, медный, настолько измят, что впору его выбросить, но в те давние времена вещи, пришедшие в негодность, просто так не выбрасывались. Рачительный хозяин или хозяйка придумывали им новое использование. Да и мусорных баков в те времена не существовало, в  общественных местах устанавливались урны.

   Мне было лет десять, когда из России к нам с мамой приехал дедушка. По приезде, осмотрев наше хозяйство, он в первую очередь принялся рыть яму на границе сада. А я мечтал о хаузе4, в котором развёл бы рыбок гамбузий5. Дедушка был строг и мало разговорчив. Спросить его, что он роет, у меня не хватило смелости, поэтому я помчался в дом к маме.
- А что роет дедушка?
- Яму под мусор — недовольно ответила мама. А доставалось от дедушки не только мне.
- Под какой? — удивился и одновременно расстроился я.
- Сама не знаю.
  Лет пять приезжал на лето дедушка, привозя с собой моего двоюродного брата, и дважды с бабушкой. За это время он кое-чему меня научил, но потом, по состоянию здоровья, перестал приезжать в наше «пекло», как говаривала бабушка. Пустая яма поросла травой, а, демобилизовавшись из армии, я посадил в ней урюковое6 дерево.

  Юнус аккуратно распарывает брюхо. Тут он заговорил, стал объяснять, что, из извлекаемых внутренностей, не годится в пищу человеку. Всё это летело в измятый таз. Мне запомнились вырезанные лимфоузлы.
  Наконец, с этим покончено и по команде Юнуса, я приспускаю тушу. Он подставляет под неё чурбак и удерживает её,  давая мне взяться по-другому. Теперь я держу тушу за задние ноги, словно садовую, одноколёсную тачку и по командам поворачиваю её на чурбаке то так, то эдак. Юнус помогает мне свободной рукой и скользящими ударами топорика отсекает, по известным ему правилам, куски баранины.
  К нам по тропинке, снова идёт тётя, неся поднос с несколькими газетами на нём. Что-то говорит Юнусу и он рубит небольшие порционные куски. Тётя складывает их по два кусочка, заворачивает в газету. Когда на подносе оказывается пять-шесть свёртков, она уходит.
  Но вот всё окончено, тазики относятся к стене кухни, чурбак чистится, посыпается солью, всё убирается. Мы моем руки во дворе под гусаком водопроводного крана. Юнус предлагает мне прокатиться с ним, развести мясо. Я соглашаюсь, забираю поднос со свёртками и иду в гараж.
  Жигули неторопливо едут по густо затенённым деревьями улицам. Первая остановка у дома нашей родной тёти. Юнус спрашивает, пойду ли я с ним. Я изображаю муки на лице и отрицательно качаю головой.

   Пойти — это значит остаться. Тётя будет угощать меня чаем со сладостями. Будет неторопливо расспрашивать (у неё красивый тембр голоса) о маме, о её здоровье, делах. Затем так же о моей сестре, ну и, конечно, о моих делах-успехах. 
   Ей скучно, дети выросли, внуки, наверное, бывают только по выходным дням. Телевидение в то время транслировало только три канала: «Москва», «Душанбе» и «Ташкент». Передачи начинались в шесть часов вечера и заканчивались в двенадцать, а тут — живая душа.
  В  свою очередь, мне тоже нужно поинтересоваться делами-успехами тётиных детей — моих двоюродных братьев и сестер. Но я запоминаю имена только тех, с кем долго общаюсь. А у тёти пятеро детей, если не ошибаюсь, будут неловкие паузы.
   Юнус возвращается, и мы едем дальше. Недалеко дом одного из его старших братьев. Он заносит свёрток и туда, а затем мы едем в город.       Но вот на подносе остался последний свёрток, машина останавливается, Юнус выходит и тут-же заглядывает в неё, на лице улыбка.
  - Пойдёшь со мной?
  - Зачем? — недоумеваю я.
  - На лифте покатаемся, —  широко улыбаясь, сообщает он.
  Я выскакиваю из машины, ведь я ещё ни разу не ездил в лифте.
   Таджикистан — это зона девятибалльных землетрясений. И долгое время здесь не строились высотные здания. Но, видимо, архитекторы  привнесли в конструкцию высотных зданий что-то, позволяющее противостоять землетрясениям. И началось строительство девятиэтажных жилых домов.
   Мы входим в подъезд, Юнус демонстративно нажимает кнопку вызова лифта. Где-то загудел электромотор и мы, в ожидании, улыбаемся друг другу, как дети. Приехал лифт, мы вошли, Юнус нажимает нужную кнопку, пол дрогнул и лифт повёз нас. Нет никакого ощущения — куда? — вверх или вниз. Но маленькое счастье, что не надо идти ногами, что мы чуть-ли не пионеры в области катания на лифте, доставляет нам удовольствие. Свёрток передан, мы возвращаемся в лифт, я тянусь к кнопкам но Юнус перехватывает мою руку и жмёт на кнопку девятого этажа. Там он ведёт меня к высокому окну и из него мы любуемся вечерним городом.
  Мы едем домой. Я, опираясь на локоть, прилёг на заднем сидении и с какой-то грустью погрузился в воспоминания. Юнус крутит баранку, поглядывает по сторонам, наблюдая за соседними машинами. На перекрёстках, в ожидании зелёного света светофора, приподнимается в кресле, чтобы отыскать  в  зеркале заднего вида меня и подмигнуть глазом. Он рад, что приехал я, что всё так удачно сложилось, и что нас ждёт вкусный ужин.
  Я же, поглядывая на его тюбитейку, на улыбающиеся глаза в зеркале заднего вида, пытаюсь вспомнить его в наших детских играх. Тихий и неприметный. Как-то узнав, что он закончил техникум, в отличии от сестры и братьев, получивших высшее образование, я подумал: самый младший — самый слабый. Но позже узнал, что техникум связан с химией, и он по профессии технолог по  обработке и выделке кож. А для меня химия — это таблица Менделеева, химическая формула воды, и всё! А ведь он же, вспоминаю я, подготавливал меня по алгебре, втолковывая мне решения биквадратных уравнений перед экзаменами в институт на заочное отделение. «Вытянула» меня тогда геометрия, которую я любил в школе, как и физику.
  Юнус продолжает тянутся к зеркалу, и я усаживаюсь прямо, чтобы ему проще было видеть меня.
  Машина тем временем въезжала в густо разросшимися деревьями улицы старого города.