Рецензия на сборник новеллЖизнь не гладкая на ощуп

О главном в «жизни не гладкой на ощупь»
         Не надо было даже задумываться, как начать послесловие  к книге прозы Ольги Молодцовой «Жизнь не гладкая на ощупь». Мой самый любимый сборник её стихов – «Пишу о главном…». «О главном» – первое в нём стихотворение. А первой его строфой статью можно было бы тут же и закончить – автор всё объяснила сама:
                Пиши о главном: о любви, о жизни,
                Где бы ни жил: в деревне, в городке
                Берёзовой, рябиновой Отчизны
                И за порогом отчим вдалеке.
          Глаз филолога «зацепился» за мужской род глагола: а разве было бы хуже «Где б ни жила…»? Было бы хуже. Это Анна Ахматова: «Я не поэтесса, я – поэт». Ольга Молодцова в лирике – поэт и темы поднимает серьёзные, строгие. А в новеллах она прозаик – женской формы в русском языке просто нет. А хорошей женской прозы в литературе очень мало, в отечественной классике вспомнишь, пожалуй, одну Лидию Авилову – друга Льва Толстого и всей его семьи. И пять небольших новелл современного автора обидно было бы упустить, пропустить, не заметить – они настоящие.
          Первая новелла с многообещающим названием «И всему роду моему…» подготавливала читателя к длинному, подробному повествованию о династии хотя бы до седьмого колена. И всё к тому шло. Во всех ярких художественных деталях представила Ольга Молодцова молодого сельского крестьянина-однодворца Фёдора – Богом одаренного талантом иконописца. Старец его наставлял, «часто говаривал: иконописцы, мол, духовным движением кисти соединяют в святое единоначалие Небо и Землю. И потому икона в окладе молитв – оконце в Божий чертог». Вот только влюбился парень в местную красавицу Аграфёну, любимые её черты на иконах лику Богоматери придавать стал, венчался с ней, девочка у них родилась звонкоголосая, Груней назвали. Но жена умерла в горячке, а Фёдор, за то, что придавая её черты на иконах лику Богоматери, нарушил канон, это грех.
Нарушение канона, грех.
          И оказался Фёдор «за порогом отчим вдалеке» и от Отечества вдали. Епитимью отбывал в центре православного монашества на Святой Горе Афон в Греции, постриг принял, Фаддеем стал. И всего лишь коротко написала о нём Ольга Молодцова, наверное, к разочарованию читателей: «Став монахом, Фаддей дал обет безбрачия, послушания и нестяжания и до скончания дней своих жил в Свято-Пантелеймоновом русском мужском монастыре на Святой Горе Афон». Это не творческий приём «умолчания», автор не туманил сознание людей своей недоговорённостью. Как ему было заглянуть в мужскую обитель, сокрытую от посторонних глаз и ушей, далёкую от мирской суеты?
          Одно только домыслило писательское воображение. В смертный час Фаддею-Фёдору привидится заснеженная церквушка, где услышит он чистый голос поющей на клиросе дочери, которую не успел даже полюбить. И он, уже только один, узнает дорогие черты жены хотя бы на одной иконе, которую сельский батюшка, проникшись местной полузабытой драмой, сохранит в храме. Грех ли это для монаха Фаддея? Но ведь «на последнем вдохе», а Бог милостив.
       Своих «прапра-» и «пра-» родичей Ольга Молодцова собрала до себя самой, до детей-внуков в короткой справке «От Автора».  А никак не высказанный словами нравственный посыл автора уже нам осмысливать: по крохам, по крупицам восстанавливать историю своего рода, тогда судьбами отдельных людей вся история Отечества богаче станет.
       Вторая новелла «Придёт серенький волчок» – это об оскудении людьми русской деревни. Тема не нова, на первый взгляд: поднимали её В. Астафьев, В. Распутин, В. Шукшин, другие писатели-«деревенщики». Как пошёл процесс в 60-е годы прошлого века, так и идёт неостановимо. Вот только он новые черты приобретает, и Ольга Молодцова их заметила – заметит и читатель. Увлекательное, живое повествование о жизни, судьбе главной героини, старой теперь «бабы Эммы», изобилует колоритом красок, яркой образностью в описании природы. Но говорит она: «Ушел человек – пришёл зверь». И это не фигура речи – волчьи глаза на неё уже в избе смотрят, хотя на засов ведь закрывалась. И уезжает она в соседний городок к сыну – вроде как «погостить», но погрузив в рейсовый «пазик» и козу Маньку, и Котейку, и старого пса Бимку. До приезда автобуса от  знакомой из соседней деревеньки узнаёт, что внуки её  ушли добровольцами на СВО, а саму деревушку обживают гости из Средней Азии. И в салоне узбекская речь слышна – всех везёт приветливый, обходительный, учтивый молодой узбек. Только это уже не про нашу традиционную дружбу народов – про что-то более серьёзное. А Среднюю Азию теперь принято величать Центральной. И опять не прописанная словами дума автора и пока не сорвавшийся с уст читателей вопрос об одном: что делать?
  Третья история «Радость неописуемая» – уже «рассказ в рассказе». И в нём традиционные для русской классики «ощупывание» не гладкой жизни, поиск в ней нравственных опор и глубокий психологизм такого поиска.
 Мать дивным зимним вечером незадолго до Рождества поведала маленькой беззаботной дочке один эпизод из своего, отнюдь не безоблачного детства. По ложному доносу её семья оказалась в ссылке на лесозаготовках, а она по малолетству – «в няньках» при малыше большого начальника и его суровой жены. Так всегда было в России – если взрослые на работе, то за младшенькими доглядывали старшие дети. Только в этой семье девочка не дочь и даже не падчерица, она чужая, и не ласкова к ней хозяйка. Хозяин был справедливее и жену одергивал. Нет здесь жестокости и особых тягот, но есть несвобода, тоска по матери ребёнка, который перед ночью Рождества видел во сне, у кроватки чужого малыша, лазурное море, у которого жил когда-то. Герои русской классики тоже видели сны, часто лишь ими сопрягая свою безрадостную жизнь с лучезарной иллюзией. И в занесённом снегом поселке, в чужом доме девочка во сне ждала, «чтобы дверь сама собой отворилась, и в дом хлынул сноп бледно-голубого света», и во сне видела Деву Марию. И дверь отворилась – вернулись с покупками хозяева и девочке к Рождеству подарили красное с зелеными тесёмочками платье. Новая свежая ткань повеяла «ароматом нечаянного счастья». Девочка мамиными словами восклицала: «красота неописуемая» и «чудо чудесное»! А когда собирали ужин, дверь снова отворилась, и вошло нечто закутанное, взрослых слегка напугавшее. А девочка была рада: «Это пресвятая Дева Мария! Как в моём сне!» Но это вошла мать и протянула дочери пакетик кедровых орешков. «Мамочка – ты моя радость неописуемая!» – только и смогла вымолвить дочь, когда заглянула в окно первая Рождественская звезда и незлая в общем-то хозяйка всех пригласила за стол.
         Спустя десятилетия женщина развернула красный лоскуток с зелёной тесьмой и высыпала перед растроганной дочуркой кедровые орешки – свою, а теперь и её, память о матери и бабушке, о проявивших милосердие чужих людях, о «печально-волшебном Рождестве» из своего детства.   
         Совсем нет благости и умиления в четвертой новелле «Три тополя на Плющихе» – зато есть повод задуматься. Тоже деревня и тоже знавшая хорошие времена. Большая дружная семья посадила три берёзки в честь рождения детишек – удобное место сборов всех родственников и соседей, после просмотра фильма окрестивших его «Три тополя на Плющихи». Но ушли на погост старшие поколения. Яблони, груши сочные плоды свои уже в крапиву роняли – тоже в тлен. А молодым вольготнее в поселках, городках – «за порогом отчим», а то и за рубежами Отчизны. Дом предков – только для коротких дачных посиделок. Потом в него, без рук хозяйских обветшавший и мышами пропахший, и войти нельзя стало. В последний приезд веселье на багажниках машин устроили – поминки, тризну по всему своему роду, а по сути, по себе же самим.
         Пятая новелла «Яблонька-матушка, спрячь меня» интересна  чудесным спасением от «беды неминучей» главной героини. Рухнуло великое государство, совхозы разорились – лихие 90-е. Но люди жили, работали. И героиня под Покров, поздним вечером, уже в темноте шла с работы, когда резко свернули с трассы и двинулись по просёлку на легковой машине явно злые люди. Было уже такое в поселке – едва отбили молодую соседку её отец и муж. Женщине вспомнились «Гуси-лебеди» – любимая двумя оставшимися в доме детьми сказка. Металась по тёмной пока обочине поселковой дороги, пыталась спрятаться за уже сбросившей листву яблонькой-дичком, из сладко-кислых яблок которой варила детям варенье. Какая-то неведомая, но добрая сила столкнула её в неглубокую канаву за яблоней, в болотистую жижу. Лёжа в холодной грязи, женщина испытала разом все чувства: бессилие, отчаяние – и надежду, леденящий страх за детей – и неукротимую волю устоять ради них, яростную решимость биться за себя – и мольбу о спасении ради детей. И спаслась, детей не осиротила. Машина проехала мимо, развернулась и вновь умчалась на большак как на разбойную «большую дорогу».
           И торжествующий финал новеллы, заключительный победный аккорд: «Первым воскресным днём, третий раз в своей жизни, переступив порог храма, молодая женщина поставила свечку перед иконой Покрова Пресвятой Богородицы, укрывшей её святым омофором, спрятав от глаз бандитов под яблонькой, которую накануне обняла всем сердцем».
         Уже на второй новелле Ольги Молодцовой мне захотелось провести аналогию, и не удержусь – проведу. В 1852 году Россия увидела первое опубликованное произведение Льва Толстого – повесть «Детство». Критик и педагог Н. Г. Чернышевский, ошеломлённый прочитанным, сразу и навсегда определил две черты автора: диалектика души и чистота нравственного чувства. Великие не обидятся: нравственное чувство и диалектика души пронизывают поэзию и прозу Ольги Молодцовой, пронизывают её самою.   
         И последнее. Всегда внимательно изучаю «послужной список» достижений любого автора. Не вижу в этом хвастовства, похвальбы. У Ольги Молодцовой есть, что изучать. Победы в литературных конкурсах, членство в писательских объединениях, изданные книги, интернет-дискуссии и встречи с читателями «глаза в глаза» – это годы и десятилетия напряжённой, кропотливой работы, бессонных ночей и шаблонно называемых мук творчества. То, что делает на земле талантливый человек, исполняя своё предназначение. Новая книга прозы Ольги Молодцовой «Жизнь не гладкая на ощупь» будет востребована вузовскими преподавателями-гуманитариями, школьными учителями русского языка и литературы, любителями русской словесности и просто читателями. Деликатная, неназойливая позиция автора не воспрепятствует самостоятельным размышлениям и собственным выводам человека, великолепный образный язык обогатит его речь.

Анна Шадская, преподаватель русского языка и литературы ТулГУ, Почётный работник общего образования Российской Федерации