Четыре патрона

                Четыре патрона

     Это было двенадцатого июня в первый год моего пребывания на Севере. Я хорошо запомнил это число, потому как был удивлен, что в промозглый день, напоминающий начало апреля у нас, в Беларуси, местные жители сажали картошку. Наблюдал я это в деревне, на берегу Оби севернее Нижневартовска. «Что, вырастит?» -- вопрос мой был наивным до бестактности. Молодой мужчина, возившийся в земле, снисходительно ответил: «Приезжай в середине августа, увидишь». Действительно, за короткое, но жаркое и бессонное северное лето здесь успевал вызреть не только картофель, но в теплицах у некоторых энтузиастов и помидоры, и перец.
   
  Мы на так называемом водолазном катере ехали на рыбалку в низовье Оби. Катер был идеален для такого похода. Пусть не слишком быстроходен, но зато широк и устойчив. А, главное, в нем было две двуспальных каюты и небольшой камбуз. Мы – это четверо спутников. Гена – белорус, земляк, мой старый товарищ, уже несколько лет живший в Вартовске на постоянке. Два местных сибиряка, охотники и рыболовы, Валерий и Слава. И я, впервые тогда вышедший на гладь великой сибирской реки.

    В деревню мы заходили, чтобы погрузить на борт дюралевую лодку «Казанку» и небольшой подвесной мотор «Ветерок-12». Еще раз, проверив снасти, мы вновь двинулись по течению. Капитанил Валерий. Он, видно, хорошо знал эти места и часа через два уверенно свернул в невидную с реки старицу. Здесь через некоторое время он сбавил ход, и катер, мягко шурша,  уткнулся в пологий песчаный берег.

     Выпив для порядка по чарке, мои спутники сразу поставили на воду лодку, уложили сети и поплыли к другому, глубокому, берегу старицы с нависшим над ним ивняком. В мои обязанности входило, натаскать для
костра дров. Лагерь наш оказался в роще цветущей черемухи, запах ее буквально пьянил. Когда-то эта избитая фраза, казалась мне просто поэтическим преувеличением. Но здесь я физически почувствовал, как от приторно сладкого аромата кружится голова, и становятся неверными ноги. Северная черемуха не неженка, вроде нашей, белорусской. Это не хрупкие кустики, а кряжистые деревья с ядреным запахом.

     Насобирав выброшенный течением на берег валежник, пеньков-выворотней, я начал ждать возвращения мужиков. Причалив к берегу, Валерий и Слава, прихватив заранее припасенные ружья, отправились в тайгу на охоту. Мы же с Геной сели в лодку, подняли мотор и на веслах отправились исследовать старицу. Была она широченная и полноводная.
 
    Река еще не скатила в океан богатые талые воды, но уже выросли берега и обнажились первые плесы. На одном из них, на мелководье, грелась целая птичья колония. Суетливые длинноногие кулички, стоя по колени в воде, что-то искали на дне своими игловатыми клювами. Тут же, на песочке, в брачном турнире в своем неповторимом оперении сражались петушки турухтанов, вздыбив на головках многокрасочные веера. Блеклые курочки со стороны наблюдали за будущими избранниками. Невдалеке усердно кормились, ныряя раз за разом в воду, утки. И вальяжные кряквы, и холопского звания чирки. Вдруг из дупла на старой черемушине с громким хлопаньем вылетела черно-белая, опереньем похожая на сороку, утка. Это гоголь. В отдалении, на широкой воде, горделиво изогнув белоснежные шеи, танцевала свой весенний танец пара лебедей. Мы опустили весла. Вдруг в ощущении этой красоты наступила первобытная чистота. Будто и нет негде другого мира. Суетных городов, шумных дорог, нахальных буровых вышек, стремящихся все дальше в тайгу. На секунду показалось, что мы тоже из этой породы: лебедей, турухтанов, чистой воды и душистой черемухи.

     В сетях была, в основном, щука и окунь. На берегу Гена, как заправский таежник, нашел невдалеке болотянку, на которой вместе с
прошлогодней клюквой распустились новые цветочки. Отковырнув слой мха, он уложил рыбу на оказавшейся под ним лед и прикрыл ее вновь зеленым покрывалом.

     Не успели мы, дожидаясь наших охотников, разложить костер, как вдруг увидели не далеко от нас лосиху, торопливо входящую в воду. «Ё-маё, -- вскрикнул Гена. – Да куда эта корова собралась? На том же берегу наши сети. Порвет, да и сама запутается!»
 
    Он кинулся к лодке. Мотор, на счастье, схватил сразу, и маломощный «Ветерок» неуклюже сдвинул «Казанку» с места. Но Гена все же успел между лосихой и сетями и, улюлюкая и тарабаня по борту веслом, отогнал зверя в сторону. Я видел, как лосиха, с  трудом вскарабкавшись на кручу, с тревогой смотрела на наш берег. Оказалось, что это Валерий и Слава, стреляли в нее, но промахнулись. Зато они вернулись с тушей лосенка. Его то, видно, и выглядывала мать, взирая с тревогой на противоположный берег. Лосенок  был сиголеток, с тонкими ногами, но уже с крупным поджарым крупом, с длинными ушами и глазами – сливами.
 
   В котел кинули, не разрезая, крупный кусок лосятины. Гена, не взирая на мои протесты,  присовокупил и тушку запутавшейся в сетях выдры. Когда все это сварилось, в ход пошла рыба, специи и зелень. Мы расположились у костра, разлили ароматный шулюм, как положено, достали водочки. Когда пирушка была в разгаре, и шел обычный охотничий треп, вплотную к огню неслышно подошел хант. Был он невысокого роста в  поношенной куртке, в резиновых не по размеру сапогах. Его смуглое плоское лицо при отсветах пламени походило на медное блюдо, окаймленное никогда не мытыми, сбившимися в сосульки волосами. Глаза ханта горели ненавистью:
 
    -- Зачем тайга хулиганишь? Зверя бьешь? Тебя сюда кто звала? Это мой земля. Уходи, однако. Худо будет, совсем худо! 

     Я видел, как вытянулись лица у Валерия и Славы. Вставая со своих мест, они разом взревели:

     -- Ты что, хант, совсем обурел? Какая земля?

     Лесной пришелец что-то кинул им под ноги и зло выпалил:

     -- Уходи быстро! Худо будет! Сильно худо будет! И исчез бесшумно. Так же, как и появился.
 
    Пока мои спутники остолбенело, смотрели в темноту, я поднял с земли четыре патрона от карабина, которые в отсветах огня засветились таким же блеском, что и недавно лицо ханта. Это он нам предупреждение прислал. Что-то вроде пиратской «черной метки». По одному патрону на каждого.
 

   -- Ты понял? -- первым пришел в себя Валерий. – Это его земля! Да мои прадеды еще с Ермаком до Тобола дошли.

     В мужиках забурлила гремучая смесь злобы с принятой водкой. Слава начал шарить в темноте в поисках ружья:

     -- Да я этого макаку сейчас здесь зарою. «Мой земля!» Да мой дед после раскулачивания в 30-м эту землю и кровью, и потом вдоволь полил!
 
  Решили, что никуда уезжать мы не будем. Не посмеет хант на нас руку поднять. С испорченным вконец настроением разбрелись по каютам. Валерий и Слава еще что-то ворчали, перебивая друг друга, а потом послышался их дружный храп. Вскоре засопел рядом и Гена. А мне не спалось. Я думал о ночном визитере. Что подвинуло его на такой отчаянный поступок?
   
  Нефтяники в те времена первых разработок нефтяных месторождений в Сибири не считались не с чем. Как завороженные, шли за нефтяными реками. Тысячами ложились вековые кедры в лежневки, под гусеницы тракторов, топтались мхи, порой просто ради забавы били доселе непуганого здесь зверя и птицу. Это сегодня существует жесткая система отвода земель под буровые, дороги, нефтепроводы. Тогда все
списывалось на  интересы Родины. Ханты лишались своих исконных оленьих пастбищ, охотничьих угодий, нефтью заливались реки и кормовые озера. И приходилось лесным жителям все дальше уходить в тайгу.
 
    Это, наверняка, случилось и с семьей нашего ночного гостя. Он перегонял свое стадо, перетаскивал чумы в непроходимые места, за плотной тайгой, омутовыми болотами. Изучал на новом месте звериные тропы, рыбные ловкие места. А тут пришли мы. С неожиданной стороны: в старицу, из далекой реки. Начали бить его зверя, ставить сети в облюбованных им местах. Вот и озлобился хант. Выложил пред нами четыре патрона. На каждого. Видно, был уверен – не промажет.

     На утро Валерий со Славой все же  ушли в тайгу, а мы с Геной решили, от греха подальше, собрать сети. Вскоре, погрузив на катер сети и пойманную рыбу, подняв на палубу лебедкой лодку, мы у костра на берегу стали с тревогой дожидаться наших упрямых охотников.

     Первым появился Валерий. Он бросил на землю два убитых глухаря и тихо заматерился, показывая свое покалеченное ружье с разбитым прикладом. Затем закурил и начал рассказывать об утренних злоключениях.

     На зорьке, порыскав по лесу, он натолкнулся на тетерева и копылуху, мирно сидящих на нижней ветке, стоявшего на опушке кедра. Птицы и человек долго смотрели друг на друга. Тетерева, скорее всего, никогда не видевшие подобного «зверя», нисколько его не боялись. Охотник медленно опустился на землю и, не снимая ружья, пополз ближе. Когда Валерий подобрался на расстояние выстрела, он начал медленно снимать ружье. В это время что-то прошумело в тайге, и Валерий, вдруг увидел, что приклад его дробовика разбит в щепки. Он глянул в сторону и метрах в пятидесяти увидел ханта. Тот поднял над собой карабин. На узких губах его расплылась улыбка.
   

   Валерий сразу представил себе, что промахнись хант хоть на пару сантиметров, он угодил бы ему в грудь. Отвечать на выстрел было бессмысленно, да и нечем. В тот же момент прозвучали, один за другим, сразу два сухих хлопка. Это хант положил из своего карабина обоих глухарей.

     «Во, паскуда, -- выругался про себя Валерий. – Я за ними тридцать метров на брюхе полз, а ему достались». Когда Валерий уже повернул назад, он вдруг почувствовал ладонь на своем плече. Это был хант. Он протянул Валерию тушки глухаря и копылухи:
   
 -- Забери, ты выследил, твой птица. Только уходи, однако.
   
  Вскоре к нашему костру присоединился и Слава. Его ружье тоже было разбито пулей ханта.

      Мы покинули заводь, вышли на просторы Оби с ее бесконечными пойменными лугами и зеленой стеной леса на высоких берегах. Мне вспомнилось вчерашнее наше путешествие на лодке по старице. Кулички, турухтаны, утки, лебеди, тихие рыбные заводи. Запах черемухи. И звенящая в ушах тишина. В природе царит гармония. И только человек способен ее нарушить. Хотя нет, наш хант вполне вписывается в эту идиллию. Это мы, привыкшие зваться «цивилизованными», стремимся только к увеличению своих потребностей. В еде и удовольствиях, в тех же нефти и газе. Ханту нужно не много. Мясо зверя или оленя, чтобы покормиться. Их шкуры, чтобы одеться и построить жилище. Он из той же породы, что и тайга, и ее обитатели.
               





 
                У ручья

      Седой олень, низко наклонив рога, отступал к ручью. Он знал, волки не будут нападать со стороны берега. Ручей бурлил, был переполнен беспрерывными осенними дождями. Первые морозы покрыли его подбережье тонкими, похожими на кружева и острыми, как нож, льдинками. Олень узнал одного из трех, стоявших перед ним хищников. Это был вожак -- Белый волк. Как-то осенью он так же напал на стадо, но Седой олень отогнал его, хотя другие волки из стаи успели украсть молодую важенку. На этот раз хищники почуяли, что Седой олень ослаб. Слабых они узнают безошибочно. Но волки видели и другое – вожак не боялся смерти, поэтому они медлили. Волки по-прежнему опасались  грозных рогов старого вожака.

      … Этот осенний гон начинался, как и много лет назад, когда Седой олень в жестокой схватке победил прежнего вожака и увел его олених с собой зимовать в тундру. Много лет он водил стадо только ему знакомым путем осенью на север, а летом, спасаясь от гнуса, в южные леса. Нынешним утром он, как всегда, своим призывным аааа-у-у-у-у-аааа созывал важенок. В это время он увидел, как в плотном сером тумане его окружают молодые самцы. Этот ритуал повторялся из года в год. И всегда Седой олень разгонял исходящую половой истомой молодь одним только  устрашающим видом своих рогов, в затем уводил самок, легонько подталкивая их в бока, указывая дорогу. На этот раз молодые самцы по-прежнему неохотно, но покорно растворились в тумане. Перед Седым оленем остался только один крепкий, как северный ветер Борей, молодой олень. Седой олень принял вызов. Он нагнул шею, демонстрируя противнику свое главное оружие – разлапистые рога. В глазах Борея он увидел переполняющую силу, злость, но не решимость. В Борее он вдруг узнал себя молодого, только отстаивающего право быть первым.


      Ему захотелось сказать: уступи, дай мне в последний раз увидеть танец молодой оленихи, дай довести стадо в родную тундру и там умереть. Борей не
отступил, и Седой олень пошел в бой. Комьями полетела земля из-под копыт. На всю округу раздался стук рогов. Они расходились и сходились раз за разом. Обезумевшая от переполненной силы молодость и не желающая расставаться с прошлым старость. Через несколько часов Седой олень почувствовал, что на какой-то момент потерял сознание. Но Борей с каким-то присущим оленям благородством приостановил нападение. Набрав полную грудь морозного, липкого воздуха, Седой олень понял, что это его последний бой. И, выдохнув трубное ааа-у-у-у-ааа, ринулся на противника. Борей, видно посчтав, что вожак уже потерял последние силы, не ожидал этого и отступил, засеменив к группе молодых оленей. Седой олень несколько раз поворачивался к побежденному сопернику, по привычке угрожая рогами, но в глазах Борея не было страха. Он, как было раньше, не шарахался от победителя,  а уже через минуту зашагал вслед за стадом.

      Седой олень понимал, что это последняя одержанная им с таким трудом победа. Он пытался протрубить, как это делал много раз, свой победный клич, но клич не получился таким грозным и убедительным для соперника, как в былые турниры. У него ломило все тело, не было ни сил, ни желания, как это было раньше, сбить  в кучу своих самок, чтобы затем не забыть ни одной из них в любовных утехах. И все-таки, раздувая ноздри, он начал обхаживать пахучую озорную молодицу, от которой так разило молодой крепкой оленей плотью. Он ласкался, терся о ее шелковистую шерстку. Но еще недавно отзывчивое и упругое тело его вдруг налилось тяжестью и не слушалось Седого оленя. Нет, это не старость, твердил он себе, это трудный бой, ранняя холодная затяжная осень подкосили его силы. Вот уведет он стадо в тундру, там, в родном краю, исцелится и наберется сил, чтобы   ласкать своих самок и оберегать оленят.

      И тогда он заметил, как оторвалось он группы молодых самцов могучее тело Борея. С налитыми кровью глазами, он со всего маху обрушился на

вожака. Такой силы удара в шею и такой боли Седой олень не испытывал никогда. На глазах еще у недавно покорного стада старый вожак много лет не знавший поражений рухнул у ног молодицы. Он пытался поднять рога и встать на ноги, но его некогда могучее тело вновь не слушалось. Он, стараясь не показать горделивую старческую немощность, из последних сил поднялся с колен и, наклонив голову, побрел к ручью.

      Молодой вожак протрубил победный клич и молодицы, сбившись вокруг него, начали покорно лизать его в губы. Через минуту Борей уже гнал стадо по проторенной когда-то бывшим вожаком дороге.
 
     Седой олень долго пил, нагнувшись у ручья. Студеная вода словно закипала в его раскаленном нутре. Затем он побрел к лесу, попытался разжевать какую-то травинку, и, хотя он уже не ел более суток, она застряла у него в глотке. Ему хотелось одного --  скрутиться где-нибудь в кедровнике на мохнатом мху. И лежать до следующего водопоя или до конца жизни. Лежать и вспоминать себя молодого, полного сил. Он услышал ликующее ауа Борея. Может быть, он его плоть от плоти и будет так же, как Седой олень, долгие годы вести за собой и защищать стадо? Седому оленю не хотелось верить, что кто-то другой сможет это сделать лучше его, что кто-то сильнее его. Но ноющая рана на шее напоминала, что его время безвозвратно ушло. Честный бой – высшая справедливость!
 
     Седой олень вновь поднял глаза в ту сторону, куда уходило стадо и откуда вновь и вновь доносились ликующие клики Борея. И тут он увидел крадущихся за оленями волков. Опытный вожак понимал, что в пылу общего возбуждения, вызванного поединком и ликованием, стадо особенно уязвимо. Седой олень затрубил, но это не был голос, которым он когда-то вызывал на бой и отгонял волков. Это было скорее мычание больного быка. И волки это сразу распознали, увидев в одиноком, покинутом стадом олене добычу.

     Из последних сил Седой олень уводил волков подальше от стада к ручью. И когда  бурлящий  поток  стал  ему  опорой,   защищая   от   нападения   сзади, он      
приготовился к решающему бою. Он видел перед собой три голодных пасти. Волки, повизгивая от страха и нетерпения, пытались обойти все еще грозные рога, но Седой олень успевал отбивать их атаки. Он понимал, что силы его на исходе, и долгого противостояния он не выдержит. Подняв голову, он увидел, что стадо оленей, его стадо, уже скрылось за горизонтом.
 
     И тогда он пошел в свою последнюю атаку. У Белого волка от старости и голода так же недоставало сил. На мгновение он уверовал, что смерть старого врага лишь дело времени, и поплатился. Страшной силы удар поднял его на рога и бездыханным отбросил в сторону. Это все, на что у Седого оленя хватило сил. Кровь из разорванной шеи хлынула красной волной. Из последних сил он начал пятится назад, к ручью, и волки не решались ему помешать.

      Седой олень упал в воду. И кипучий поток понес его на север, вслед за его стадом.