Чаепитие у Беллонис-Беллонена

Среди многочисленных неприятностей для такого раздраженного человека, каким был Нильсен с первого дня появления в Блатвии, одним из самых скверных был вопрос личной охраны, навязанной ему после скандала в отеле «Савой» министром полиции Рейкьявисом, в непосредственной компетенции которого по долгу службы была ответственная задача обеспечения полной личной безопасности Нильсена.

– Вас, повторяю, в один прекрасный день пристрелят, как кошку, а это для нас не только политический скандал, но и, с вашего позволения, совершенно глупый вызов судьбе. Есть гражданские призвания, которым присущ сниженный коэффициент человеческой экзистенции, это уже риск определенных профессий, с этим мы смирились, это понятно, но провоцировать подобное, полагаю, нет права ни у нас, ни, тем более, у вас, особенно в стране, предоставившей вам убежище и, следовательно, взявшей на себя весь объем моральной ответственности, а кроме того, не стоит обольщаться, помимо Бурегарда для нас ничуть не менее опасен наш дорогой генерал-фельдмаршал-лейтенант; а у этого нашего Пороховского вы, милый мой, in spe (1), уже записаны в черной книге, и если думаете, что демонстративный жест нашего Правительства по отношению к вам лично и символически к вашей стране в виде предоставления вам политического убежища симпатичен в данный момент нашему генералу, то вы ошибаетесь, timeo Danaos (2)! Разве не так? Старый Беллонен, пожимая вам руку, делает хорошую мину при плохой игре, а нам между тем досконально известно, что там у них, у этих господ в Лиге, говорят весьма серьезно, запомните хорошенько, реально и серьезно, что вас необходимо ликвидировать, и поэтому послушайте, пусть я не предсказатель, но поймите, что удар по вам будет прелюдией ликвидации уже нас. Не знаю, ясно ли вам это и следите ли вы за моей мыслью – мы для них смердим как штатские либералы, и вы, и мы им одинаково отвратительны.

Вот так Нильсен оказался в постоянном сопровождении представительных господ из числа высших полицейских офицеров, господ сдержанных и на первый взгляд учтивых, но методически упорных, и единственным способом от них отвязаться были его прогулки по бельведерскому парку – обширному лесу в пятнадцать гектаров, огражденному внешней стеной и еще с арагонской поры основательно охраняемому вооруженной стражей; весь парк со всех сторон был под наблюдением.

Вопрос о том, что было бы весьма любезно, более того, уместно, а тем более желательно и даже необходимо в соответствии с протоколом, вопреки всем полицейским подозрениям господина министра, все-таки принять приглашение старого генерал-фельдмаршал-лейтенанта и нанести ему ответный официальный визит, этот щекотливый вопрос нервировал Нильсена, подобно тому, как нервируют последние минуты перед приемом у зубного врача, когда ясно, что такая встреча неотвратима, но, впрочем, было бы идеально, если бы отпала потребность прилагать целую серию крайне неприятных усилий, чтобы обуздать свою антипатию к извращенному садистскому мучению, которое, к сожалению, неизбежно.

По случаю какой то славной арагонской «победы» в ходе последней войны, а тем более, nota bene (3), при осуществлении карательной экспедиции по блитванским областям, когда арагонские имперские отряды под командованием генерала Беллонена отличались особой жестокостью в опустошении целого блитванского края, разоренного прежде легионами Пороховского, направленное Нильсену приглашение бывшего командующего этими блатвийскими войсками было со стороны генерал-фельдмаршал-лейтенанта несомненной демонстрацией, которой он намеревался подчеркнуть, что блатво-блитванская борьба продолжается непрерывно со времени последней войны вплоть до эмиграции Нильсена. Поскольку жест Нильсена – эмигрировать именно в Блатвию – был необычайно популярен среди широкой блатвийской общественности, старый генерал-фельдмаршал-лейтенант не мог не учитывать этого обстоятельства и по очевидным причинам нанес протокольный визит первым, но, в свою очередь, решил испытать и его, пригласив на это торжество. Если примет приглашение – скомпрометирует себя, откажется – продемонстрирует перед общественностью нежелание принять руку примирения со стороны блатвийской Армии, твердо вставшей на путь ликвидации штатских. Приглашение на торжественный прием принесли лично два офицера-легионера, появившиеся как то в полдень в бельведерском салоне при полном параде, так что у Нильсена сложилось впечатление, что он, вызванный на дуэль, разговаривает с необыкновенно бестолковыми, отупевшими от протокольных условностей секундантами. Возник деликатный вопрос – как отправиться в штаб генерал-фельдмаршал-лейтенанта, одному или в сопровождении своих шимпанзе-детективов?

Мысль появиться в ставке генерал-фельдмаршал-лейтенанта со своими телохранителями показалась ему смешной, и поэтому во второй половине дня, когда надо было отправиться в Легион, он незаметно вышел на прогулку в парк и, переправившись в лодке на другую сторону озера, сумел прошмыгнуть через северные ворота, и пока дежурный докладывал в центральный пункт охраны о его уходе, ему удалось вскочить в трамвай и таким образом освободиться от опеки охранников.

Перед центральным вайда-хунненским вокзалом на площади знаменитого контрреформаторского епископа Свантениуса надо было пересесть в другой трамвай, минутная стрелка на вокзальных часах бежала с безобразной скоростью, до пяти часов оставалось всего лишь несколько минут, а все трамваи в сторону бульвара Лиги шли переполненные один за другим. Ничего не оставалось, как втиснуться любой ценой в один из вагонов, и таким образом Нильсен в неописуемой давке славного блатвийского населения даже не сам, а стиснутый и подпираемый людьми, исключительно крепкими ребятами, оказался на трамвайной скамье.

Старый, судя по всему, благовоспитанный господин в охотничьем костюме с аккуратно пришитыми к рукавам на локтях кожаными заплатами, с вещевым мешком, набитым черт знает каким громоздким добром, и с двумя коробками гусиных яиц, затеял перебранку с ядреной, глуховатой старушенцией, которая грубо затолкала под ноги охотника огромные крестьянские переметные торбы, под завязку набитые горохом, да еще корзину с двумя жирными гусями. Но господин охотник, кажется, нечаянно пихнул уже прогнивший бабкин мешок, который тут же разорвался, и горох рассыпался, а один гусь дико загоготал, выкарабкался из корзины и даже захлопал крыльями, и, если бы птичница с полной корзиной цыплят, основательно придавившая незадачливого охотника, не сцапала бабкиного гуся в последнюю минуту, перепуганная птица, пожалуй, вылетела бы в окно. И вот в этой сумятице кувшин со сливками у птичницы пролился на тирольские охотничьи штаны, и тут все смешалось в неимоверной толчее, в этой каше проклятий, угроз, смеха, как всегда обычно бывает при подобных происшествиях в блатвийских трамваях, переполненных грубыми людьми, которые все тащат, крадут и перевозят, торгуют ракией, колбасой, гусиными яйцами, горохом и пресными лепешками, мотаясь по белу свету с незапамятных времен.

Поблизости от Нильсена разместилась энергичная, яркая брюнетка, дама со смуглым, почти креольским цветом кожи, с пухлыми чувственными губами, брови, веки и даже под глазами – все было подкрашено темной, густой краской, стекавшей как глицерин с карнавальной маски на заре наступающего утра. Живая, вся опаленная солнцем, кокетливая и многообещающая дама в кофточке по-южному яркого цвета, с серебряным звоном целого набора фарфоровых браслет на обнаженных запястьях обеих рук вела себя весьма темпераментно. Своему деликатному сопровождающему, старому седеющему господину, армейскому пехотному полковнику республиканской блатвийской Армии, который здесь, на противоположном сиденье прижался коленом к ее коленям, она рассказывала, как отдыхают в Абато, что народу там и не так уж много, все сравнительно дешево, и через несколько дней она снова вернется в Монте-Абато, там ночи волшебные, комаров нет, спишь, как в санатории.

Один молодой офицер, великан, с тугими дугами атлетических плеч, с железными, пластически изваянными бицепсами под узко скроенными рукавами мундира с рядами легионерских значков и орденов на груди, наклонился к коленям говорливой и кокетливой смуглянки и, по-рыцарски подняв с пола ее черную перчатку, застыл, сгорая от любопытства, так близко над роскошным декольте дамы, что чуть не касался ресницами впадины между ее темными, словно зрелые баклажаны, грудями. Окруженный пятью легионерами, вооруженными автоматическими пистолетами, лейтенант легионерской гвардии Беллонис Беллонена при неожиданно резком повороте трамвая потерял равновесие, и только тогда обнаружилось, что он, оказывается, мертвецки пьян, и вот теперь раскачивается, как бесчувственный предмет, повиснув на левой руке, вцепившейся в трамвайную лямку. Закачавшись между старым господином полковником и его дамой, пьяный кавалер, полностью покоренный таинственностью смуглянки из Абато, никак не мог устоять перед магическим очарованием ее обнаженных плеч и, как будто пытаясь поцеловать ей руку, споткнулся о саблю господина полковника, попросив прощения у дамы: он, мол, не имел никакого злого умысла, «пардон, тысячу раз пардон…»

Награжденный лицемерно учтивым и нервным взглядом фантастической брюнетки, смущенной явной дерзостью этого юноши, разговаривающего здесь с ней как будто она не «дама в обществе старшего офицера», лейтенант пьяно запутался в словах – «то есть покорнейше прошу, все в порядке, если госпожа его простила, тогда нет проблем, но если госпожа намеревается вернуться в Монте Абато, а это было бы очень резонно и желательно, то он ей рекомендует отель “Лавр”, комната номер 37 на втором этаже, там, собственно говоря, он живет, и ему будет, конечно, весьма приятно, собственно, и так далее, то есть пусть дама только постучит в дверь комнаты номер 37 на втором этаже, если ей будет угодно, а он надеется, что дама не разочаруется…»

– Что это за манера, прошу вас, – забеспокоился господин полковник блатвийской республиканской Армии, сопровождавший брюнетку, – разве такие манеры приличествуют офицеру? Разве этому вас учит ваш Командующий, чтобы вы вели себя, как пьяный варвар, и разве не видите, кто перед вами?

– Ну-ну, папаша, не волнуйся, – добродушно расхохотался пьяный лейтенант, – еще кондрашка хватит, оставь в покое нашего господина Командующего, это не имеет никакого отношения к нашему Командующему! Не так ли? Известно ведь, что надо делать со спелым виноградом, «мама, папа, убьет меня граната»!

– Поручик, вы пьяны, стыдитесь, вы не ведаете, что творите, разве так разговаривают с полковником?! – вскочив, закричал полковник на лейтенанта-легионера и всполошил весь трамвай, но один из легионеров грубо усадил его на место, буквально приковав его тяжелой рукой к сиденью.

– Ох, ох, ох, старик, пардон, пардон, – кинувшись к лейтенанту на помощь, легионеры хором подхватили песенку пьяного лейтенанта под носом у этого блатвийского полковника: «папа, мама, убьет меня солома». Рефрен этой непристойной песенки, с которой, как с карманьолой, лейтенанты и капитаны Беллонис Беллонена готовятся свергнуть банду старых армейских офицеров, единственную основу, на которую опирается гнилое либеральное правительство штатских, дружно подхватил базарный сброд с цыплятами; песня, сопровождавшаяся дьявольскими ухмылками поющих, гремела по всей улице.

В вони чеснока, прокисших от грязи жилеток и подштанников, в испарениях потного человеческого мяса, рваной и мятой кожи и ткани, в грязной толчее сальных физиономий, яиц, молока и гороха, сопровождаемой кудахтаньем и кряканьем птицы, Нильсену, отброшенному дерзкой легионерской песней к офицерской даме, которая, пристыженно опустив глаза, нервными, дрожащими от испуга пальцами притрагивалась к господину полковнику, успокаивала его, помогала сдержаться и не ввязываться в скандал, потому что эти бандиты выбросят его из трамвая, как соломенную куклу, к величайшей радости трамвайного компактного демократического большинства, да, Нильсену не пришло на ум ничего, кроме мелкого вопроса, чуточку резонного, а чуточку вроде бы вымученного, – непонятно все таки, почему люди так по-собачьи боятся друг друга?

«Что это такое, перед чем пасует блатвийский армейский полковник? Воевал под арагонскими знаменами, проиграл одну войну, правда, мировую войну, а это ведь не шутка, конечно, служит как офицер республиканскому правительству, но не верит в его будущее. Чем бы он рисковал, если бы дал отпор пьяному балбесу? Сейчас здесь, в Блатвии, генерал-фельдмаршал-лейтенант стоит перед вайда-хунненскими воротами, и если это ничтожество полковник сегодня еще может рявкнуть, то завтра он будет помалкивать, как помалкивают все от Хуннии до Коромандии и от Курляндии до Блитвы со всеми своими полковниками, мировоззрениями, нравственными нормами и устремлениями, а зачем помалкивают, перед кем помалкивают и до каких пор будут помалкивать, и отчего все это происходит на такой собачий манер, кто бы мог отгадать загадку этой безыдейной и дурацкой дрессировки? Блатвийский трамвай, в котором мы едем, набитые как дохлые рыбешки в консервную банку, нюхаем друг друга “на божьей тропинке, на пути к совершенству”, этот дурацкий блатвийский трамвай, оставивший позади патетическую историю одного народа, извратившийся до национального синтеза глупости и бесстыдства в высшем смысле исторического представительства, олицетворенного в типе Командующего, генерал-фельдмаршал-лейтенанта Беллонена с его пьяным легионерским сбродом… А спутник оскорбленной дамы, служащий республиканский полковник, естественно, поджал хвост и понуро молчит, ибо перед демократической трамвайной массой птичников и контрабандистов оказался опозоренным, как беззубая старуха; всему этому нет противодействия, все это – движущаяся повозка, которая обрушится в пропасть кретинизма, и крайнее время, чтобы кто то поднял руку и остановил эту глупую колымагу в последний момент. Сам факт, что он очутился в этой блатвийской давке в трамвае, что едет в эту генеральскую берлогу как беженец, оказавшийся мишенью для одних и других бандитов – и этого генерала, и того безумца в Бурегарде, – все это служит логическим доказательством, что есть на свете люди достаточно смелые, чтобы сигнализировать о катастрофе». Так размышляя об исторических процессах и сдвигах, о постижении их сущности, он случайно бросил взгляд на рекламный плакат в витрине хуннского туристического бюро, приглашавший отдыхать на коромандийском побережье. Темно-синий прямоугольник, яркая берлинская лазурь, голубизна морской пучины, раскинувшейся среди запорошенной пылью аллеи платанов как волшебная перспектива фантастической дали, открытого ясного горизонта, утренних стеклянных волн ранних рассветов, несущих с собой росу, счастливых морских путешествий к далеким голубым иллюзиям; смотрите: все-таки человек, наперекор всему, может забыться где то в пространстве и времени, хотя бы в туристской поездке в Коромандию, где за весьма скромную плату иностранцам продают ложку хуннской лечебной морской воды.

Перед туристическим бюро трамвай остановился, и с подножки сошел молодой железнодорожник, полуслепой, с черной повязкой на правом глазу, без левой ноги, ампутированной по колено, с золотыми кольцами Меркурия на измятом воротнике; обезноженный недавно, он с большим трудом сполз со своими костылями с крутых ступенек, и с мучительными гримасами при неудачных движениях заковылял к хуннской туристической рекламе, и, остановившись перед витриной, вытирая пот со лба, принялся рассматривать огромное декоративное панно, изображающее местность с перспективы птичьего полета. При ходьбе у человека закачалась неживая култышка левого бедра, как мертвый груз, зашитый в мешок из штанины, подвернутой под коленом в виде почтового конверта, отправленного кем-то туда, откуда почта не возвращается. Так вот и застыл бедняга со своими муками перед голубым коромандийским туристическим архипелагом, посмотрел в рекламную берлинскую лазурь моря, а потом, перевалившись с костыля на костыль всей тяжестью искалеченного тела, захромал вниз по улице, как заколдованный нечистой силой трехногий заяц.

«Бледный, без кровинки в лице, лохматый, небритый, нестриженый, грязный, неумытый, неухоженный, с легионерской фуражкой, сдвинутой на затылок, с орденом “Blathuania Resurrectura” (4) на груди (а зачем ему мыться, чистится щеткой, бриться), на грани антиметафизического бунта, признаки которого в стиснутых зубах, в затаенном порыве гомосексуального насилия против верховного божества мужского пола, вне всякого сомнения все еще не закончивший лечение и на полном жалованье, все еще получающий легионерское пособие, но уже деклассированный элемент, отверженный и одинокий, а глаза и ноги лишил его блитванский снаряд во время прошлогоднего анкерсгаденского конфликта, когда легионы Беллонена внезапным ударом намеревались захватить бывшую свободную зону “блатвийского моря”».

Нильсен почувствовал, как у него вспотели ладони, когда он наблюдал за этим несчастным блатвийским кузнечиком с его злой судьбой, а он не трудолюбивый муравей, а безумный, одноногий, кривой сверчок среди осеннего ненастья, искалеченный генерал-фельдмаршал-лейтенантом Беллонис-Беллоненом, затеявшим глупую игру с полковником Пороховским ради непомерно честолюбивых целей. «И, может, доведется ему в один славный исторический день, прислонившись спиной к развалине, к вонючему вайда-хунненскому неуклюжему дому, протягивать шляпу, прося милостыню у прохожих, и будут проходить мимо него возвышенные блитванцы, хунны, блатвийцы, европейцы, космополиты, господа патриоты, осуществившие свои идеалы на могилах этих безвинных отрезанных ног и выжженных глаз, эти почтенные господа, дипломаты и министры, нервозно возмущенные тем, что это жалкое ничтожество беспокоит их своим громким голосом и даже вроде бы с нотками осуждения».

Провожая теплым взглядом инвалида, ковылявшего вниз по улице, Нильсен в тот же момент, когда трамвай тронулся с места, встретился глазами с Гиацинтом Павлом Керинисом. Разглядывая синюю пучину коромандийского моря на хуннском туристическом плакате, подполковник Керинис неожиданно оглянулся на трамвай, двинувшийся с места за его спиной, и тут взгляды обоих встретились, сопровождаемые неуловимым для слуха звенящим звуком скрестившихся игл, острых и убийственных. Заметившие зайца глаза подполковника вспыхнули желтым фосфорическим блеском, как у кобчика, а затылок Нильсена ножом пронзила мысль: «Вот он, явился убить меня».

«Подполковник Гиацинт Керинис не только призрак министра полиции, он сбрил бороду, замаскировался толстыми стеклами очков безвестного провинциального банковского клерка, но он действительно здесь, значит, он действительно готовится любой ценой отправить его, Нильсена, на тот свет. Конечно, печенье “Блатвик-Гигиея” в “Англетере”, ботинки в отеле “Савой”, стрельба в театре – нет смысла появляться в городе, и раз перчатка брошена, необходимо принять бой, господа не растяпы, Рейкьявис прав, не надо лезть на рожон».

Согласно программе торжественного мероприятия чаепитие в офицерском собрании генерал-фельдмаршал-лейтенанта Беллонис-Беллонена началось с традиционного доклада одного безбородого легионерского ротмистра о роли кавалерии в современной войне.

Как молодой пойнтер, у которого при каждом прыжке через барьер подгибаются лапы, этот беллоненский ротмистр кинулся с головой в омут своей темы с близоруким вдохновением легавой, чующей человеческую кровь способом, выработанным в результате совершенно абстрактной дрессуры, применяемой на многочисленных технических факультетах смерти на всех меридианах и параллелях нашей маленькой планеты. Для этого невинного кавалерийского создания Война как таковая была точно такой же невинной общественной тактической и стратегической игрой, как теоретические стратегические партии на рельефе местности в ящике с песком на столе, как скучные занятия по тактике, ибо Война сама по себе, взятая отдельно от других факторов, Война в методологическом смысле есть просто некая область науки, включающая в себя ряд технических дисциплин.

Например, передвижение войск на местности – это точная математика, скрупулезный расчет расстояний, дистанций движения и протяженности маршевых колонн, с научной педантичностью фиксируемых по часам и по компасу. А что такое Война, именно та Война, которую генерал-фельдмаршал-лейтенант замышляет как триумфальную прогулку до Aнкepcгaдeнa? Это стратегическое занятие на блатвийско-блитванской местности, где кавалерийские эскадроны концентрируются среди мглистой карабалтийской равнины с черными пашнями, с лугами и полями капусты, сахарной свеклы, картошки, одним словом, местности, идеально созданной для рыцарских походов грандиозных масс кавалерии.

Докладчик основательно подготовился к своей бесхитростной лекции, намереваясь дать слушателям представление об идеальном современном блатвийском офицере, готовом последовательно и до конца выполнить свой кавалерийский долг согласно нормам четко организованной и действительно мудро задуманной игры по всем старым канонам классической арагонской войны.

– Идеальный офицер, прежде чем отправиться на экзамен, быть может, на последний экзамен своего славного призвания, должен быть технически подготовлен ко всем неожиданностям. Чтобы идеальный офицер действительно был таким, он обязан сознательно предвидеть все возможные варианты, а все они сводятся к необозримому перечню на первый взгляд несущественных, но, по сути дела, для успеха в войне часто судьбоносных деталей. Идеальный офицер прежде всего не смеет забывать, как бы это ни звучало парадоксально, ни карандаша, ни автоматической ручки! Идеальному офицеру компас столь же важен, как и средства для дезинфекции, а забыть термос с двумя кружками, бинокль или зажигалку для сигарет, как, впрочем, и бикфордов шнур для динамита, столь же легкомысленно, как забыть пароль при смене ночных патрулей. Отправиться на войну без бинокля, без двух пар сапог, без солидной суммы денег и личного удостоверения с фотокарточкой и опознавательного медальона на случай смерти было бы, естественно, непростительно наивно, как, впрочем, в такой же точно степени было бы легкомысленно забыть свой прорезиненный плащ, пистолет, саблю или карабин. Притом сабля должна быть острой как бритва, это правило, которому необходимо уделить особое внимание, ибо только острой дамасской сталью можно сечь неприятельские головы как капусту, а сильная доза яда на случай самоубийства в безвыходном положении не менее важна, чем личная аптечка со шприцем для инъекций, чем свечи из воска, туалетная бумага или консервы, одним словом, все необходимое, потребность в котором на войне появляется, как правило, в такие моменты, когда человек менее всего ожидает всяких там неожиданностей – если упал с тяжкой раной и надо отравиться, чтобы тебя не взяли в плен живым, если темно и надо зажечь свечу, если голоден и надо подкрепиться собственными консервами.

Сегодня недопустимо отправляться на войну без фотоаппарата, без пачки копировальной бумаги, без клея различных сортов и канцелярских резинок, без карманного фонарика, без сухарей и шоколада, без гигиенического мыла или суспензория, без двух пар перчаток и минимум сорока патронов, без бритвенного прибора, ножниц, свистка и готовальни с инструментами для черчения. Без всего этого идут на войну только дилетанты, всякая там богема, но современная война – это вам не кафе, где подают горячий кофе. Но вместе с тем, с другой стороны, истина состоит в том, что современную войну точно так же невозможно выиграть без горячего кофе. Кофеварка, всеми юмористами подвергнутая историческому осмеянию, знаменитая французская кофеварка в пехотном ранце Второй империи и Третьей республики, рассматривалась с пуританской точки зрения прусского Генерального штаба как признак декаданса медитерранского милитаризма, что явно ошибочно, ибо с исторической точки зрения нельзя забывать, что прусские генералы, хотя и были всемирно признанными первостатейными специалистами, все-таки проиграли мировую войну, проиграли прежде всего потому, что упустили из виду старое правило – войну вообще невозможно выиграть без горячего кофе. Война – это не какая нибудь бестолковая импровизация или дурацкая авантюра, а математически точно рассчитанная операция, калькулированная с помощью линейки, циркуля и логарифмов на бумаге с учетом всех коэффициентов – морально-политических и экономических. А сверх того, важно решение проблемы снабжения провиантом, ведь одним из важнейших коэффициентов победы является всестороннее и с каждым днем все более сложное, и при постоянно растущих ценах все более дорогостоящее содержание современного солдата, требующее самого пристального внимания к вопросам снабжения. На каждого хорошо снаряженного современного кавалериста приходится по две-три тонны различного груза, не считая боеприпасов, а еще старому генералу графу Монтекукколи (5) было известно, что война обходится дорого, что война пожирает массу денег, как тот завислинский медведь из старой польской сказки, который под Краковом в день съедал три мешка гвоздей. Графу и генералу Монтекукколи было известно, что война за один день пожирает бесчисленное множество мешков цехинов, но эту элементарную истину никак не могут уразуметь штатские недоучки, нынешние блатвийские государственные деятели. В их глупые демократические парламентские головы никак не пробьется современная концепция дорогостоящих потребностей современного ведения войны, и поэтому нынешняя масонская, либеральная, адвокатская блатвийская политика и ведется, к сожалению, так неуклюже, словно наши господа парламентарии страдают от старческой грыжи и убеждены, что все требования нашей блатвийской Армии – излишняя и дорогостоящая роскошь. Господам блатвийским политикам, которые все поголовно паршивые штатские, смешно, когда наш Командующий решительно требует наполнить военные склады клубничным и вишневым мармеладом! Но известно, что именно эти два вида мармелада являются превосходной питательной пищей, а здоровое питание есть один из важнейших факторов современной войны. Конечно, господам парламентариям смешны наши требования, и во время дебатов по бюджету они подвергают плоскому и недостойному демагогическому осмеянию предложения военных, например, требование, чтобы, кроме пушек и снарядов, для Армии были закуплены теплые рукавицы, иголки, наперстки, презервативы, резиновые надувные тазы, переносные душевые установки, спальные мешки, пледы из верблюжьей шерсти, шерстяное белье, несессеры, помада, вазелин, глицерин, одеколон, фруктовые соки, конфеты, шоколад, ликеры, вино и вообще алкогольные напитки, и как можно больше, ибо алкоголь не только стимулирующее, но и дезинфицирующее средство; таким образом, в самом деле, глупо, что наши политики удивляются, как это алкоголь может быть боевым средством, так как война, конечно, не кабак и не ресторан, но воевать без водки, без коньяка или без рома было бы столь же наивно, как требовать от хирурга делать операцию без наркоза. Наши политики, у которых вместо голов пустые тыквы, удивляются, что мы просим клубничный мармелад для кавалерии! Но если с их точки зрения война есть своего рода машина для изготовления фарша из человеческого мяса, тогда логично напрашивается вопрос, каким образом можно на военной фабрике фаршировать колбасу из мяса неприятеля, если это нынешнее, современное индустриальное военное производство не будет на должной моральной высоте? Чтобы современная Армия могла быть на должном моральном уровне, она прежде всего обязана быть идейно вооружена в национальном духе, а также укреплена организационно в современном, новаторском смысле нашего времени, века дизельных машин, а не паровых.

А наши парламентарии со своими взглядами и убеждениями все еще живут в мире сальных свечей и ручного ткацкого станка, и поэтому девиз нашего Командующего сводится к формуле, которую обязан непременно усвоить каждый блатвийский патриот, – здоровый солдатский дух в здоровом политическом теле! И поэтому каждый, кто желает быть готовым к войне во имя наших национальных интересов, должен, как говорили древние римляне, готовиться к войне еще в мирное время. Чтобы взяться за это ответственное и возвышенное дело, мы прежде всего должны взять политическую власть, чтобы оздоровить и освободить наше политическое тело от старческого маразма! Одним словом, по этой причине наш политический лозунг гласит – да здравствует генерал Беллонен!..

Встревоженный неприятными предчувствиями в связи с появлением Кериниса, утопая во мрачных потоках своих мыслей, Нильсен как в полусне прислушивается к пустой болтовне этого ротмистра-попугая, словно Керинис и не расхаживает по улицам того же самого города, не рассматривает туристские рекламы в вайда-хунненских витринах, словно его появление и не представляет собой своего рода чрезвычайно опасной военной угрозы. Ведь в этой войне уже пали и Мужиковский, и Кавалерский, и Енсен, и Ларсен, и Олаф Кнутсон, и Раевский, и Георгис, и Карина, но это не та война, которая ведется по неким гигиеническим и кулинарным правилам, с горячим кофе и биноклями, с клубничным мармеладом и презервативами, а загадочное, мрачное и злодейски кровожадное, совершенно варварское и слепое взаимное уничтожение без технического оборудования, без личной аптечки, а бутылкой рома «Ямайка» по голове, как в вонючих притонах убивают пьянчуг.

А когда после лекции ротмистра, не вызвавшей особого воодушевления, подали чай, подкрепленный целыми батареями водки, коньяка и рома, старый генерал-фельдмаршал-лейтенант разговорился, потчуя своего гостя подчеркнутым расположением как человек, который, разумеется, ценит все современные, так называемые передовые теории о войне, но который по своему многолетнему военному опыту не сомневается в единственном военном правиле – каждая мертвая неприятельская голова означает увеличение того практического коэффициента, что зовется собственной победой. Только это, и ничего другого!

– О войне можно декламировать, философствовать и теоретизировать что хочешь и сколько угодно, но дело «значительно проще, чем это можно выразить словами», как великолепно сформулировал бессмертный, вечный и знаменитый наш Иоганн Вольфганг. Война преследует единственную цель – смерть противника. Воевать – значит убивать противника. Воевать правильно и на высоте своего призвания – означает убивать много и хорошо, то есть правильно и эффективно, а чтобы эту задачу человек смог выполнить lege artis (6), он, в частности, должен владеть всеми средствами уничтожения, которые дают простор его воле к убийству и ведут к бесспорной и решительной победе, но непосредственно человек должен все таки быть вдохновлен высшей идеей – волей уничтожать противника. Как специалисты в своей области, мы задаемся вопросом, какие же это средства, гарантирующие нам победу? Пушки, сабли, винтовки, ножи, одним словом, оружие, отвечает нам классическая наука, впитавшая в себя опыт многих веков. А к чему нам все эти склады, набитые оружием, не воспитываем ли мы в себе постоянную и твердую волю употребить это оружие в тех целях, ради которых оно выковано: в целях умерщвления противника? Грубые слова, солдатские, но справедливые. И вот он, старый солдат, который за свою карьеру, многолетнюю кровавую карьеру прошел через десятки смертельных сражений, в боях под ним было убито минимум с десяток арабских скакунов, он помнит свой дебют, когда, будучи еще молодым лейтенантом, убил первого своего «неприятеля» в пограничной стычке с туркоманскими башибузуками, но и сейчас после многих лет он не забыл ни одной, даже самой незначительной детали этой первой победы.

Был туманный осенний рассвет, когда кавалерийский лейтенант Беллонен во главе конного патруля наткнулся на группу бандитов, сидевших на корточках вокруг маленького котла во дворе перед мечетью на окраине аула, бедного горного аула; сидят они в красных шароварах и с фесками на головах, пробуют свое варево и чмокают от удовольствия, наблюдая, как качамак (7) булькает в котле, а один из них, должно быть кашевар, со знанием дела подливает ложкой каплю за каплей растительное масло, сдабривает утреннюю похлебку пряностями, черным и красным перцем. В эту минуту не было смысла поднимать тревогу и открывать стрельбу, поэтому Беллонен приказал своим ребятам окружить их и переколоть как котят. Так и случилось, всех пятерых изрубили молча, как вдруг сверху, с лестницы, с открытой террасы мечети раздались выстрелы, и два его драгуна так же молча шлепнулись в лужу разлитой похлебки, остатки которой все еще булькали над огнем в котле, а другие кинулись в стороны, и след их простыл. Одним прыжком, сам даже не зная как, Беллонен кинулся к ограде и укрылся за ней, прильнув к земле, как лягушка, а сверху, из дома, с лестницы – трахтрах-трах – кто то стреляет в него, как в зайца, рядом свистят пули, бьют в траву, как дикий вепрь вгрызаются в деревянные жерди этой ниспосланной Богом ограды, а Беллонен лежит со своим карабином Гочкиса в траве, как лягушка, и как же, черт возьми, взять на мушку того ишака, что спрятался за дощатым барьером лестницы и сидит там на корточках, как кобчик над головой Беллонена.

– Тут уж все равно, чего много размышлять, бах – он, бах – я. Промазал он, промазал я, но я, конечно, снова – бах, бах, четыре пули пустил – безрезультатно, надо перезаряжать карабин, но пока я буду вставлять новую обойму, вся моя спина, задница и ноги за оградой станут идеальной мишенью для этого ишака сверху, и тогда – прощай, одна дорога к дьяволу, а кроме того, конечно, дьявол тоже не дремлет – при мне и патронов нет (хорошо заметил наш молодой друг ротмистр, что на войне как таковой главное всего-навсего ряд незначительных деталей, состоящих из тщательно подобранного технического снаряжения, ведь я, как бездарный новичок, отправился в свое первое боевое патрулирование без запаса патронов), остался последний патрон, я притаился и жду. Жду я, ждет тот наверху, на лестнице, на террасе. Слышу, как он передернул затвор и выжидает, я тоже начеку, и никаких результатов, как вдруг вижу, он выглядывает со своей феской на голове, чтобы выяснить, почему я затих, уж не прикончил ли меня, а я – бах, финита, адью! Скатился детинушка мой по лестнице, как колода, с пробитой башкой, и даже сегодня, как вспомню, как он загрохотал вниз и, словно полный бочонок, скатился по ступенькам, тапа-тапа-тапа-трес, сладко становится у меня во рту, будто слизнул ложечку сахарина. Вот так то, вот это война, и если кто то хочет придать войне какой то иной смысл, тот сознательно скрывает правду.

«Надо было бы таким господам пороховским с этой стороны Ильменги, готовящимся к своей исторической миссии, написать открытое письмо, как тому господину из Бурегарда, и немедленно, прямо сегодня, потому что, в сущности, не было никакого смысла навлекать на себя гнев блитванского маньяка только ради того, чтобы панибратски обмениваться тостами с этими преступными господами в Блатвии. Необходимо любой ценой ликвидировать эту опасную банду злодеев, а господа “либералы” ведут здесь со своими полковниками наивную игру, пускаются на гнилые компромиссы, что в любую минуту может стоить им головы. Если правда, что он своим пребыванием в Блатвии путает этому старому надменному генералу политические расчеты, то ему вообще не стоило появляться на этом идиотском приеме.

А Керинис прибыл, и что теперь предпринять – вопрос сугубо военного свойства, так как министр полиции Рейкьявис, в сущности, прав, осуждая его демонстративные прогулки, потому что, в конце концов, – надо признать это откровенно, – Рейкьявис как шеф блатвийской службы безопасности делает все от него зависящее, но полагает, что нельзя оставаться пассивным по отношению к совершенно неразумному безволию Нильсена. Нильсен не имеет права подвергать риску столь деликатные блитво-блатвийские отношения, тем более в момент такого напряженного международного положения, когда любой выпад против его персоны может только осложнить и без того очень запутанную и глупую ситуацию в мире. Рейкьявис прав, играть судьбой не очень то разумно, но и этим господам беллонистам, которые, судя по всему, готовятся кроваво ликвидировать правительство Христофоpa Блатвицкого, подобно тому, как Пороховский расправился с Кавалерским, надо бы что то ответить на их извращенное, сахариновое восхищение при виде скатывающихся по лестнице трупов, “тапа-тапа-тапа-трес”, не следовало бы забывать и того кривого кузнечика, беллоненского легионера, который через год два нищим слепым калекой будет играть на гармошке перед порталом собора ad maiorеm Blathuaniae gloriam (8), и об этом несчастном надо бы что то сказать этим придурковатым кандидатам смерти, и именно здесь, сейчас. Пусть почувствуют, что он не пассивен и безволен как тряпка».

Крайне вяло, с равнодушным видом Нильсен взял слово и указал на ряд аспектов при анализе военной проблематики; один из этих аспектов, о котором меньше всего говорят, а если и говорят, то не до конца, – это аспект гуманистический, он позволяет расценивать военное безумие как отживший свой век кошмар из далеких, еще допотопных времен, расценивать так с полным правом, и не только на основании негативного исторического опыта, неопровержимо убеждающего нас в том, что никогда ни один вопрос не был решен войной. Ведь войны подобны пожарам, которые еще никто не погасил, их мог бы погасить только человеческий разум на основе понимания, что война – допотопное средство и что современный человек, если он действительно человек, уже давно перестал быть каннибалом. В конце концов, «враг» тоже «человек», как бы парадоксально ни звучало перед этим собранием такое утверждение. И именно поэтому Нильсен прибыл к своим блатвийским коллегам невзирая на границы и на флаги и протянул им дружественную руку без каких либо задних мыслей, просто по логике блатво-блитванской солидарности, во имя высших принципов гуманизма; он сознает, что нет ни одного блитванца, свободные мысли и убеждения которого он не имел бы честь представлять перед этим избранным рыцарским собранием. И данное собрание, как и он лично, убеждено в том, что вопрос дружеских, добрососедских отношений с Блатвией можно решить только мирным путем. Несколько минут тому назад, прежде чем появиться в этом избранном рыцарском обществе, он встретил безногого, полуслепого юношу, блатвийского легионера, в отчаянно безвыходном состоянии, подобно тысячам таких же несчастных, скитающихся по грязным блитванским дорогам. И вот он законно спрашивает, неужели цель политики наших несчастных, веками находившихся в рабстве нищих стран в том, чтобы и дальше ослеплять, калечить, убивать, уничтожать и свои нищенские гроши тратить только на убийства и разорение других?

– Браво, доктор, совершенно верно, поставьте это в надлежащем месте как вопрос о нежелании нашего высокочтимого «республиканского» правительства в течение многих лет исполнить обещание решить проблему пособий по инвалидности, как факт блатвийского несмываемого позора, когда наши герои скитаются, словно бездомные собаки. Извольте все это доложить своим господам покровителям и друзьям в Бельведере, ибо мы здесь внизу, мы безымянное профессиональное пушечное мясо, мы бесправное быдло, тщетно поднимающее свой голос в защиту нашего народа и нашей армии по такому судьбоносному вопросу, – перебил Нильсена один из молодых пехотных капитанов голосом повышенной тональности и нервно размахивая правой рукой, что можно было воспринять как некую угрозу Председателю Правительства в Бельведере, но одновременно и как знак недовольства словами Нильсена. – Скажите им это, прошу вас, и не забудьте указать господам министрам, если это им невдомек, что в нашей стране до тех пор не будет порядка, пока несколько бельведерских креатур не закачаются на фонарях вайдахунненских бульваров! Вот что им передайте как привет от нашей Лиги!

После столь темпераментного выпада сдерживаемый до времени пыл аудитории проявился в продолжительных и демонстративных аплодисментах, выражавших протест против намерения Нильсена придать своей первой встрече с Лигой дружелюбный и коллегиальный характер, словно вопрос блатво-блитванского конфликта можно решить приветственным выступлением и фразами. Оказавшись в деликатной ситуации, когда целый хор кавалеристов вызывающе одобряет, несомненно, мятежные лозунги о необходимости повесить несколько министров того самого правительства, которое приняло его под свое покровительство, Нильсен при должном уважении и благодарности за дружелюбный и достойный прием в этом благородном рыцарском собрании в довольно пространной и дипломатичной преамбуле оградился в том смысле, что не может принять на себя роль какого бы то ни было глашатая, что он, будучи в этой стране политическим эмигрантом, уже в силу самого этого обстоятельства принципиально не мог бы принять такого поручения, имея в виду, что он, по сути дела, должен оставаться пассивным по отношению к любым внутренним расхождениям по какой бы то ни было блатвийской проблематике, что, само собой, понятно. Таким образом, он просит господ коллег отнестись к его словам ad captandum benevolentiam (9), ибо он в Их Стране находится под высочайшей защитой председателя правительства Блатвицкого, который известен ему как политик и государственный деятель, умевший всегда избегать политических пристрастий и рассматривать все вещи и события спокойно, дальновидно и мудро.

– Мне очень жаль, господа генералы, господа коллеги полковники и подполковники, ибо и я гордился званием блитванского подполковника до тех пор, пока не возвратил эту честь человеку, которого считаю недостойным управлять судьбой моей страны. Мне, повторяю, очень жаль, господа офицеры всех чинов, пришедшие меня приветствовать, и прошу вас принять во внимание, что я не свободен говорить о ряде вещей, обозначившихся в данный момент, и равным образом не желаю с вами расставаться с чувством недопонимания, будто я солидаризировался с вашей негативной позицией по отношению к парламентскому, демократическому правительству Блатвии, которое в плане урегулирования блитванско-блатвийских отношений, по моему глубокому убеждению, имеет глубокое намерение весь этот конфликт, раздуваемый диктатором Блитвы до размеров международного скандала, решить единственным способом, совместимым с принципами миролюбивого компромисса.

– Да, да, и мы за компромисс, но на равноправной основе, – снова подал голос один капитан, – ибо наше Блатвийское Море есть наше Море, а не частная собственность вашего Бурегарда!

– Море, господа, – оградился Нильсен, – и не должно быть чьим-то, море должно быть свободным, каким оно и есть в соответствии с принципами международного морского права, а что касается побережья Карабалтики, то я принципиально за интернационализацию морского побережья вообще, и я уверен, что этот вопрос можно решить в рамках разумного двустороннего соглашения.

– Анкерсгаден, Анкерсгаден, – принялась скандировать группа молодых офицеров, поддержанная шумными аплодисментами, затихшими только тогда, когда сам генерал-фельдмаршал-лейтенант взял слово, чтобы своим авторитетным высказыванием помешать назревавшему скандалу.

– Позвольте, господа, поприветствовать нашего гостя и пригласить его в столовую, ибо наша встреча не была задумана как политическая дискуссия, но, полагаю, я выражу ваше пожелание, если скажу, что нам будет очень приятно, если наш гость еще раз пожалует к нам как политический деятель соседней страны и в форме лекции изложит свои взгляды на те вопросы, по которым мы имеем, как видите, совершенно различные мнения.

И чтобы все не оказалось уж совсем конвенционально, так сказать, чересчур бесцветно, Нильсен, когда приступили к ужину в столовой, своими импровизированными афоризмами ad hoc (10) попытался установить более тесный контакт с молодыми камрадами из Лагеря Беллонена. Он остроумно перефразировал молодого ротмистра с его апологетическими представлениями о военном искусстве, утверждавшего, например, что нарушения пищеварения являются необычайно важным фактором в военном деле.

– То, что Парацельс говорил о демонах нашей людской утробы, то, что, мол, в запахах человеческих кишок проявляется дух адского подземелья по ту сторону добра и зла, все это было сказано волшебно, загадочно, но тем не менее истинно. Тот аллегорический мешок, о котором сам Будда иронически говорил, что он протекает через девять дырок, именно он, этот мешок, творит историю.

Дюмурье (11), если быть точным, выиграл важнейшее сражение при Вальми только потому, что имперские войска под командованием Шварценберга страдали от поноса, впервые в своей жизни объевшись виноградом в полях Шампани осенью 1792 года, и потому можно смело утверждать, что diarrhoea strategica (12) спасла Великую французскую революцию. И при славном взятии Белграда принц Евгений (Der edle Ritter) (13) лежал в Старой Пазове с поносом, а и Пикколомини (14) отдал душу Господу в Скопле, страдая холерой и сидя на горшке. И то, что вся версальская военная история связана с chaise perc;e (15) Людовика Четырнадцатого, тоже одна из парадоксальнейших исторических истин.

Но среди этих господ блатвийских генералов с плохим пищеварением, с явными симптомами грудной жабы, атеросклероза, с первыми признаками эмболии, тромбофлебита, параплегии и пареза Нильсен не нашел, однако, родственную по духу аудиторию. Господа генералы и полковники, озабоченные больше своей пародонтозной зубной болью, старые строевые барсуки, воевавшие под разными знаменами и за разных государей, вояки с плоскостопием, с шумом в ушах и голове, шипящей, как старая керосиновая лампа, эти люди, страдающие от ишиаса, диабета и гипертонии, в своих шитых золотом мундирах с пурпурным подбоем смердят, как тухлые вонючие яйца, хрюкают, вздыхают и дымятся, словно старые окурки, тем не менее они готовы послать на смерть несколько сотен тысяч юношей, из которых любой мог бы позировать в качестве модели идеальнейшей эллинской мужской скульптуры. Но сейчас этому похоронному делу мешает какой то надоедливый политический эмигрант, своего рода дезертир. Он нагло пудрит им мозги, внушая, что война есть не что иное, как определенный вид поноса, и никакого возвышенного назначения не имеет и не может иметь. «Хватит этого нигилизма, о котором можно сказать, что он несколько отдает антимилитаризмом».

Все закончилось довольно кисло, было много «Ямайки» и коньяка, а также дурацких рассказов о разных случаях из военной жизни еще со времени тех сражений у блатвийского Блатомирска пять-шесть лет тому назад, когда господа легионеры генерал-фельдмаршал-лейтенанта Беллонис-Беллонена стреляли по блитванским парням, как по зайцам.

1. В очереди, в перспективе (лат.).
2. Timeo Danaos [et dona ferentes] – Боюсь данайцев, [даже дары приносящих] (лат.) (Вергилий, «Энеида», II, 49). Эти слова произносит Лаокоон при виде Троянского коня.
3. Заметь хорошо (лат.). Отметка важного момента текста или документа.
4. «Блатвия Возрожденная» (лат.).
5. Раймондо Монтекукколи (1609–1680), генералиссимус австрийской имперской армии, выдающийся теоретик военного дела.
6. По всем правилам искусства (лат.).
7. Сербская и болгарская национальная каша из кукурузной муки или крупы, подаваемая с йогуртом или брынзой.
8. К вящей славе Блатвии (лат.). Аллюзия геральдического девиза ордена иезуитов: Ad maiorem Dei gloriam – к вящей славе Божией.
9. Для снискания расположения, благосклонно (лат.).
10. Для особого случая (лат.).
11. Шарль Франсуа Дюмурье (1739–1823), выдающийся французский генерал, выиграл сражение при Вальми против превосходящих сил контрреволюционной коалиции под командованием герцога Брауншвейгского (у Крлежи, ошибочно, князя Шварценберга).
12. Стратегический понос (лат.).
13. Благородный рыцарь (нем.). Принц Евгений Савойский (1663–1736), знаменитый австрийский военачальник, генералиссимус, в 1717 году одержал блестящую победу над турками под Белградом.
14. Оттавио Пикколомини (1599–1656), имперский фельдмаршал.
15. Специальный туалет с сиденьем, находившийся в покоях короля.