Цветные карандаши

— София, смотри, я нарисовал нашу семью!

Я тяжело вздохнула, оторвала взгляд от книги, которую с интересом только что читала. Ненавидела до дрожи нутра, когда меня отвлекали от дела, даже если просто смотрела в стену. Мой брат Алексей, совсем ещё малой (осенью пойдёт в первый класс), стоял на пороге моей комнаты и ждал, когда я позову его к себе. Я нахмурилась: он снова стоял в майке и одних трусах. Я ему уже целый месяц делаю замечания — а ему хоть бы что!

— Иди сюда, показывай.

Он весело подбежал ко мне и чуть ли не сунул цветную бумагу в лицо. Мне стало плохо: что-то внутри упало, сердце закололо. Семью он нарисовал. Блять.

— Лёша…

На рисунке цветными карандашами, с кривыми линиями, открылся передо мной кошмар. Я стояла спиной ко всем, рядом Лёша с цветком, Кирилл (средний брат) — злой, мама плакала, а папа злой, с бутылкой в руке. Пальцы задрожали, злость поднялась с самого дна. Я скомкала этот рисунок и выбросила в мусорку. Брат отпрыгнул.

— Чтобы я больше не видела, как ты это рисуешь! А ну быстро пошёл штаны надел, бесстыдник!

Лёша убежал в слезах, где-то глухо захлопнулась дверь — не сильно, а словно он уже почти смирился. Слёзы накатили и на меня. Дрянная сестра. Ужасная дочь. Я глубоко вздохнула, успокоила сердце и продолжила читать с мыслью: он должен привыкнуть, мир слишком жесток, ему нельзя такое рисовать.

Не помню, сколько прошло, прежде чем я спустилась на первый этаж. Меня чуть не вырвало в ту же секунду, как только в нос ударил резкий запах алкоголя и сигарет. Из кухни я слышу голоса, иду туда — уже знаю, что меня ждёт.

Вся кухня в дыму от дешёвых сигарет, запах — удушающий. За столом сидит папа, заплетаясь, спорит с дядей Лешей. Его состояние ненамного лучше папиного. Они не замечают, как я открываю окна, убираю со стола пустые бутылки и остатки сушёной рыбы. Смотрю на часы — час ночи. Не знаю, где мама. Может, в прачечной прячется, может, уже спит. Не хочу знать. Встаю и начинаю мыть посуду — больше некому.

Из мыслей вырывает хлопок двери — дядя Лёша ушёл. Шаркающие шаги — и на меня наваливается папа, прижимает к столешнице, полуобнимает.

— Доча... Где мама? Где... ах... бля, дай воды.

Его слова хоть и невнятные, но требовательные. Я корячусь под объятьями, от которых хочется поскорее выбраться, пытаюсь не дышать, набирая воду в стакан. Запах от него хуже навоза. Удаётся выбраться из его рук, когда он начинает пить. Смотрю на стол, понимаю, беру тряпку и начинаю его вытирать. Снова шаги, тот же вопрос. Тащу его на диван, пока он извиняется, просит прощения, зовёт маму. А что я? Я говорю, что прощаю, понимаю его, но в душе знаю — не прощаю, не забуду.

— Спокойной ночи, папа... Я тебя люблю.

Целую его в лоб, собираюсь идти снова на кухню, но мозолистая ладонь хватает меня за запястье.

— Прости... Я знаю, ты поймёшь...
— Конечно, папа, я всё понимаю.

Возможно, немного, но понимаю. Половину ночи привожу кухню в порядок.

---

Та ночь закончилась. Были другие ночи, другие дни, но, сама не замечая, я чувствовала: что-то происходит.

Я не заметила это сразу. Сначала перестали ездить машины, автобусы. Людей на улице почти не было. Это не вызывало подозрений — в деревне одни бабули, их почти не видно.

Я случайно увидела военную технику, идущую в сторону границы. Мне казалось, что что-то не так: почему нет машин, сигналов, но есть военная техника? Предположения душили верёвкой.

В один из дней, когда после своих предположений я решила обустроить подвал — так, на всякий случай — и заняться урожаем, завыла сирена. Самолёты над головой зажужжали, словно рой пчёл. Было бы не так страшно, если бы в ту минуту не подорвался один из домов на другом конце деревни. Стало дико страшно. Родителей не было, я одна, с младшими братьями. Как я могла так сглупить? Я-то думала, они уехали к бабушке — хотя сказали, что в гости. А может, они уже мертвы? Может, они специально уехали? Где Лёша? Где Кирилл?

Сука!

Я бегу на улицу. По щекам бегут слёзы, сирена оглушает. Я рву глотку, зову брата.

Мысли лезут в голову, мешают искать, ноги становятся ватными — почти не держат. К своему счастью, я нахожу его напротив дома, среди поваленных деревьев, где он любил играть. Сердце обливается кровью: он в ужасе, плачет. Но у меня нет сил ничего ему объяснять. Просто беру его на руки — тяжело, — обнимаю и бегу во двор, спотыкаясь об каждый камень. Лёша прижимается, что-то спрашивает сквозь слёзы. Сил нет. Кажется, если я что-то скажу, то расплачусь.

Забегаю в дом, ставлю его на ноги, с трудом открываю подвал и указываю на него — молча приказываю спуститься. Но он вцепляется в меня, словно клещ.

— София! П-пожалуйста, не уходи...
— Лёша, пожалуйста, успокойся. Я не оставлю тебя. Просто иди туда, сейчас приду. Живо!

Не давая ему сказать ни слова, иду в глубь дома, зову Кирилла. Он не отвечает. Стучу в его комнату — закрыто. В эту секунду хочется разорвать брата. Как он смеет закрываться?! От стука нет толка. Я беру стул и бью о дверь. Стеклянная дверь разбивается на осколки. Вхожу — а он спокойно лежит на кровати в наушниках. Вот же засранец!

Беру его за шкирку, трясу. Слёзы стоят в глазах. На улице что-то взрывается. Кирилл отталкивает меня, снимает наушники — он готов возмущаться, но, услышав шум, поворачивается к окну.

— Что за...

Я не слушаю. Тащу его через стекло к подвалу.

— София, что за дела?!
— Молчи! Просто замолчи и слушай, что я скажу! Быстро дуй в подвал и следи за братом. Усёк?

Толкаю его к ступенькам, бегу в родительскую комнату за паспортами, деньгами. Я знала: эти бумаги ничего не значат на войне. Но хоть какая-то доля уверенности в будущем — я хотела её зацепить.

Руки трясутся. Во входную дверь стучат. Незнакомый язык. Времени мало — очень. Мне уже плевать. Беру все бумаги и бегу к подвалу. Бросаю — они разлетаются по всему помещению. Дверь хлопает. Мысли летят штормом, а затем приходит пустота. Ничего не выйдет. Я проиграла.

— Кирилл, присмотри за братом, пожалуйста.

Слёзы новой волной накатывают на меня. Они что-то кричат, а я закрываю подвал, тащу — пытаюсь — тяну диван на место дверцы в полу. Успеваю спрятать их.

В комнату врываются мужчины в форме, наводят огнестрельное оружие. Я успеваю сказать только:

— Подождите.

Тепло и невыносимая боль пронзают несколько мест сразу. Они что-то говорят, осматривают дом, обыскивают. А я думаю о том, какой ужасной сестрой была.