Шла перелетная птица

            Листая старую тетрадь
                Уходящая натура
     В старом блокноте нашел запись 1987 года, которую вел в поезде Свердловск (ныне Екатеринбург) - Обь, добираясь к месту моей новой работы в нефтеразведочной экспедиции. Глядя в окно вагона, с интересом разглядывал вывески на станциях. Ивдель, Лявдинка, Оде, Пелым, Пантынг – выразительные, сочные. А социалистически скудные – Пионерский, Комсомольский, Советский, Коммунистический казались некими эвфемизмами по отношению к самобытному говору сибирской глубинки.
   
     Потом в той же записной книжке прочитал. «Свороток -- небольшой поворот». «Верхонки -- рукавицы из брезента, одевают поверх рукавиц зимой». «Чеплашка -- небольшая емкость». «Пимы -- валенки». «Гача -- штанина. Удачи в обе гачи!». Это я записывал уже позже после встречи с местным охотником Николаем. Просто Николай. По-моему ни фамилии, ни отчества его я так и не слышал. С ним меня познакомил мой друг геолог Анатолий Максимович Ильинчик, с которым в уютном таежном поселке экспедиции мы жили в одной квартире. Как-то на пару жарких июльских деньков, а в это время в Сибири бывает пекло почище, чем в Сочи, у нас выпали отгулы и Ильинчик предложил проехаться в поселок Октябрьский, расположенный на правом берегу Оби. Сначала по железной дороге, что упирается в левый берег этой могучей реки, мы добрались до пристани, а потом на небольшом суденышке вверх по течению приплыли в Октябрьский.
     Дом Николая стоял на краю поселка в распадке у самой Оби. Анатолий Максимович по дороге рассказал историю Николая, что работал он и сторожем, и егерем, и лесником, и охотничьим промыслом занимался, имеет дочь и сына, которые, повзрослев, перебрались в город, а затем забрали туда и мать. Дом перед приездом гостей был аккуратно прибран, но видно было, что давно нет в нем женского тепла и заботы. Да и сам хозяин, казалось, не сильно дорожил пребыванием в этом доме, потому что чуть ли ни с порога предложил проехаться с ним на «фазенду».
 
    На видавшей виды казанке мы вновь поднялись вверх по течению, затем свернули в протоку и оказались на берегу большого продолговатого озера. Ближняя избушка была летней  и серьезного промыслового значения не имела. В конце весны вывозил Николай сюда семью на подножный корм, на черемшу и “пучки” дудника, сам ставил сети, ребятня бродила по берегам с удочками. Избушка имела внутри вид довольно обжитый. Нары убраны плоским сеном, притороченный к стене столик устлан пестрой клеенкой, на полке над ним металлическая посуда и стеклянные баночки со специями.

     – Вот такая здесь моя таежная стадия, – объявил хозяин.
 
     Пока мы с Максимовичем знакомились с окрестностью, натаскали воды, разожгли кострище у избушки, Николай уже вернулся с озера с очищенной рыбой. Скорая уха задымилась в мисках, и мы присели за вечерю на сбитые из грубых досок скамейки.
 
    – У нас все настоящее! –  пошумливал хозяин. Он поставил на стол старый сотейник с полутушками рябчика, приготовленными дома в печи и подогретыми на костре, тут же появилось вяленая оленина, маринованные грибочки и испеченная в углях картошечка. -- Не то, что в городе. А это все уберите, -- указал он на привезенные нами запасы консервов. -- Сухарницей питаться не будем, я гостей в обиду не даю.  Из дальнейшего разговора я понял, что это у него любимая тема: город – средоточие всего дурацкого в жизни, городской для него – синоним недоумка.

     -- Вот жена моя все детей науськивала, мол, учитесь, а то будете, как отец всю жизнь по тайге бегать. Любила повторять: «У кого ружье, да уда, будет жить худо». Ну ладно дочка, ей нужны городской сортир, душы-ванные, а сыну на что те алгебры-геометрии. Мужику наука, как зверя выследить, щуку-налима объегорить, в мороз на снегу выжить. А-а, -- Николай в сердцах махнул рукой.
 
   -- Ученые! – Николай хмельно взъерепенился. – Знаю я этих ученых! Сколь раз в заказник приезжали, такую хреновину потом пишут. Прошел мимо – нет зверя в тайге! А потом указания шлют, планы. Да сколь они знают, я столь всемеро забыл! Вся наука: “Зверя стало меньше, запретить охоту!” Большой ум для этого надо, пятнадцать лет учиться? Чужеумки, все из книжек берут, а их ведь такие же сочиняют.

     Я понял, что доказывать Николаю, что существуют какие-то общие законы государства, совершенно безнадежно. Его убеждение такое: он божьих уставов не нарушает, а какие законы городские чиновники насочиняли, так пусть сами их исполняют.
 
    – Чо вы думаете, мы тут вовсе без понятия? – Николай явно соскучился по общению. – Это у вас там... Я когда егерем работал, повадился, понимаешь, тут миша. Старуха Андрониха на окраине обитала, телку за огородом к колу привязывает, и паслась телка. А он, медведь, бродит по окромке ельнику, все на телку заглядывается. Андрониха, значит, выйдет и ну в пустую кастрюлю брякать, пугает непрошенного ухажера. А потом попросила у соседа ружье и стрелила его, такая боевая старуха! Так что ты думаешь, приезжает районный охотнадзор составлять на бабулю протокол. И ко мне прискребается: как ты, егерь, мог допустить, почему нет протокола? Это я что по вашим законам должен старуху сажать!

     Николай помолчал, видно хотел доказать, что в тайге свои законы, не в пример городским.
 
    – Вот у меня такое дело случилось – филин в петлю угодил. Мои ребятишки петли ставили, на каникулы приезжали, а он, видать, за зайцем погнался и угодил. Я подхожу – клювом щелкает, бурчит и смотрит так выразительно, ага. Ну, я мохнашки надел, чтоб руки не изодрал и выпустил его. Иду дальше, а он за мной увязался, словно собака, над головой спланирует и садится впереди на дерево. До избушки проводил. Сидит на коньке и так отрывисто: ду-ду-ду – поговорить ему хочется. На другой раз возвращаюсь – снова дудукает на коньке. А перед дверью пяток задавленных мышей. Всякая тварь к добру привыкает. Кроме росомахи и волка, у этих совсем совести нет, одна злоба.

     После водочки и душевного разговора Николай захмелел и ушел в избу, а мы с Максимовичем еще сидели у костра средь медленно затихающего северного летнего дня и делились мыслями. Дивное дело: если посчитать от революции до “перестройки”, 70 лет советская власть твердой рукой насаждала в тайге свой закон и порядок. Да так, оказывается, до конца и не преуспела. В понятиях Николая продолжали жить представления, что тайга и ее богатства – если по справедливости – принадлежат не государству, а им, законным местным жителям, которые здесь родились и выросли, и помирать собираются. Испокон так велось. У каждой семьи свои угодья, и все это признавали, все хватало. Чужого не трогали, замков не знали, имели свое и чужое уважали. А коли заведется варнак, то... закон тайга, прокурор медведь. “Но это же дикость!” – ужаснулись городские деятели и стали писать таежникам “цивилизованные” установления: этого нельзя, то запрещено, извечные угодья не ваши, теперь мы ими управляем. Появились правила, милиция, суды. Да только тоже в городе! А тайга оставалась сама по себе, в стороне. Старое отменили, новое так и не внедрилось. И стал просто бардак. Кому бумагу выписали, тому можно (в том числе и кедровую шишку бить, ягоду заготавливать), а ему, коренному, не положено. Главным для Николая был аспект даже не юридический, а – русский человек! – вопрос о справедливости. За десятилетия отношения у таежников к понятию формального порядка так и не утвердилось.
 
                Двое в зимовье
     Проснулся я внезапно, испуганно, как бывает на незнакомом месте. Николай -- охотник, который приютил вчера нас с моим другом Анатолием Максимовичем у себя в летней избушке на берегу пойменного в нижнем Приобье озера,  был уже на ногах. Он собирался проверить поставленную вчера сеть. Я напросился в напарники. Оставив Максимовича готовить завтрак, мы направились к воде.

     Казанка скучала на песчаном берегу. На воде, словно зимняя поземка, стелился белый пар, когда же мы вышли на озеро, казалось, что лодка плывет в облаках. Сети были на другой стороне. Я сел на весла и специально греб неторопливо – хотелось поговорить с Николаем, продолжить наш вчерашний разговор. Было это в конце 80-х годов – время, когда перестройка взбаламутила жизнь в стране, подняла пену самых постыдных человеческих пороков. Николай никогда не любил чиновников, а сейчас к ним добавились и новые «хозяева жизни» с полными кошельками и с пустыми душами.

     -- Ты знаешь, что на Севере мошку называют «белоручками»? -- вдруг спросил он меня. – И тут же задал вопрос снова. – Замечал, что у нее кончики лапок белые. «Работать» не хотят, а кровь пьют. Так чиновники эти и бандиты!
 
    И еще он не любит ученых. Нет, не всех. Тех, которые ракеты делают, разные машины-механизмы очень даже уважает. Не любит нефтяников за то, что они тайгу гробят, но умные, зараза, говорит, на несколько километров видят нефть под землей, да потом ухитряются достать ее оттуда, да отправить за тысячи верст.

     -- А вот расскажи мне, -- Николай продолжает тему, -- кто такие философы? Друг у друга книжки переписывают, а толку-то. Или ученые, что к нам в заказник приезжают. Все тайгу изучают. Двадцать лет назад надумали бобров у нас разводить. Вертолетами развозили! Где сейчас эти бобры? Ученые!
 
   Разубеждать его бесполезно, но я все же не совсем соглашаюсь:
 
    -- Как-то у тебя все просто…
 
   У нас говорят:
 
    -- Где просто – там ангелов сосны. Где мудрено – там ни одного.

     Николай больше половины года проводит в тайге со своими собаками. В лесу и в городе человеку разная цена, говорит. И добавляет: и словам, и делам тоже. В этот раз он рассказал показавшуюся мне интересной историю. В повествованиях Николая меня поражало значение, которое он придавал малейшим, пустячным деталям. Я же пересказываю так, как успел запомнить, записать.
     Вот такого ученого, доцента всучил как-то мне директор нашего заказника «на постой» в зимовье. Я не люблю этого. В избушке вдвоем тесно, но что поделаешь, согласился. Вежливый мужчина оказался, обходительный. «Обходительный» при этом Николай произнес иронически. Без «простите» да «пожалуйста» шагу не ступит. Да какой прок от такой вежливости, когда только и слышишь: «Николай, согрейте,  пожалуйста, чайку». «Будьте добры, дровец принесите. Спасибо большое. Мне бы еще валенки поставить просушить».
    
 Пожил так с ним недельку, да решил в другую заимку перебраться – тесно стало. Собрался уходить, а он не пускает. Скучно, говорит, одному-то жить. Я в ответ: какая скука? Здесь урман, а не Дом культуры. У тебя своя работа, у меня своя – не до веселья, брат. Сам-то ушел, а собаку одну уговорил оставить. Оставил ему старика Пестряя, пусть, думаю, будет хоть словом человеку с кем обмолвиться. Да и птицу кобелишко славно ищет. Глядишь, и он на суп чего добудет.

      Только недельку один прожил. Слышу как-то под вечер, собаки зашумели. Открыл дверь, а Пестряй стоит у порога и хвостом виляет, вертит. Ругнул я его поначалу: зачем такой-сякой пришел, иди сейчас же обратно! Не идет назад собака, к ногам жмется, на брюхо ложится. Э, думаю, видать, обидел тебя гостенек-то наш. Впустил Пестряя в избушку, покормил и стал утра дожидаться.

      Утром, чуть свет прибежал доцент. За двенадцать километров прибежал. Боялся, говорит, в тайгу рано уйдете, не застану. Усадил его за стол, завтраком накормил, а про собаку молчу. Наконец, он сам спросил:
 
    -- А Пестряй вчера к вам не прибегал?
 
    -- Куды ж ему деться,-- отвечаю. – Вон под нарами лежит, отсыпается.

     Присел доцент на корточки, под нары заглядывает, а сам ласково так позывает:
 
   -- Пестряй, Пестряша, иди сюда, голубчик! – Только, было, руку хотел к нему протянуть, а Пестряй в рык!
   
 Тут уж мне все ясно сделалось.

      -- Поаккуратней, -- говорю, с собакой-то. Укусить может! У ней тоже свой нрав есть. За что, -- спрашиваю, -- кобеля ударил.
 
    Тут он мне и повинился. Загнал Пестряй соболя на кедру. Загнал и облаивает. Прибежал доцент на голос, обрадовался. Прицелился, стрелил в соболя, а тот как махнет с кедры-то! Тут уж Пестряй не прозевает, прямо к нему. В зубы соболя поймал. Жмякнул его пару раз, да и давай трясти. Доцент подскочил, испугался, что дорогую шкурку собака испортит, закричал на Пестрю. А тот, знай, своим делом занимается. Схватил доцент собаку за хвост, а сам как вдарит сапогом под ребра! Взвыл Пестряй, отпустил соболя. Отскочил в сторону, полизал бок ушибленный, да и подался от нового хозяина. Даже не оглянулся.

       Вот тебе городская вежливость. Кобелишко свою работу справляет, а он его сапогом под ребра. Послушал я его, да и говорю:
 
    -- Вот что, мил человек! Избушка у тебя есть, продуктов хватит. Живи-ка ты сам по себе, а к нам не вяжись.
 
    Обиделся он, надулся:

    -- Выходит, вам собака дороже человека

      -- Это вы у себя в институте собак, словно брюкву, режете, а я не свою, не чужую пальцем не трону.
 
     Еще пуще рассердился доцент! Ничего, говорит, вы в науке не понимаете, не беритесь судить! Я не стал с ним спорить. Доцент подумал, да и говорит:
 
    -- Пожалуй, мне пора в город. Вы не сможете проводить меня до первой деревни?

    -- Нет, не могу, -- отвечаю, – у меня работа. До деревни одна дорога – не заблудитесь, а я пойду – два дня потеряю.
   
  -- Я вам заплачу за эти дни. Сколько вы в день зарабатываете?
 
   -- А как удача. На круг рублей на двадцать пять обходится.

     -- Ого, -- удивился доцент. – Я кандидат наук, преподаватель, столько не зарабатываю. Можно вам позавидовать.
 
  -- А чего мне завидовать, -- смеюсь. – Поживите в тайге подольше. Нашего хлебушка покушайте, может, и впрямь бросите свою науку.
 
    Не о чем мы с ним не договорились. Собрал он свою котомку, да и подался из вон тайги.

                Искушение
      Как только на Оби встал первый лед, Николай из своего правобережного Октябрьского на «Буране» приехал к нам в поселок нефтеразведчиков. На нашем берегу у него было свое промысловое зимовье. В конце 80-х в СССР с продуктами было, мягко говоря, неважно, но геологов поддерживали. Кому-то надо было зарабатывать для страны нефтедоллары! Мы с Максимовичем закупили для Николая тушенку, сгущенное молоко, макароны. Он хоть и относился к городским харчам с пренебрежением, эти припасы уважал. Вечерком заправили бензином его верный «Буран» и сели в нашей квартире за ужин, а больше – слушать охотничьи байки Николая.
   
   Нефтяников Николай не любил. А за что их любить? Тайгу раскорежили дорогами, трубопроводами, бесконтрольно бьют зверя и птицу, уродуют кедрач заготовками орехов, истоптали ягодники. Но слаб на искушение человек. Начальник управления, расположившегося с некоторых времен на охотничьей территории Николая, решил на таежной речушке построить эдакую базу отдыха для избранных с банькой и т.д. Понадобились сторожа, что-то совмещающие с прислугой. Николай тоже был зачислен в этот штат. Только с особыми полномочиями. На базе он не появлялся. Зато, когда в управление приезжали какие-нибудь вышестоящие гости, здесь на столе всегда оказывались свежая дичь и рыба, а особо «драгоценные» из них могли уехать со шкуркой ондатры, а то и соболя. Платили хорошо, и Николай не устоял.

     Все шло своим чередом, но вот начальнику управления захотелось большего. Вознамеривался он побывать на медвежьей охоте. Это желание было даже не столько его, как одного высокого чиновника из Москвы. Тот, как говорили, по всему миру охотился, и вроде даже в Африке на льва ходил, а когда узнал об охотнике Николае, загорелся, давай медведя! Николай сначала отнекивался, потом говорил, что ушел зверь, хотя знал каждую берлогу в округе, но затем сдался. Уж больно заманчивым был «гонорар», что посулили за мишку.    

      Был конец февраля, «утреннего месяца», как его называют местные. Тянуть уже было нельзя, скоро могла и зима закончится. Нашел берлогу, дал знать в управление, мол, готов к выполнению. Начал ждать гостей и сам тщательно готовиться к охоте. Сердце не лежало к ней. Не его дело на Хозяина ходить. Песец, соболь, куница, чтобы их выследить и добыть смекалка, выносливость нужны. Медведя из берлоги выкурить, особый навык потребен, собаки специально натасканные, чтобы не испугались «великого мужика». А у Николая лаечки, так, глухаря вспугнуть, соболя облаять.

      Не далеко от берлоги было стойбище хантов во главе с Сергеем. Они дружили с детства. Отец Сергея был их главным наставником в охотничьем ремесле, и как достойным ученикам даже подарил мешочки с медвежьим зубом – символ удачи и ножи с рукоятью из оленьего рога, заточенные с правой стороны по типу сапожного, которые они постоянно носили на поясе.
 
      Охотники приехали на стойбище вечером. Их было на ГАЗ-66 только двое и водитель. Зашли в чум и носы заворотили. С непривычки в хантских чумах, действительно, не каждый выдюжит. Тут перемешались стойкие запахи недавно освежеванных шкур, табака, пота. Затхлые  настои первобытного жилья. Мужики все же не побрезговали, присели на раскиданные прямо на лапники матрацы,  за низенький столик у железной печки. Достали водки, городской закуски. Сергей выложил на стол вяленую рыбу, куски вареного мяса только что освежеванного оленя. Выпили по стакану. Николай, удивленный малочисленностью охотников, засомневался:
   
    -- Надо бы побольше народу взять. Я сам никогда в берлоге не охотился. Собак хороших нет. Надо побольше людей.
   
   Москвич потянулся к оружию, что оставили у входа.
   
  -- Смотри, -- он показал Николаю пятизарядку «Ижевку», карабин «Сайга». – Да с этими пушками мы твоего Потапыча завалим, как сноп.

       Мужики ушли отдыхать в теплую будку вахтовки, а Николаю не спалось. Может, этот москвич и хороший охотник, но в берлогу-то придется лезть ему. Да и Серей все ворчал, что им сделал аппый, пускай бы спал. Он же в тайге живет, домашних оленей не трогает, даже дорогу уступает, когда на тропе встречается. Плохое дело -- деньги, из-за них согласился на эту охоту.
 
     Наутро москвич и начальник были не так самоуверенны, как вчера после стакана водки. Почуяв что-то, жалась к ногам и лучшая лайка Николая. До берлоги не доехали метров триста. Николай показал охотникам вход в жилище Хозяина, поставил на номера, чтобы в суматохе друг друга не постреляли, и с вырубленной по дороге слегой осторожно, боясь провалиться, полез на берлогу. 
 
     Толи уже не спалось медведю, толи он услышал шум машины и учуял дух человеческий, но как только Николай начал шебуршить воткнутым в крышу берлоги шестом, зверь, с ревом раскидывая сучья, выскочил наверх. При этом Николай покатился в одну сторону, а ружье упало в другую. Трехметровый Хозяин встал во весь рост и зарычал рядом с Николаем так, что тот явственно почуял запах гнилостности из его пасти.
 
     У охотников от неожиданности задрожали руки, и они начали, палить куда попало. Какая-то из пуль, видно, все же угодила в медведя, и он обратил свой гнев на обидчиков. Встал на четыре лапы и попытался сделать прыжок в сторону москвича. Тот бросил ружье и помчался к машине, за ним последовал и начальник. Для медведя движущаяся мишень только раздражитель. И порвал бы зверь незадачливых охотников, если б ни выручила до этого испугано следившая за происходящим лайка. Она вцепилась в «штаны» -- складки на задней лапе медведя. Тот взревел от боли и так хлестанул собаку передней лапой, что та отлетела на несколько метров и забилась в агонии.

     Этого мгновенья хватило, чтобы москвич и начальник скрылись с виду, свалившись в овраг. Перед медведем остался только Николай. Он уже стоял на ногах, и над головой увидел страшные лапы и огромные желтые клыки в зловонной пасти. Следующий поступок человека ошарашил Хозяина. Николай снял свою отороченную песцом шапку и подбросил вверх. Медведь невольно поднял глаза, посмотреть, что стало с «головой человека», вдруг куда-то полетевшей. Этого Николаю хватило, чтобы, выхватить подаренный когда-то стариком нож и одним движением сверху вниз распороть зверюге брюхо. Медведь отчаянно взревел, а Николай кувырком меж его лап, полетел в сторону. От боли, наматывая на лапы кишки, Хозяин обессилено свалился на землю. Долго еще были слышны в тайге его затихающие стоны.

     Николай вернулся к медведю только для того, чтобы похоронить спасшую всех лайку. А потом, не взглянув на москвича и начальника, проваливаясь в рыхлый морозный снег, побрел в стойбище. В управлении он больше не появлялся.
 
     …Наутро, провожая Николая, я спросил, не боится ли он один по тайге на своем «Буране» бродить? Ведь это просто машина, все может случиться. В ответ он посмотрел на меня, как всегда смотрел на городских недоумков:

      -- Так у меня же лыжи, -- он кивнул на нарты.

Действительно, что я спрашиваю. Тайга – его дом!

      Любопытство не порок
     Наш поселок нефтеразведчиков в верхнем Приобье стоял в спелом, богатом лесу. Даже выйдя недалеко от жилых построек, можно было встретить следы непуганых птиц и зверей. Охраняла поселок свора лаек, которые нередко дрались между собой, но тут же ополчались, когда на околице поселка показывались непрошеные волк или медведь. Но однажды и они были ошарашены наглостью молодой медведицы, которая, совершенно не обращая внимания на поднятую ими вакханалию, среди белого дня спокойно обследовала мусорные баки, пекарню. Особенно привлекали ее запахи, доносившиеся из столовой.

    Был обеденный перерыв и посетители, опасаясь выходить на улицу, с любопытством разглядывали таежную гостью из окон. Кто-то кидал ей в форточки кусочки хлеба, а кто посмелее кормил ее, стоя на крыльце. Один из рабочих по кухне даже вынес к черному входу в столовую кастрюлю с компотом из сухофруктов. Медведице угощение понравилось и, насытившись, она, по-прежнему не обращая никакого внимания на суетных собак, направилась в тайгу. Через некоторое время она еще несколько раз повторяла свои визиты. Обиженные собаки делали вид, что им нет ни какого дела до наглого зверя. А люди даже проявляли панибратство, стараясь подойти к медведице поближе, прикармливая ее булочками и печеньем, и сфотографироваться. Медведица, видно по молодости, людей не боялась и даже пыталась поиграть с ними, но попробовать ласки “плюшевой” игрушки охотников не было.

     Прознав про вояжи зверя в поселок, начальник экспедиции, человек вобщем-то веселый и добрый, приказал медведицу не приручать, а при первом появлении на околице отпугивать ее выстрелами и любым громким шумом. Вот тут вновь пришла очередь лаек. Почувствовав, что настроение людей к нахалке-медведице круто поменялось, они на глазах хозяев встречали ее уже на опушке свирепым лаем и гнали в тайгу.

     Больше днем медведица в поселке не появлялась. Но однажды утром, прейдя на службу, работники столовой увидели развороченную дверь в буфете, разбитые и раздавленные банки с соком и сгущенным молоком, раскиданные продукты. Собаки с поджатыми хвостами смущенно отводили глаза: мол, разберитесь сами, друг это приходил или враг. Через несколько ночей разбойница пришла еще раз, но тут ее уже ждал сторож, который выстрелами отогнал ее в тайгу.

     Когда к начальнику экспедиции пришла буфетчица с актом на списание продуктов, испорченных разбойным нападением медведицы, он с горьким юмором заметил, что охотно согласится, что она разорвала мешки с мукой, ящики с печеньем, полакомилась сгущенным молоком, но, чтобы потом все это запила армянским коньяком, да еще и выкурила несколько десятков пачек сигарет, не поверит. В конце концов, судьбу медведицы предстояло решать местному участковому и егерям. Специалисты пришли к выводу, что зверь, который уже привык к лакомствам и которые не может найти в природе, придет в столовую вновь и вновь и не побоится напасть и на человека, если он посмеет ему помешать. Во избежание трагедии медведицу необходимо пристрелить. Кому поручить? Конечно же, Николаю, охотничьи угодья которого были в этих местах.
 
    Николай поселился в квартире у нас с Максимовичем. Когда вечером я пришел с работы, он сидел за столом на кухне, правил бойки, смазывал пружины своего видавшего виды ружья. Видел, что патроны он решил взять не заводские, а сам начинил. Пороху полторы нормы, пуля самодельная – жакан крест-накрест подпилил, уложил на вырубленный из валенка пыж и воском сверху залил.

      Из квартиры Николай вышел, когда в поселке стихли все звуки. Мы с Максимовичем не спали, ждали выстрела. Николай вернулся утором – медведица не пришла. Следующей ночью единственный выстрел раздался не больше, чем через час, как от нас ушел Николай. Вскоре появился и Николай явно не в духе.

      -- Это не охота. Это убийство! – пробурчал он. Мы ждал рассказа Николая и сели за стол.

      Николай спрятался за приоткрытой дверью углубленного в ледник погреба, который находился буквально в десяти шагах от дорожки, ведущей к входу в буфет. В последний момент медведица заметила охотника и даже приостановилась.
 
    -- Ребенок бы попал, -- горестно говорил Николай. – Предлагали из охотнадзора тушу разделать, мяса взять. Плюнул и ушел. Пусть сами бумаги пишут, решают, что с мясом и шкурой делать. Жалко
медведицу, молодая, любопытная. Бабская натура!
      И Николай вспомнил историю, которая с ним как-то приключилась. По осени они с другом собрались за глухарями. Запрягли лошадь и отправились в лес. Когда проезжали небольшую елань, Николай спрыгнул с телеги.

     -- Поезжай, я сейчас.

      Ружье, патроны, ханский нож с поясом остались в телеге. Но Николай в тайге, как у себя дома, с завязанными глазами дорогу найдет, да и не из робких. Отошел шагов двадцать от дороги. Оглянулся – у кустов  здоровенная медведица с медвежонком. Николай с голыми руками.     Пришлось пятиться. А медведица за ним. Медвежонок тоже, да еще обгоняет, норовит под ногами путаться. Николай прижался к ближайшему дереву. Молодая медведица с интересом смотрела на него. Она, судя по любопытству, с человеком встретилась впервые, и, наверное, не так уж опасна. Значит спокойствие и выдержка. Она поднялась на задние лапы и медленно, вразвалочку стала приближаться к дереву. Подошла вплотную, обхватила ствол, потом протянула лапу к Николаю. И начали кружиться! Уж очень ей хотелось достать человека лапой.

       Но, в конце концов, эта «карусель» ей надоела. Она отошла, потом поворчала на медвежонка, как будто сказав ему что-то, и поковыляла в чащу. Медвежонок остался. Николай собрался было уйти, но раздался сильный треск. Из кустарников медведица тащила огромную корягу. Она приложила корягу к дереву и стала подвигаться. Но только она цапнула Николая за плечо, тот перемахнул через корягу и рассмеялся – медведица с изумлением смотрела на него. Она будто даже растерялась, наверное, была уверена, что коряга не пустит человека.
 
     Оправившись от удивления, зверь начал подходить с другой стороны. Николай вновь перепрыгнул через корягу. И началось! А тут еще медвежонок за ноги цепляется. Его пинают, а он норовит штаны с Николая стащить. Так они дрессировали Николая, заставляя прыгать через барьер, как в цирке. Он уже начал выбиваться из сил. Но и медведица, видать, устала. Посидев с медвежонком, они поднялись на четвереньки и, переваливаясь, и оглядываясь, ушли в чащу. Они даже будто посмеивались над Николаем. Он глянул на себя: батюшки мои! – весь ватник изорван, вата торчит во все стороны, штаны в лохмотьях, не штаны, ремни. Все, что осталось на память о любопытной медведице.

              «Бессовестный» зверь

      Часто вспоминал слова охотника Николая, сказанные как-то в одну из наших предыдущих встреч: «Всякая тварь к добру привыкает. Кроме росомахи и волка, у этих совсем совести нет, одна злоба». Ну, волка я встречал не раз и не только в вольерах. Помню, однажды ранним утром гоняли с друзьями под светом фар разбойника по улицам Хойник, когда ехали на зимнюю рыбалку на Припять. Несколько раз писал об охотниках-волчатниках, делавших засады у ферм, откуда волки таскали скот. Встречался с участниками массовых облав на волка с красными флажками, вабщиками, умеющими голосом или специальными приспособлениями приманивать, вабить этого осторожного зверя. С росомахой же знаком только по документальным фильмам, рассказывающим о повадках животных. Мохнатая, толстопятая, есть в ней что-то барсучье и медвежье одновременно. Мех шубы грубый, бурый. По бокам шерсть свисает попоной, окантованной белой полосой. Хвост трюх-трюх – лапы заплетаются, косолапят.
 
    В очередной раз, когда Николай приехал к нам с Максимовичем в гости в поселок геологов, я спросил, доводилось ли ему встречаться с росомахой? В ответ Николай неожиданно рассмеялся и вспомнил время, когда служил егерем. Шла перепись зверья в тайге…
 
    Перепись… Заставляют, значит, вести ведомость. Отлет там, прилет, учет разный. Сколько зайцев видел, лосей, глухарей, уток, сколько хищников отстрелил, солонцов устроил, галечников на своем участке. Берешь бумажку эту, поглядишь в потолок и пишешь. Глухарей, мол, сто двадцать, зайцев – триста, лосей… Начальство радо. Умножается дичь. Бумага-то терпит. Еще дневник велят вести. Записывай это, какая погода была каждый день.
 
     По итогам переписи собрали всех в областном обществе охотников. Старичок-лектор читает, что хичников стрелять нельзя, хичник, мол, только больную и заразную жертву убивает, а что тогда требуете отчета, сколько этих самых хичников убил? Наука, смех! После совещания мы свое собрание «на пне» провели. Один хохмач для шутки написал, что тысячу глухарей сосчитал на своем участке. Поверили и даже в местной газетке пропечатали! Другой, молодой, говорит тоже для шутки, написал, что приметил у себя в тайге аж пятнадцать росомах. Так его после совещания поймал какой-то ученый. Удивительная, говорит, у вас плотность этого редкого зверя, чем вызвано, не пойму. Зимой обязательно приеду к вам на участок, изучать. Чем у них там кончилось, как поладили, не знаю.

      Росомаха, на мой ум, зверь бесполезный – не шкуры с нее, ни мяса. Добыть, вроде, легко. На лыжах можно догнать. О собаках и речи нет: перехватят в два счета и на дерево загонят. Вот по деревьям, по каменистым кручам лазать мастерица. Свернется клубком и кубарем с любого обрыва – камни гремят, прах завихается столбом. «Ай, ай, ай!» -- всполошатся собаки, и пока скулят, да ищут спуск с горы, росомахи и след простыл.

     Невелика ростом, но по крепости непомерно длинных когтей, по цепкой хватке ни волк, ни рысь с росомахой не сравнятся. И плавать,  и нырять, и в засаде сидеть мертво умеет. Отталкивающая, дикая есть ее зверином нраве черта: забирать голову жертвы с собой. Удачно сложилась вылазка, росомаха разрывает на части мясо, прячет под коряги, на деревьях, зато голову добычи – с собой. Пусть непосилен груз, если лосиная голова, -- задом пятится, волоком волочит, а не отступится. Логово у нее в чаще, в оврагах закоряженных, буреломных. Потемки – и кругом кости раскиданы, смердят, черепа пустые глазницы пучат. Совы, привлеченные падалью, зазывно ухают, скрипят клювами… Идолово капище, да и только!

      Еще одну странность приметили охотники в поведении росомахи – любит посещать медвежью берлогу. Придет, полежит, положив морду на лапы, и вслушивается в дыхание медведя. Что влечет ее – кто его знает.
 
     Николай никогда специально не охотился на росомаху, но после одной ее выходки решил при случае наказать «бессовестного» зверя. Как-то ночью залаяли собаки. Николай выскочил из зимовья, а на крыше лабаза, специально сделанного на столбах, чтобы зверь не забрался, и где охотники обычно складывают запасную ловчую снасть, продовольствие, добытую пушнину, -- росомаха. Пока ружье вскинул, чаща уже скрыла лохматого зверя. Картечь по еловым стволам пробарабанила. С еловых веток росомаха и спрыгнула на лабаз.

      Для Николая всегда был праздником день, когда он накануне настреляв белок и рябчиков для приманки, расставлял в разведанных ранее ловчих местах капканы на соболя. Тайга в этот день была особенно красива. Выпавший несколько дней назад вспушенный морозцем снег серебрился на зеленой хвое. Над внезапно распахнувшейся прогалиной вдруг открылось красное, распухшее от мороза солнце. Возникло впечатление глубины и неохватности простора над притихшей землей.

       Возвращаясь к зимовью, Николай неожиданно уткнулся на отчетливый след росомахи. Направив лыжи в сторону следа, Николай увидел, как с впереди стоявшего кедра, обламывая ветви и поднимая клубы снега, свалилось что-то большое и черное. Росомаха, мелькнуло в мозгу, и подгоняемый инстинктом, Николай выстрелил мгновенно. Когда же он разглядел свою добычу, был удивлен несказанно. На снегу лежал огромный из сине-черный глухарь, а на его спине, вцепившись зубами в шею, горностай. Видно, хищник подстерег птицу и кинулся на нее сверху. Так вместе и свалились они к ногам охотника, а Николай одним выстрелом добыл сразу два трофея. 
 
   Забыв о росомахе, Николай уже было собирался возвращаться к избушке, но вновь открывшийся под ногами след таежной разбойницы вернул его в тайгу. След был не свежий, двух-трех дней, но из-за того, что в это время снегопада не было, довольно отчетливый. Через пару километров след увел в кусты, а там – лежка росомахи, значит, выслеживала кого-то. Загадка раскрылась быстро. Напротив лежки зверя Николай нашел ясные следы небольшого стада лосей. Здесь взрослый, сильный бык, корова и теленок паслись в подлеске, заросшим ивняком и молодыми сосенками. Дальше следы хищника и его потенциальных жертв шли параллельно. Впереди двигался лось, за ним лосиха, а игривый теленок, веселился и то отставал, то забегал вперед.

     Этим и воспользовалась росомаха, напав на лосенка, когда стадо переходило ручей. Николай четко представил себе картину разыгравшейся здесь трагедии. Первым перешел ручей и взошел на противоположный крутой берег бык, за ним это сделала корова, теленок же не осилил сразу подъем и скатился вниз. Этим и воспользовался коварный хищник, сверху свалившись на бедолагу и вонзив ему в шею стальные клыки. Детеныш, скорее всего, погиб сразу.

      Но росомаха, увлекшись охотой, поздно опомнилась. Подоспевший лось, вскинув передом, опустил на нее тяжелые копыта. На льду ручья Николай увидел останки лосенка и его убийцы. Нежное тельце лосенка было уже поклевано совами, а вот до того, что недавно было злобной росомахой, добраться не успели.

       В любом лесном хищнике живет своеобразный судья: карать слабых и опрометчивых, блюсти таежные законы, главный из которых – быть всем всегда начеку. На этот раз росомаха этот закон нарушила.
   
                Черныш

       Эта история широко гуляла по тайге. Николай, который рассказал мне ее, твердо не был уверен  в ее истинности, он говорил, что знал хантскую деревню, где выращивали охотничьих собак, но, правда, достойного щенка себе так и не подобрал.
 
       Стояли хрустально-звонкие дни! Играла разноцветьем раскрашенная поздней осенью тайга. Темно-зеленые ели, трепетный багрянец осин, тяжелые шапки кедров окружали вахтовый поселок буровиков. На краю большого выруба стояли около десятка передвижных вагончика, завезенных прошлой зимой, вдоль вагончиков тянулся деревянный тротуар, метрах в ста крепкий из бревен настил – вертолетная площадка.
Доминантой этого идиллического пейзажа была 50-метровая буровая вышка, возвышающаяся над бесконечной изумрудной тайгой. Сегодня над тайгой тишина. Работа на скважине бурением закончилась, смолкли дизеля, не слышен лязг буровых труб о металлические подмостки. Скоро сюда прилетит бригада освоения, подготовит скважину к эксплуатации, а станок разберут и по приближающемуся зимнику перевезут на новое место. Обычно в подобных случаях сторожить оборудование и бригадное имущество оставляли местного молодого ханта и Черныша.
 
    Никто из вахтовиков не знал, когда тут появился Черныш – очень крупный, беспородный с рваными ушами и седой мордой пес. Седина пробивалась по всему телу, а исполосованные рубцами плечи, шея и морда говорили о многочисленных битвах, в которых он участвовал на своем коротком собачьем веку. Он ходил степенно не лаял, не рычал, не суетился. Вахтовики видели Черныша только, когда поднимались на пригорок к столовой, где тот устроил свою лежку. В поселке было еще несколько приблудных собак, и все они давно знали свое место в собачьей иерархии. Черныш был король.

      Хант в основном охотился и рыбачил в местных угодиях, а когда вахтовики улетали, оставался охранять поселок. Буровики уважали его за честность и немногословие. Он не пил, не курил, не матерился, зато стрелял и метал нож без промаха. Тайга была для него родным домом. Километрах в двадцати жила его семья, которая держала около десяти лаек. Тут были и птичницы, и бельчатница, и зверовые, и самая ценная – соболятница. Но среди них выделялся своим складом, окрасом и особой собачьей статью кобель-красавец Паль. Он один останавливал и держал лося, в критический момент «сажал» медведя, вцепившись ему в причинное место. И вот этого баловня судьбы хант привел в вахтовый поселок.

     Было время отлета вахты, стоял погожий сентябрьский день. В ожидании вертолета вахтовики сидели у крайнего вагончика, балагурили, хвастались грибами, ягодой, рыбой. Паль вызвал общее восхищение. Походя задав трепку местным кабелям, он обходил один вагончик за другим, помечая границы своих новых владений. Стоял беспорядочный лай рассеянных по поселку собак. Вдруг кто-то из вахтовиков вспомнил: «А где же Черныш?» Все повернули головы в сторону горки, где находилась кухня, и где обычно обитал Черныш. Вот он обнюхал крайнюю метку, оставленную Палем, и шерсть на его седом загривке вздыбилась, в горле заклокотало, ноздри и губы судорожно подергивались, обнажив желтые клыки. Грозно рыча, он двинулся к Палю. Тот уже сам шел ему на встречу. Шерсть его тоже стояла дыбом от загривка до самого хвоста, закрученного в тугую спираль, глаза горели ненавистью, длинные белые клыки были готовы к бою.

      Они сходились медленно и напряженно, и остановились в полуметре друг от друга. Если Паль был красив в своей ярости, то Черныш – страшен. В молодом рычании Паля был вызов, нетерпение, дерзость. В рычании Черныша были предостережение и угроза. Два больших и сильных зверя, красивый и страшный, стояли рядом, гипнотизируя друг друга.

      Но вот нервы не выдержали  у Паля и он первым бросился в схватку. Давно уже не было на его пути собаки, которую бы он не сбил с ног, как давно уже не было собаки, которая бы сбила с ног Черныша. Они сшиблись плечо к плечу, и все закончилось поразительно быстро. Черныш сбил Паля с ног, опрокинул на спину и вцепился зубами в шею.  Несмотря на отчаянные попытки, Паль не смог встать на ноги. Черныш держал его мертвой хваткой. Стоял сплошной рев. Сбежались и лаяли собаки, кричали вахтовики. Дело принимало трагический оборот. Черныш душил Паля! Подбежавший хант схватил Черныша за хвост, и яростно пиная, потянул назад, но тот не отпускал жертву, не разжимал зубов. Уже и Паля тянули за хвост и так растащили дерущихся в разные стороны. Часть шкуры в ладонь величиной красным лоскутом свисала с шеи Паля, из раны текла кровь. Он с трудом держался на ногах, его била крупная дрожь.
   
   «Ну, все! Я Черныша замочу!» -- пообещал хант. В Черныша бросали палки, он даже не огрызнулся. Побитый людьми, он ушел из поселка, но уход его был полон достоинства, будто все случившееся недостойно внимания. Он сделал то, что должен был сделать как вожак.
 
    Под вечер пришел вертолет, и вахтовики улетели. В поселке остались только хант и повар, который никогда не улетал. Что-то из его прошлой жизни не позволяло ему появляться на людях. Обычно он оставался на буровой, ходил с хантом на охоту и рыбалку и был у ханта в большом долгу. Это его голодного и замерзшего прошлой зимой нашел в тайге хант, привел в охотничью избушку, а по весне в вахтовый поселок. Слово ханта было для него обязательным к исполнению. Даже в поселке повар редко появлялся на людях. Большую часть времени проводил в тайге или в своем закутке, прильнувшем к столовой. Общался он только с хантом, а больше с Чернышом. Повар всегда кормил Черныша, и был единственным человеком, к которому Черныш относился с доверием.

     Повар вышел из вагончика и направился в тайгу, поднимаясь в гору. Путь его пролегал недалеко от лежки Черныша. Черныш поднял голову и следил за человеком. Вот повар поднял ружье и почти в упор прицелился в Черныша. Черныш не побежал, он даже не встал на ноги. Он знал, что такое ружье, знал его сокрушительную силу. Много раз за свою жизнь он видел, как после выстрела валился с ног могучий лось, как рвал когтями землю в предсмертной агонии медведь. Черныш знал смертельную опасность глядящего на него ружья, но это ружье было в руках его друга – повара. Будь на месте повара другой человек, понимая, что тут уже не убежать, наверное, бросился бы на него. Да он бы просто не подпустил бы другого так близко. Из всех людей Черныш стал бы защищать только повара, он бы бился за него на смерть, если б ему угрожала опасность. Наверное, Черныш не верил, что повар будет стрелять, и поэтому даже не попытался встать на ноги. А, может быть, он все понял и не захотел больше бороться за свою израненную шкуру. Вся собачья жизнь была уже позади, и сегодня его последний день.
 
  Грохнул выстрел, и головы Черныша не стало, будто плотная стая багровой мошкары взвилась и рассеялась в закатных лучах солнца.

                Капкан

       То, что Николай не любит ученых, я слышал не раз. Тех, кто «делом занимается»: производством, красивые дома строит – уважал. Вот философов, историков там, «искусствоведов» считал друзьями лоботрясов. Ученых же, которые постоянно приезжали к ним в заказник, а потом учили, как вести хозяйство, считал абсолютными бездельниками. Он даже определил для себя три категории этих посетителей.

       Первые, по его мнению, были не плохими охотниками и следопытами, но побывав в заказнике в командировке,  больше заботились о том, чтобы при отъезде набить свои рюкзаки пушниной. Их можно было бы понять, если бы эти «ученые» не пытались после этого наставлять егерей, как заботится о поголовье зверья. Вторые были вроде того доцента, что квартировал как-то в зимовье у Николая. Эти относились к егерям, как к своим лаборантам – вроде прислуги: обеспечь, принеси, снабди. В «учености» их Николай сомневался, как и в охотничьих способностях.
 
      Третьи – это молодые еще ребята. Со временем, они, наверное, переходили во вторую, затем и в первую стадию? А пока усердно пытались познать что-то в тайге. Одному егерю -- знакомому Николая навязали в напарники девчушку-аспиранта. Отбивался немолодой уже мужик: что буду с девчонкой в лесу делать? Объявили «наставником молодежи» и заставили. Благо было лето, и она собирала свои материалы для какой-то научной работы не по зверью, а по таежным растениям. Проведший всю жизнь в лесу старый егерь не знал, что кроме привычной, бывает пихта белая, что ель бывает не только сибирской, но и черной и даже сизой, а береза бумажной, а лиственница американской. Много лет любовался он пушистыми чистыми, как снег, цветками, что покрывали болотянки коротким сибирским летом, а только сейчас узнал, что и называются они, оказывается, пушицами.
 
      Дивчина оказалась самостоятельной: и ружьем владела, могла сделать и установить жерлицу, не говоря уже об умении заготовить дрова и обед сварганить. Оказывается, выросла в тайге на кордоне с отцом-лесником. Поэтому со спокойным сердцем оставил егерь ее одну в своей избушке, а сам перешел в другую километрах в пяти. Сюда присылали  к нему из охотобщества охотников для обязательной отработки определенного времени по заготовке кормов для зверья на зиму, организации кормушек, солончаков.
 
      Кто-то трудился всерьез, а большинство приходило  время убить, по тайге пошататься, да водочки на вольном воздухе попить. Такими и были очередные «вольношатающиеся» -- отец с сыном. Днем продрыхли в тенечке, а вечером ужин приготовили из принесенных запасов, водки достали, ну, конечно, и хозяина пригласили. Как водится, затеялся душевный разговор. Тут егерь и рассказал о своей подопечной, что осталась в его избушке. После выпитого у молодого взыгралось ретивое – прихватил спиртное и поспешил на встречу приключениям.

      И на приключение он точно, что называется, нарвался. Что сын не явился назад ни ночью, ни утром, отец посчитал молодым запалом хлопца с дивчиной. Но пора было возвращаться в поселок, и отец направился к аспирантке. Сынок его, оказывается, ушел в поселок той же ночью. Дома он застал сына с огромным фингалом под глазом. На все расспросы отнекивался и только после очередного застолья раскололся. 
 
     Пришел, как считал положено, с бутылочкой, а когда аспирантка от выпивки отказалась, пошел в атаку: чего, мол, ломаешься – одни в тайге. В результате получил в глаз прикладом ружья, а в себя пришел, когда увидел дуло у своего причинного места. Хорошо лето – каждый кустик ночевать пустит. Проспался – и в поселок, километров пятнадцать. Рассказ закончил: «Горяча девка!»
 
     К другому егерю, другу Николая Ивану приставили как-то подопечного – молодого аспиранта Генку. Парень оказался крепким, старательным. Всюду за Иваном ходил, птицу добывать, белку, зайца. Особенно интересовался соболем: где обитает, чем питается, как добывает пищу, как от врагов укрывается. У добытого зверья желудки потрошил, у птицы – зобы. Изучал рацион, и по ночам под лампой, согнувшись над столом, что-то все записывал в толстую тетрадь.
 
     Охотник, правда, был никакой по причине крайней близорукости – без очков на расстоянии вытянутой руки ничего не видел. Но охотничий ритуал старался блюсти. Как-то Иван заглянул в рюкзак, с которым Генка всегда отправлялся в тайгу. Спички, зажигалка, сухой спирт, тормозок с салом, термос, плитка шоколада и фляжка с коньяком. Это больше для форса, нежели для дела, решил Иван, -- аспирант не пил. Была там и аптечка, в которой, похвастался Генка, таблетки с кофеином. Говорил, могут выручить, если совсем усталость одолеет. Особенно удивила Ивана невиданная им прежде вещь. Что-то вроде небольшой алюминиевой печки. Поджигаешь таблетку сухого спирта на небольшом поддоне под алюминиевым стаканом – для кипячения пол-литра чая, причем прямо так с печкой и идешь, в руках ее держа.
 
      С первых дней пребывания в тайге аспирант часто расспрашивал о горностае, увидеть этого зверька, даже его следов не удавалось. И вот, наконец, когда практика аспиранта подходила к концу, на свежевыпавшем снегу Иван увидел след молодого горностая. Генка загорелся и отправился вместе с егерем ставить капкан на лесного красавца. Ему сразу запомнилось место, у кривой березы. К ее стволу Иван и приставил шалашик из сгнивших поленьев, собранных тут же. В него засунул шкуру освежеванного зайца, потрошка рябчика. Затем аккуратно установил капкан. Капкан был еще дедовский, чуткий, дед говорил: «Муха сядет – сработает!»

       Через два дня пошли проверить ловушку. Генка, хоть и слеповат, первым заметил кривую березу. Однако охотников ждало разочарование. Хотя вокруг шалашика было много следов горностая, но в капкане была только ножка сойки, да разбросанные вокруг перья. Видать, воровка позарилась на потрошка, да сама попалась в ловушку. Горностаю оставалось только полакомиться птичкой и привадой. Вновь снарядив капкан, охотники отправились восвояси.
 
      На следующий день начали собираться домой – заканчивалась практика аспиранта. Иван пошел собирать капканы, что когда-то выставил на соболя, ловушку у кривой березы планировал забрать на следующий день перед самым отъездом в поселок. Аспирант же не усидел в зимовье, надел лыжи, взял свой рюкзак и отправился по уже знакомому маршруту, надеясь, наконец, добыть горностая.
   
    Уже рассвело, шел одиннадцатый час дня, солнце было где-то за непроницаемыми тучами, очевидно, находилось «в зените». В зените в декабре -- это где-то внизу, «под землей», за линией горизонта. Солнце на крайнем севере зимой почти не выходит на небо, лучи его лишь отражаются от небесного свода. Это и есть день.
 
     Капкан стоял на месте, вокруг было чисто. Ни один зверь не то что не попался в его зверское орудие лова, но даже и не подошел близко. В спешке Генка не сменил и вышел в тундру в домашних очках, а они были легкие, держались на носу плохо, скользили постоянно вниз. «Правда ли капкан такой ловкий: муха сядет – сработает?» Едва эта мысль посетила его голову, как оправа очков вновь скользнула вниз по носу, Генка не успел ее поправить… очки слетели и упали ровно на пятачок капкана… Ловушка сработала быстро, хватко и четко -- челюсти с металлическим лязгом щелкнули, во все стороны полетели брызги стекла…

       В первое мгновение же вместо окружающего пространства появился белый туман, белая взвесь. И тишина в тайге вдруг стала какая-то неземная, словно вымерло все рядом. Ни ветерка, ни куропачьего треска, ни клекота канюка тебе сверху… ничего нет. Солнца нет, ориентиров нет, даже ветра нет, чтобы запомнить хоть примерное направление. Генка повернулся, как считал, спиной к березе и направился в тайгу. Он шел словно в какой-то пустоте, словно и не шел вовсе, а двигал ногами на одном месте. Через час, пробираясь через кусты и буреломы, Генка понял, что идет не к зимовью, а неизвестно куда. Вокруг начинает очень уверенно смеркаться. День уходил. Снег меркнул, темнел, вначале стал отдавать легкой синевой, потом начал сереть… небо и снег полностью исчезли. На тайгу опустилась ночь. Где-то за тяжелыми тучами явно вышла луна.
 
      Генка сел на какой-то упавший ствол, достал фляжку и сделал насколько глотков коньяка. Коньяк неожиданно освежил голову: если так сидеть и ждать неизвестно кого, можно умом тронуться… надо идти. На минуту за тяжелыми тучами взошла луна. И под ее светом Генка вдруг увидел абрис пригорка с высоким гребнем кедрача. Ему показалась знакомой эта картина. За пригорком лежал ручей, именно его он проходил не раз, возвращаясь к кривой березе.
 
      На этот раз Генка шел увереннее, стараясь не терять направление. Пригорок закончился неожиданно, когда, не заметив склона, Генка свалился вниз. Он лежал несколько минут. Понял: руки-ноги целы, даже лыжи не поломал. Но под ним под слоем снега был лед, а значит ровная дорога по руслу ручья. Генка помнил, что в десяти-пятнадцати километрах должен быть мост, по которому лесовозы вывозят древесину из делянок.

       Он шел, несколько раз без сил падал, поднимался, пил чай и грел руки от своей малой печурки, съел запасы, впервые в жизни выпил фляжку коньяка и вышел. Водители лесовозов, рано утром выехавшие в тайгу, были изумлены, увидев на обочине человека, гревшегося у костра. Генка дошел!
 
      Когда Николай рассказал мне эту историю, я заметил: «Видишь, какие парни есть среди ученых! С такими можно в тайгу идти!» Николай знал это лучше меня.

                Мертвая петля
       Николай был твердо уверен, что Сибирь испокон та страна, где человеку, даже брошенному, как говорят, поверх земли, живется и растется легко и просто. Главное – родиться, а там как-нибудь образуется.
Вот уговорило его начальство на работу егеря в заказник. Согласился легко. Ведь его же дело! Он и без должности этой тайгу любит, это дом его! Зверье, если и добывает, просит прощения: что делать, если Бог создал живность для пропитания человека? Но никогда не стрелял ради потехи или для пущей выручки. И других старался приучить к этому, а при должности егеря за это еще и деньги платят!
      Рано встал, вышел в тайгу. Слеза прошибла, до того свежа, сурова природа на рассвете: вот это же поле, и заря, и ветер, и тучи, и дальний черный лес… Ах ты, Господи, до чего хорошо! Пьешь, прямо пьешь осеннюю стылую свежесть. Но тут же, что называется, спускается на землю. «Мало стало птицы. Бог ее знает почему. Почему она не ведется? Удобрения какого, что ли наклевались? Яда какого? – обвел взглядом пустые, голые березняки теперь уже под желтой ветровой зарей. – Бывало, вылетало ее, птицы, черно, как воронья. Ныне никого…»

       Теперь ему разобраться в причине – должность! Но не нравилось ему в этой должности, что он ныне не только охотник, но и, прости Господи, -- чиновник. Власть в тайге. А власть эта опасна пуще для того, кто при этой власти состоит. Конечно, он знал всех браконьеров в округе. Многие после слухов о назначении Николая, памятуя его характер, поостереглись заниматься незаконным промыслом. Один только Витька Бажан отмахнулся – меня ему не взять.

       Николай хорошо знал Бажана. Опытный охотник, к сожалению, браконьер, что по натуре хищник, хищник бессовестный, губитель природы, зверей, а потому, что на охоту всегда без лицензии, всегда впрок и почти всегда для выручки. Деньги Витька любил. И, наверное, случился бы настоящий поединок, как в местных сказках, между добрым богатырем и злой нечистью – егерем и браконьером, но их рассудил случай или Господь.

       Витька любил охоту на медведя, любил мишку не гуртом, не гамузом, а умом брать. Передумать, перехитрить косолапого. И лучшим средством, чтоб взять зверя, считал петлю – нехитрое приспособление из металлического троса. А вот где его поставить и каким образом – это уже требует мастерства, чутья охотничьего. Бажану в этом деле равных в округе не было.

       Вот такой же осенью, когда дни стояли погожие, от легкого утреннего морозца аж звонкие, он медведя и выследил. Медведя-то -- пестуна всего, но медведь есть медведь – не белочка. Косолапый повадился подмороженной сладкой ягодой-голубикой лакомиться, в тот год ее было видимо-невидимо – целые поля. Витька следы мишкины обследовал, выбрал место у двух берез, петлю перед этим обожженную, в березовом растворе проваренную, кедровым лапником протертую, между ними и поставил.
 
      Подвесил где-то на высоту человеческого роста, так как мишка под березовыми корявыми сучками не на четырех лапах, а на двух ходил, и привязал мертвым узлом к корневищу рядом стоящего дерева. Долго думал, дергал трос, проверял, выдержит ли сосна рывки зверя. Но поскольку толще и крепче рядом дерева не было, махнул рукой, решил, что пестун, не обладающий еще той недюжей, все сокрушающей силой заматеревшего зверя, с петлей не справится.

       Подошел срок, по которому в расчетах Бажана зверь обязан посетить голубичный рай, засобирался и не один. Не любил он брать с собой напарника, но на этот раз нагрянул в гости друг детства. В жизни на медвежьей охоте не был, на лося, кабана ходил – уговорил. Витьку-то, как ни стращай, не испугаешь – медвежатник как-никак, но подумал, медведь-то несерьезный – пестун, и согласился.
 
     Машину оставили километра за два до петли. Бажан зачем-то понюхал воздух и радостно воскликнул: «Чую, есть!» С подветренной стороны осторожно подошли к самому месту и вдруг увидели совсем не то, что ожидали. Пестун сидел не в петле, а на дереве. Влез, непонятно как освободившись, и кору со стружкой с него усердно и злорадно дерет. И на весь лес какофонит, толи плачет, толи злобится, толи песню медвежью
поет.
      
      Мужики не поймут, если петлю оторвал, вырвался, почему не сбежал от опасности подальше, а на дерево залез? Совсем глупый, или умом от страха тронулся?
 
     -- Будем брать! – Витька азартно потирал руки. – Хоть и небольшой пестун, но смотри, как лоснится! Нагулял жирок, такая шкура дорого потянет, очень дорого. И мясцо у него, молодого, сейчас не вонькое.

       Так и не поняв, как мишка из петли освободился, пошли на зверя в открытую – всего-то пестун. В азарте опытный охотник Бажан не удосужился проверить место установки петли. А пестун-то еще с матерью-медведицей жил-ходил, а она, бывалая, просмотрела петлю! Дернулась раз-другой, чувствует – сдавливает, душит. Но услышала человеческий голос, запах учуяла, налилась силой, злобой на охотников, а больше за медвежонка испугалась – ревет со страха одинокий на дереве. Мужики уже ружья вскинули, целясь в пестуна, когда взыграла материнская кровь. С диким ревом вырвала она сосну с корнем и кинулась на обидчиков. Медведица насела на них сзади, на Витьку первого, будто знала, что он зачинщик, и придушила в миг. Другого врага, уже лежащего на земле не тронула, стараясь быстрей уйти с места побоища. Обрадованный медвежонок скатился с сухарины и бегом в лес за матерью.

       Позже, когда к месту трагедии пришел Николай с егерями, недалеко от убитого Бажана нашли мертвую медведицу – зацепился выдранный ею корень за деревья и задушил отважную мать.
 
     …Николай не слишком вчитывался в инструкции, что обложило его начальство с вступлением в должность. Без этого знал, создан был заказник в свое время для сохранения боровой птицы и пушного зверя. Но, чтоб добыть соболя или там горностая особый навык нужен, собачка особо обучена, а птицу можно и походя приметить и выстрелить. Вот это и стало бичом в последние годы с приходом в эти места нефтяников. Шум техники, валка леса под дороги и нефтепроводы – и подалась ранее непуганая дичь подальше в завалы и непроходимые болота.

       А та птица, глупая, что и осталась, стала легкой добычей людей на машинах. Дробовики возили, чуть-ли не в открытую, в кабинах, в будках вахтовок, и стреляли, несмотря на время года, во все, что движется. Доходили до Николая и жалобы местных хантов, что нефтяники не брезговали убить и домашнего оленя. Видел Николай и то, как местные лесники за приличную выпивку подписывали акты приемки в результате рекультивации земель, оставленных после ухода буровых, а рекультивация та – чуть присыпанные песком амбары с буровым раствором. Но это, как говорится, не его епархия. А вот за борьбу с браконьерством он взялся рьяно. Первое время по несколько таких ружей в месяц изымал у горе-охотников, просил свое начальство поговорить с руководством нефтяников, может, выступить перед работниками по поводу этого коллективного браконьерства. Начальство хвалило за рвение, обещало…

        Но вот однажды, охраняя свои наделы на верном конике, Николай услышал выстрелы, хотя любая охота в это время года была запрещена. Выехав на просеку, увидел уазик, на таких «проходимцах» обычно передвигалось нефтяницкое начальство. Спешился, встал за кустики и стал ждать. Вскоре появилось два мужика с ружьями за плечом, по одежде, осанке видно начальник и водитель. В руках пара рябчиков.

        Молодой водитель чуть-ли не в драку кинулся на Николая. Цену себе набивал перед хозяином, видно, был уверен, что все сойдет с рук – начальник выгородит и себя и его. Жесткость Николая их огорошила, сбросив с плеча ружье, он ровным голосом приказал положить на траву оружие и добычу и предъявить документы. Водитель с немым вопросом обратился к начальнику – что за наглость! Начальник был спокоен, в полной уверенности, если не в свое правоте, то уж точно в безнаказанности. Он равнодушно подписал протокол, но внимательно изучил удостоверение Николая.

       Через несколько дней Николай зашел в контору заказника, узнать историю протокола высокопоставленного браконьера.
 
      -- А никого протокола нет, -- пряча глаза, буднично ответил директор. А потом вдруг разозлился, так злятся на человека, который имеет смелость говорить, то о чем боишься говорить сам. – Ты, Николай, как всегда, «сидишь в окопе» и оттуда смотришь на жизнь. Ну «отстреливаешь» водил этих – на здоровье, наводи порядок. Только не зарывайся! Начальника управления арестовал! А ты знаешь, что «буханку», что стоит перед конторой, между прочим, для вас, егерей, выпросил у нефтяников. Пусть не новая, но еще крепкая. А бензин, ты же знаешь, какие у нас лимиты?
 
      -- У меня коник, -- буркнул Николай, поднимаясь из-за стола в кабинете директора.
 
      Но тот не унимался: -- Ты вот годами сидишь в тайге, но другие стремятся и на большую землю слететь. А как в нашем аэропорту билет достать? Нефтяники помогут на вахтовый рейс посадить. А ты -- какой-то

       -- А те площадки, которые нефтяники оставляют после рекультивации, и где в буровом растворе зверь гибнет, тоже «рябчики»? – резко выдал Николай уже у двери, глядя прямо в глаза директору.
 
     Рядом с кабинетом директора дверь отдела кадров. Николай тут же написал заявление об уходе. Он не мог смотреть, как на его тайге затягивают мертвую петлю, как на матери-медведице.
         

   Шла перелетная птица
 
      Когда Николай в своей сараюшке после зимнего сезона перебирал охотничьи снасти и услышал звук подъехавшей машины, был удивлен: давненько не было у него гостей, особенно на автомобилях. Когда же у калитки увидел могучую фигуру начальника вышкомонтажного управления местного нефтяного объединения Степана Павловича Передерия, был изумлен еще больше. Он хорошо запомнил единственную встречу с ним летом прошлого года. Тогда Николай работал егерем в заказнике и составил протокол на него и его водителя за незаконную охоту. Что же привело его к Николаю сегодня?
 
       Но первые же слова гостя совершенно ошеломили Николая. Передерий начал с извинений. Да, тогда он действительно позвонил директору заказника, но о том, что Николай после этого инцидента подал заявление об уходе, к своему стыду, узнал только сегодня.

       -- Вы же были отличным егерем, почему ушли, неужели из-за меня?

      Не ожидавший такого поворота дела, Николай только и пролепетал, что не получился из него чиновник, директор правильно говорит, что всю жизнь Николай «просидел в окопе».

       Степан Павлович, как, наверное, привык делать всегда, предложил пойти на мировую и прямо сейчас отправиться на Длинное озеро, он знает, что у Николая там избушка.
 
       -- Из-за этой долбаной работы за всю зиму ни разу не выбрался ни на охоту, ни на рыбалку. А уже апрель, вот-вот все поплывет. Сейчас самое клевое время -- на последний лед. У меня в машине полный комплект!
 
      Николай только недавно вернулся из зимовья, но уже соскучился по тайге. А бедному собираться – только подпоясаться. Через пятнадцать минут он уже сидел в уазике, за рулем которого находился тот же водитель Юрка, что был третьим участником происшествия прошлым летом.
   
      Весна в этом году была поздней, и скованные зимой лесные дороги были еще крепкими. К вечеру прибыли к избушке. Как водится, за ужином крепко выпили «за удачу», перешли «на ты», а утром двинулись на лед. Озеро еще не сбросило скорлупы, и стояло, важно храня подводную тайну. И когда пришли на берег, Николай в нерешительности затоптался на месте, рассуждая как бы сам с собой:
   
       -- Куда же нам?..
   
        -- Как это -- куда? -- перебил Передерий, -- к Пихтовому острову!
 
      Там в озеро впадает незамерзающая речушка, течением она образовала промоину, куда из болот смывается на радость рыбам и, конечно, рыбакам, различная живность.

       -- Далеко-о, -- почесал в затылке Николай. -- Верст пять. Да и лед…
 
       -- Глядите! -- угодливо поддержал шефа шофер Юрка. Он взбежал на лед и запрыгал мячиком, смешно взбрыкивая короткими ногами. -- Да тут больше метра!
 
    -- Знамо дело – толщина, -- не сдавался Николай, -- да ведь обманчива она весною-то...

    -- Вперед! — решительно скомандовал Перидерий. -- Волков бояться в лес не ходить.

        Долго шли, но не напрасно. Только пробурили лунки -- пошел средний окунь (мерный -- как называют его здесь) -- шустрый, литой, красноперый красавец! Еще и мормышка до дна не успеет дойти, а уже -- удар! И ощутит рука живую, милую сердцу каждого рыболова, тяжесть, и выметнется из зеленой воды раскрашенная рыбка, и пойдет колесом по рыхлому снегу, постепенно остывая и словно бы линяя...

       -- А ты знаешь, почему эта рыбка окунем зовется? – Обратился Николай к Юрке. – Погляди, у нее под верхним плавником метка вроде глаза. По-старинному око. Вот от того и пошло – окунь.
 
     А Юрка уже орал от восторга: --  Давайте, кто кого обловит?!
 
      Николай только хмыкнул и еще ниже сгорбился над своею лункой. А Юрка не выдержал, бросил удочку, подбежал к Николаю: -- У меня уже семь!  -- и осекся с открытым ртом, ошеломленный. Вокруг Николая прыгало десятка три окуней. Подошел Передерий, тоже подивился:

       -- Вот это да-а! Когда ты успел, Николай? Это даже по времени практически невозможно. Пока насадишь мотыля, пока снимешь с крючка -- он ведь, жадюга, до самого хвоста заглатывает... Нет, невероятно, если
даже ловить в самом высоком оптимальном режиме...
     -- Про оптимальные я не слыхивал, -- улыбнулся Николай. -- У меня свой режим: с насадкой не мучаюсь, ловлю на голый крючок... И снимать рыбку с крючка -- не снимаю: она сама его выплевывает. Никитич ловко подсек, положил удочку, стал быстро выбирать леску. Мгновение -- и окунь забился на льду. Николай ударил его специальной лопаткой, рыбка широко раскрыла рот, освободила крючок.

      -- Вот так! -- торжественно повторил Николай и показал этот самый крючок. Заусинка на нем была сточена, а вместо мотыля привязана красная ниточка.
 
     -- Когда клев хороший -- таким вот манером можно ловить.
 
     Мужики бросились к своим лункам переделывать снасти. Привязали к крючкам красные нитки, сточили заусеницы. Пошло дело! К вечеру у каждого было по порядочной куче рыбы. А рыбацкий азарт, пожалуй, посильнее картежного. И когда стало смеркаться, Степан Павлович сказал: --  Остаемся ночевать. Баста! Да только какой ночлег без палатки и надлежащей одежды? На Пихтовом острове наломали камышу, лапнику. Так и прокемарили у чахлого костерка до рассвета.
 
      А с восходом солнца сильно потеплело, над озером распластался густой белый туман. И был он таким плотным и вязким, что глохли все звуки, даже собственный голос пробивался, словно через вату. Николай забеспокоился: да, это был тот самый коварный туман, который на глазах пожирает снег и лед. -- Мужики! Давайте сматываться... Какое там! Рыбаки чуть не бегом наладились к своим лункам.
 
     С ветерком туман рассеялся. Над озером табунами шла перелетная птица... Утро наполнилось посвистом, лопотанием, шорохом многих крыл. Совсем низко надо льдом, со свистом рассекая воздух, проносились шальные чирки, выше большими стаями тянула крупная, степенная кряковая и серая утка, и уж совсем высоко, устало, отрывисто переговариваясь, летели гуси. Нынешняя весна сильно припозднилась, ночами жали и жали холода, перелетная птица скапливалась на попутных южных озерах, и вот, когда неожиданно ударила ростепель, огромными торопливыми табунами ринулась она в Сибирь и дальше на север, к своим извечным гнездовьям.
   
   -- Ружьишко бы сейчас! – крикнул Юрка, маленький и круглый, и громко захохотал клекочущим нервным смехом. Николай не отозвался. Он неотрывно глядел на близкий берег, поросший перепутанными ветром, местами примятыми снегом бурыми прошлогодними камышами. Слева широкой черной промоиной виднелось устье незамерзающей речки. Над промоиной курился белый пар. Вот он, берег, рукой подать! Но как до него добраться? Широкая полоса темной воды отделяла людей от надежной земной тверди. И назад тоже возврата не было: апрельский лед, за день растопленный жарким солнцем, стал хрупок и ненадежен, а глубина здесь большая, -- речка размыла песчаное дно огромным котлованом.

       И Николай вдруг подумал о смерти: вряд ли им выбраться из этой ледяной западни. О смерти он иногда подумывал и раньше, но не ожидал, что, случится это так скоро и нелепо. А главное -- в самое прекрасное и любимое им время года, когда стряхивает с себя снежный саван земля и все живое на ней просыпается от долгой зимней спячки.
      Весенняя земля всегда напоминала Никитичу роженицу, и он почти физически всякий раз ощущал, как судорожно напрягается она в родовых муках, как начинает мощно шевелиться, ворочаться в темных недрах ее пока еще неосознанная, но уже живая жизнь, и как ударяет она, эта жизнь, млечными соками из земных глубин, выталкивая к солнцу бледные ростки и побеги, с грохотом взрывая на деревьях почки. И тогда обмякнет земля в ласковой теплыни, зазеленеет под солнцем, вспотеет от чистой утренней росы и под самое небо выдохнет в сладостно-мучительной истоме: живи, живое! Прекрасная это пора -- самое начало весны, и потому мысль о смерти показалась сейчас Николаю настолько неестественной и тяжкой.

      Он оглянулся на двух своих спутников -- подозревают ли они о грозящей им опасности? Шофер Юрка, пожалуй, нет: слишком плохо знает коварство апрельского льда, да и молод еще. Хотя неестественно громкий и нервный смех, конечно, выдал его легкий испуг. Другой, Степан Павлович Передерий, видать, о чем-то догадывался. Жесткое суровое лицо его было не то чтобы растерянным и испуганным, -- такие чувства вряд ли вообще свойственны этому человеку, -- но выражало оно, его грубое лицо, трудную и напряженную работу мысли  и еще некоторое удивление проскальзывало на этом лице -- как же так?! В сложнейших ситуациях приходилось бывать, но он всегда пер напролом, могучий и несокрушимый, расталкивая всех и вся, как шатунами, своими железными локтями, а где и подминая под себя! и всегда, из любого положения, выходил победителем.

      Напряжение на лице Передерия исчезло, когда все услышали шум винтов вертолета. Хищное рыло, плотное днище вертолета делали его похожим на акулу, а свисающие крылья-лопасти винтов и растопыренные ноги-шасси – на хищную птицу. Николай увидел, как над Юркой нависла огромная черная тень. Из нее же опустилась на лед веревочная лестница. Юрка ухватился за веревки, полез вверх, но был настолько растерян и испуган,  что не удержался, рухнул вниз. Вертолет снизился совсем, шаркнул колесами по льду. Степан Павлович передал Юрку в руки одному из пилотов, который завис на лестнице. Затем помог подняться Николаю, сам вошел в вертолет последним. Делал все это он без суеты и спешки, видно было, что попадал в подобные переделки на раз.

      Оказалось, что прилет вертолета был совершенно не случайным. Это Передерий, зная причуды весенней погоды, подстраховался и дал пилотам ориентиры Пихтового острова. Николай впервые смотрел на свою тайгу с высоты птичьего полета. Снег и снег вокруг, до горизонта, перемежается зелеными полосками и островками; болота, озерца и ручьи; на гривках, повыше, зеленые деревья. Факел возник впереди, сначала маленький, блеклый, потом -- ближе -- яркий, широко раздуваемый ветром. Похоже, пилот ориентировался на него. Вот факел уже рядом, багровый, пузырящийся, рвущийся на части, оторвавшиеся огненные шары догорают на лету...

      Это не тот огонек, что затеял одинокий таежник на лесной поляне. Это уже мощь нового времени, которого Николай так и не смог принять.

             Жизнь не по кодексу

      Зиму Николай проводил в заимке с верными охотничьими собаками, и к нам с Максимовичем в поселок нефтеразведчиков заезжал не часто. Появлялся в основном летом, когда  «работы» в тайге было меньше. В основном это было по дороге в Свердловск, куда он наведывался к детям и жене. Мы только однажды спросили о них. Николай ответил коротко:

       -- Прежде людям было нужно меньше места.

       Мы поняли, что он имел в виду, и больше к этой теме не возвращались. Пока мы были на службе, Николай любил посмотреть на работу ремонтников техники в мастерских, заглядывал к геологам, разглядывал карты направлений поисковых работ и сокрушался, что нефтяные подземные «реки» часто уходят к местам богатых охотничьих угодий. Однажды из окна конторы экспедиции я видел, как Николай разглядывал приземлившийся недалеко МИ-2 – воздушный «ослик» среди вертолетов. Он гладил его гладкое «рыльце» и, наверное, вспоминал, как, было дело, вертолет снял его и его спутников с весеннего льда, и как с высоты птичьего полета рассматривал он исхоженную в своих вечных походах тайгу.
 
       Когда мы возвращались в квартиру, на столе уже был приготовлен по-таежному ужин из прихваченных Николаем запасов. Но главным «блюдом» в подобные вечера были охотничьи байки Николая.
 
   Как всегда, начиналось с того, что Николай хаял городские порядки – не дают житья в тайге.
 
     – У Лёхи Градова избушка километров десять ниже той, тоже летняя. Раз подсаживается к нему ветролет, привез рыбнадзор. Я, говорит, поживу у тебя дня три? Вот тот рыбнадзор отдыхает, а сам – натура-то, видать песья – не может не вынюхивать да не кусаться, шарится по привычке вокруг стана, сетушки ищет, рыбу соленую. Вроде, пустили тебя ночевать, так веди себя человеком, а он не может, песья натура. Ну и надыбал у Лёхи ружье. Летом в тайге не положено, так Лёха его в поленицу затолкал. А рыбнадзор нашел. Ну вот, коли у человека в голове тяма не хватает, так оно и скажется. Увидел рыбнадзор тулку и потянул за ствол. А она заряженная была. Зацепилась курком за сучок, произошел самовзвод... И грохнула рыбнадзору в правый бок. Хорошо, что пришлось краем, однако печень задело. Лёха прибежал – ах, чтоб тя перекоробило! Чуть не поседел: свидетелей нет, докажи, что это не ты его, в отместку, мол. Тюрьма Лёхе, тюрьма. Один выход: перевязать потуже и тащить на себе в поселок – Лёхе его жизнь сохранить важнее всего. Двадцать верст по тайге на себе волок, вся спина кровушкой пропиталась, закоростела. Спаси и не приведи. Тащил и Богу молился: только чтоб не помер! Доволок, операцию сделали. Ну и что? Он человеку жизнь спас, а его – к штрафу, за ружье.
 
     – Вот у тебя все получается и то плохо, и это не по путю, -- не понял я, -- раньше было хуже или теперь при новом порядке?
 
    Он пожал плечами, почесал затылок.
       – А по мне, так оно без разницы. Лучше – хуже... К прежней жизни мы приспособились. Я при ей вырос – как-никак приспособились. Как начальство измывалось, а теперь в тайгу всякая сволочь ринулась, народ-шатуны, избушку сожгут и дыма не заметят. Охотнадзор-то обнищал, деньги им – крылышки пообрезали. Теперь на вертолетах только пузатые бизнесмены, у этих все схвачено, вовсе борзеют. А мне опять нельзя в моей родной тайге. И та власть была чужая, и новая хуже мачехи. С пушниной, правда, проще, продавай, кому сумеешь. С другой стороны, безработный я. Как жил, так и живу от тайги-матушки, без разницы.

       С затеянными в нашей стране в конце 80-х «реформами» един бог стал – все можно купить. И опять Николай остался в отшибе: на что ему-то покупать, на какие шиши, коли у него во весь трудовой стаж зарплатешка числилась – прости Господи! Тайгой жил и сейчас живет. Вот такая получается ситуевина...
 
      “Без разницы”... Этого я услышать как-то не ожидал. Получилось, что его уклад жизни настолько был далек от всяческих исторических ветров, дувших по стране то в одну сторону, то в другую, что лишь краем его задевало? Зима – весна... Одежку сменил, а все так и жил по своим законам.

        Чтобы сменить разговор, и показать Николаю, что я тоже не новичок в охоте, я рассказал, как весной ходил на вальдшнепа и глухаря. Живоописал, как «заурчал, зашептал, защелкал глухарь: «Тэк-тэк-тэк». Николай внимательно выслушал меня, а потом рассказал в подробностях о весенней охоте. Я тут же сник. Странно, мне казалось, что глухариными токами Николай вообще не интересовался. Его дело – сохатые, всякие цветные зверьки. Соболя в здешних местах стало меньше. Увидев соболиный след, Николай возгорается, все остальное бросает. Но основная надежда – речная норка. Главные ухожеи у Николая – по речке в низах, километрах в полусотне от поселка. Так реку перегородил старинный залом, и за него у местных мужиков ни ходу пешего, ни плавежа водного нету, за ним другая страна, им неведомая, словно какая-нибудь Африка-Австралия. В таежных трущобах это обыденное дело: давно упавшие деревья на месте старых пожарищ преграждают путь неприступными баррикадами, лежат и висят, как спички из небрежно перевернутого коробка. “Настоящие вертепы”, – проронил Николай.
 
    – При чем тут вертепы? Знаешь, что это слово означает?
 
      – А то! Непроходимые места, попадать трудно.
 
     – Странно... Обычно говорят: вертеп – значит, притон, сборище всякой нечисти.

      – Вот-вот, самое ей там место, – весело соглашается он.
 
      В его разговоре подобный старинных сибирских речений тьма, порой я с трудом их понимаю. Даже родилось подозрение, что он так нарочито щеголяет, эдакая сибирская спесь.

      – Подожди, Николай, “телок” – понятно, а ты говоришь “лончак” – это что?

      – Который не сёгоды родился, а лонись, прошлогодний, неуж не доходит?

       Я с удовольствием ловлю эти перлы сибирской старины и позже украдкой записываю. Впрочем, Николаю нравится мой интерес к его речи – вот она гордость своим исконным языком (которая, увы, у нас горожан так бесславно отступает под чужеземным натиском).

       Я давно понял, что “экологические” представления Николая никогда не совпадали с официальными государственными, и, вроде, мне положено его осуждать. Но как-то оно все более не получалось. Ведь явно не злодей Николай тайге и обществу. Добытое мясо или какой-нибудь там барсучий жир – все раздает по близким и знакомым. Легко живет, и Бог ему за это посылает.
 
     Но тут пришла другая – неожиданно ясная – мысль: а таежные-то истории, судьба, характер Николая – это ж такое богатство само приплыло в руки, вот о чем надо написать! Только... напечатают ли? Ведь, если формально, он то и дело что-нибудь нарушает. А я, ну, просто не могу своего друга хоть за что-то осудить... А! Хрен с имя, возьму и просто расскажу все его словами. (А свою позицию как-нибудь хитро объеду по кривой).

       И пусть читатели сами нас рассудят.