Крештак 4

Крештак попрощался, забрал саквояж. Мокрые и грязные вещи выбросил в мусорку — они упали на дно контейнера с глухим, сырым звуком, как будто захлопнулась маленькая дверь в прошлое. Потом надел очки, достал навигатор, посмотрел — идти надо было именно в этот дом. Тот самый, откуда он только что вышел.
Он стоял у мусорных контейнеров, разглядывая окна. С помощью очков сразу увидел на четвертом этаже окно — такое грязное, будто оттуда валил дым паровоза: черный, маслянистый, тяжелый. Попасть в квартиру днем можно только, как люди. Значит, придется вернуться в подъезд, из которого только что вышел.

Дождь закончился, и вышло солнышко. На деревьях запели птицы — заливались, будто не было ни грозы, ни темноты. Природа ожила и радовалась, преломляя солнечный свет через капли дождя, разбрасывала вокруг радужные отблески, украшая мир. А Крештак тяжело вздохнул и направился обратно к подъезду — в этот райский сад с разбитым сердцем.

Дверь он открыл и поднялся на нужный этаж. Туда, куда уползла зеленая тоска. Это осложняло дело, но поручение нужно выполнять. Ему уже хотелось вернуться домой — не в брошенный дом с соломенным матрацем, а домой, туда, где не надо носить это старое, вечно ноющее тело.
Он постучал. Немного подождал. Еще постучал. Никто не открывал, но благодаря очкам он видел — точнее, ощущал, — что в квартире есть человек. Тяжелый, вязкий запах страха и усталости просачивался сквозь дверь, как вода сквозь плотину. Он также чувствовал, что этому человеку очень тяжело и время на помощь осталось совсем мало.

Вынести дверь он не имел права. В голове перебирал, как он может поступить, что предпринять, чтобы спасти того, кто готов на роковой шаг.
Решил действовать и полагаться на случай — хотя сам уверен, что случайностей нет. Он не просто так встретился с этой женщиной, Зинаидой. И не просто так тоска убежала сюда. Все, как мозаика из маленьких стеклышек, собиралось в огромное панно — осколки складывались в картину, которую он пока не видел целиком, но уже чувствовал краем души.

Он перепрыгивал через две ступеньки — слишком резво для старика, — подбежал к двери Зинаиды. Стал стучать.
Дверь открыл только что пришедший в отпуск со СВО старший сын. Заспанный, но с твердым взглядом — такими взглядами смотрят люди, которые видели смерть в лицо и не отвели глаз.
— Помогите, — выдохнул Крештак. — Над вашей квартирой, у двери, сильно пахнет газом. Я стучал — не открывают. А там я видел, есть люди. Я точно знаю. Помогите!
Он снял очки и умоляюще посмотрел в глаза солдату.
— Нина? — растерянно произнес парень. И в этом одном имени прозвучало всё: и страх, и надежда, и память о чем-то очень близком.
Он, не закрывая дверь, прыгая через три ступеньки, заскочил на четвертый этаж. Следом за ним, задыхаясь, бежал Крештак — старая оболочка скрипела и стонала, но он гнал ее вперед, как загнанную лошадь.

Удар. Еще удар по двери. Она поддалась — не с первого, со второго раза, но открылась. Парень шагнул в квартиру.
— Нина! Нина! — кричал он, и крик его метался по коридору, как раненый зверь.
Крештак надел очки, зайдя в квартиру, осмотрелся. Пахло газом — не просто пахло, воздух был желтым, тяжелым, как дыхание большого больного зверя. Солдатик бегал, открывал окна, кричал. Забежал в кухню, подскочил к плите, выключил все конфорки.
Возле стола на полу лежала девушка в домашнем халатике — бледная, тихая, почти прозрачная. Она устала и легла на пол отдохнуть. Или не отдохнуть. Крештак знал эту разницу.

Солдатик кашлял, из глаз текли слезы, но он не сдавался. Поднял девушку,она висела в его руках, как пустое платье и пошел к выходу.
Крештак остался на кухне. Он видел: тоска и отчаяние сделали свое дело. Самое страшное. Самое безвыходное для человека. Они сплелись в один клубок — серо-зеленый, мокрый, с множеством маленьких ртов, которые шептали одно и то же: «хватит, ложись, закрой глаза, всё равно уже всё кончено».
Он произнес несколько быстрых слов — солдатик с девушкой замерли в коридоре, как статуи. Поднялся ветерок — теплый, живой, он прошел по комнате, выгоняя желтый газ за открытые окна.

Крештак открыл саквояж, достал новый сосуд, откупорил пробку. Читал и пытался понять, кого он быстрее поймает. Тоска смешалась с безысходностью, которая часто приводит к самоубийству. Это была уже не одна тварь — это был гибрид, скользкий и опасный, как мокрая ступенька над пропастью.

Отчаяние сопротивлялось. Цеплялось за свою полуживую жертву и за ее спасителя. Серая масса булькала, противно воняла болотом, пищала и изворачивалась. Но Крештак не давал ей и малейшей возможности на побег — слова лились из него рекой, тяжелой, уверенной, как приговор.

Рядом с отчаянием уже не хихикала, а выла тоска — та самая, зеленая, которую он упустил в прошлый раз. Из ее маленьких глаз текли ручьями слезы. Она узнала его. И поняла, что теперь не уйдет.
Крештак не смотрел на этих преступников. Он смотрел на бледное личико девушки — такое юное, такое еще не прожитое. И на заботливый взгляд солдатика — человека, который держал ее в руках, как самую дорогую вещь на свете.

Вот последние слова, которые он проговорил. И существа с шипением забрались в сосуд — сначала отчаяние, серая скользкая тварь, за ним — тоска, зеленая, плачущая, побежденная. Они вползали медленно, нехотя, но Крештак дожал, закупорил пробку, и они осели на дне, как грязь.

Сосуд стал тяжелым. Крештак закрыл пробку, вытер пот с лица, он был холодным и соленым, как морская вода, подошел к солдатику и провел рукой по телу девушки. Оставляя чуть заметно светящийся след — тонкую золотую нить, которая прошла от макушки до пят. Потом отошел к стене, оперся плечом о холодные обои и закончил свою миссию.
Как только все пришли в движение, ветерок умолк. Солдатик целовал лицо девушки и шептал:
— Милая, любимая, что ты натворила! Я люблю тебя. Зачем ты это сделала?
Она начала кашлять — сначала слабо, потом сильнее, потом со вкусом воздуха и жизни.
— Живая! — солдатик обернулся к старичку. — Дедушка, случай спас Нину. Спасибо вам!
— Случайностей не бывает, — тихо сказал Крештак. — Запомни это, молодой человек. Каждый шаг продуман где-то там, высоко в небесах.
Он улыбнулся и подмигнул девушке, которая открыла глаза — мутные, непонимающие, но живые.

Крештак попрощался, взял саквояж и медленно, еле волоча ноги, стал спускаться по ступенькам. Сзади слышались голоса — молодые поговорят, и она расскажет причину, которая показалась ей серьезной, а на самом деле была только тенью на стекле.
Он вернулся в брошенный дом. Упал на матрац — и матрац на этот раз даже не скрипнул, будто сам понимал, что сил нет даже на жалобу. Крештак почувствовал, как его тело потеряло что-то важное. Спасать жизнь, вырывая человека из лап бездны, забирает много сил. Очень много. Их не восстановить эликсиром из пробирки. Их можно только переждать во сне, в темноте, в тишине.
Сегодня Крештак больше никуда не пошел. Он провалился в сон — глубокий, черный, без сновидений. Саквояж стоял рядом, на дне его лежали три полных сосуда. И звенящая тишина, что слышно было, как за стеной шебуршатся мыши.
Продолжение следует....