Плоды безвременной кончины. Глава 38

Плоды безвременной кончины. Глава 38

Андрей Меньщиков


XXXVIII.

Пока в парадных покоях боярского терема гремел скромный свадебный пир, на окраине занесенного сугробами рязанского села разыгрывалось совсем иное, зловещее действо. К покосившемуся плетню просторного двора сельского старосты, глухо поскрипывая полозьями, тяжело подъехали две казенные телеги-сани. На первых санях, кутаясь в поношенные лисьи шубы, важно восседали приказный дьяк из Москвы и двое дюжих, угрюмых земских приставов. Вторые сани занимала суровая воинская команда, сплошь состоявшая из шести человек государевых стрельцов, вооруженных длинными бердышами и заряженными пищалями.

— Эй, староста, пес шелудивый! Выходи! — зычно, на всю улицу крикнул столичный дьяк, тяжело слезая с повозки и проваливаясь по колено в снег.

— Что твоей милости надобно? Зачем пожаловали? — испуганно семеня и запахивая на ходу ветхий зипунишко, выбежал навстречу нечаянным ночным гостям старик-староста.

— Что ж ты, дуралей, нас тут в полной темноте без огня встречаешь?! — яростно прикрикнул на него один из приставов, замахнувшись плетью. — На дворе темень такая — хоть глаз выколи, все ноги переломаешь! Пошел живо, неси сюда походный фонарь!

— Не обессудь, кормилец, батюшка, не догадался сразу, умишком слаб стал! — трусливо запричитал старик, кланяясь в пояс. — Я сейчас, я в один миг...

Старик кубарем поспешил обратно в избу и уже через минуту торопливо вернулся на темный двор, бережно прикрывая ладонью от ветра ярко зажженную смоляную лучину.

— Ну, то-то же. А теперь веди нас живее в тепло, в избу! — скомандовал дьяк, стуча сапогами от холода.

— Прошу покорно, господа честные, милостивцы наши! — отворяя тяжелую дощатую дверь и почтительно пропуская вперед приехавших чинов, подобострастно приглашал старик с низким, угодническим поклоном.

Оказавшись в жарко натопленной горнице, приказный дьяк важно, с кряхтением расселся на широкой деревянной скамье в самом переднем, почетном углу под иконами. Двое его приставов с угрюмым видом поместились у самой двери, положив ладони на рукояти тесаков, а замерзшие стрельцы остались нести караул на дворе, зорко поглядывая на улицу.

— Ну-ка, сказывай мне без утайки, старик: кто ныне вашим селом и всеми этими землями владеет? Чья вотчина?! — грозно прищурившись, спросил у старосты дьяк, вынимая из кожаной сумки чернильницу.

— Известно чья, батюшка... Боярин Борис Васильевич Дятлов, — тихо ответил староста.

— Какой он тебе, к чертям, боярин?! — брызжа слюной, злобно расхохотался приказный. — Ты ли, седая крыса, его в боярский чин тут самолично пожаловал?! Из грязи в князи?

— Да мы... Не обессудь, государь... Искони Дятловы всем нашим родом владеют, деды их тут сидели, оттого мы испукон веку и зовем их меж собой боярами, — смиренно пояснил старик.

— Слушай меня сюда очень внимательно, старая ты лиса! — дьяк тяжело ударил кулаком по столу, отчего староста вздрогнул. — Я — слуга царев, верный приказный дьяк великой правительницы Елены Васильевны! Приехал к вам на село по государеву важному делу. Ты сейчас обязан говорить мне всю правду-матку, как есть на чистоту! А будешь мне тут врать, юлить да хитрить — клянусь Богом, батогов прямо на этом столе отведаешь до кровавых рубцов! А после велю железную цепь на шею надеть да в кандалах в Москву, в сыскной приказ отправлю! Понял ли?!

— Спрашивай, спрашивай, государь, не гневайся! — затрясся староста, бледнея. — На вранье-то я уже слишком стар, перед Богом скоро стоять... Расскажу всё чин по чину, что сам знаю.

— Ваш боярич Борис Дятлов сейчас здесь, у себя в лесной усадьбе обретается?!

Староста отлично знал, что их молодой хозяин Дятлов уже несколько дней тайно скрывается в своей усадьбе от какого-то могущественного московского ворога. Более того, деду было прекрасно известно и то, что буквально пару часов назад боярич тайно обвенчался в местной церквушке с единственной дочерью этого самого ворога. Старик мгновенно догадался, что за страшные, опасные люди приехали к нему посреди ночи. В его голове промелькнула отчаянная мысль — под любым предлогом послать шустрого мальчишку-внука весточкой на боярский двор, чтобы предупредить Дятлова о «приезжих гостях», но сделать этого он никак не мог: приказный дьяк и пристав зорко, не отрывая тяжелых взглядов, следили за каждым его движением.

— Ну, что ты замер и молчишь, старый хрыч?! Сказывай, кому говорю! — прикрикнул дьяк.

— Про... про что сказывать, милостивец? — прикинулся дурачком старик.

— Аль совсем память отшибло, дьявол волосатый?! Верно, уши тебе с перепугу золотом заложило!

— Запамятовал, истинный Бог, запамятовал, про что твоя милость меня только что спрашивал... Прости, Бога ради, смилуйся! — староста принялся истово креститься и кланяться чуть ли не до земли.

— Говори прямо: Дятлов сейчас в усадьбе находится?!

— Был... был в усадьбе, батюшка, днем еще видел, а где он теперь — право слово, не знаю. Может, уехал куда.

— А холопов при нём в терему много ли сейчас находится? Охрана есть?

— Да где там много, милостивец... Совсем немного, десятка два от силы наберется, всё больше девки сенные да старики убогие.

— Ладно, допустим! А с кем именно он сейчас живет в своей усадьбе? Кто с ним делит кров?

— Да только с дворовыми своими холопами и приказчиком, батюшка, — без запинки соврал староста, преданно глядя на чиновника. — А родных или близких у него здесь отродясь не бывало, один он как перст.

— Врешь ты всё, старый пес, безбожно врешь! — дьяк зловеще поднялся со скамьи и навис над старостой. — С ним в терему сейчас тайно проживает молодая боярышня из Москвы, родная дочка всесильного боярина Ивана Шигоны! Ну?!

— Не знаю, не ведаю, милостивец, — покачал головой старик, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Может, какая девка и живет, только я, как перед Богом говорю, ни разу её в глаза не видал и на улице не встречал.

— Врешь, каналья подлая! — взревел дьяк, брызжа слюной. — Силою, на дыбе заставлю тебя правду говорить!

— Да не велика мне корысть и выгода врать тебе, государь, — тихо вздохнул староста. — Что сам знаю, то и говорю.

— Ну, да ладно! Пожалуй, пока можешь и не говорить, черт с тобой, — вдруг остыл приказный, хищно осклабившись. — Сам всё скоро воочию узнаю, лично к вашему дорогому бояричу в гости в терем пожалую. То-то, небось, он будет рад таким незваным гостям посреди ночи! А теперь, старый, сготовь-ка нам немедля что-нибудь сытное поужинать. Я с этой дороги проклятой и пить, и есть хочу смертно. Ну, поворачивайся, живо! Шевелись!

— Ох, милостивец, кормилец ты наш, — запричитал староста, разводя руками. — Да я бы рад со всей душой угостить таких важных господ, да только совершенно нечем!

— Как это — нечем, дьявол?! — снова разорился приказный, хватаясь за рукоять плети. — Утаить запасы вздумал?!

— Да мы сами-то давно уж поужинали, батюшка, и что было скудно приготовлено в печи — всё дочиста съели, детишки горшки облизали. Только и осталось на погребице, что краюха черного хлеба да кринка свежего молока. Прикажешь — подам на стол?

— Эх... Ну, давай сюда хотя бы хлеба и молока, коли ничего лучше нет, — недовольно поморщился дьяк.

— Так молоко-то, кормилец, в дальнем холодном погребе стоит. Прикажешь — схожу быстренько, принесу? — в глазах старосты блеснула надежда ускользнуть.

— Ох, хитер ты, дед, настоящая старая лиса! Да только я твоего хитрее буду, меня не проведешь! — ухмыльнулся приказный дьяк, разгадав его маневр. Он резко обернулся к караулу: — Эй, пристава! Подите со стариком в погреб да зорко глядите в оба глаза, чтобы он дорогой ни с одной живой душой ни единым словом не перемолвился и знаков не подавал!

Староста, тяжело вздохнув и понурив голову, в плотном сопровождении двух угрюмых приставов сходил в холодный погреб и принес оттуда большую кринку свежего молока. Пока они шли по двору, перепуганные до смерти домочадцы старосты — бабы и внуки — от греха подальше все попрятались по самым темным углам, сеновалам и подпечьям. Старик староста напрасно крутил головой и лихорадочно искал глазами хоть кого-нибудь, кому бы можно было в удобную секунду шепнуть на ухо заветные слова, в чём дело и какая беда нависла над селом.

«Ведь эка дурачье малодушное! Попрятались все, ровно мыши от кота! — мысленно, со злостью ворчал старик, проходя в избу. — Чтобы хоть у кого-то умишка хватило догадаться да дворами сбегать в боярскую усадьбу — дать весточку бояричу Борису о непрошеных гостях из Москвы!.. Пропал парень».

Оказавшись у стола, старик послушно вылил в большую деревянную чашу чуть ли не целое ведро густого парного молока, с поклоном поставил его на скатерть перед приказным и подал ему внушительную, увесистую краюху черного хлеба. Жадный дьяк, не теряя времени, тут же мелко покрошил хлеб прямо в молоко и с диким чавканьем стал уплетать нехитрое угощение за обе щеки так, что за ушами пищало.

— Ну вот, крохотку позакусил, червячка заморил... Ешьте вы теперь, коли охота есть, — отдуваясь, утирая пот со лба и сыто икая, предложил дьяк своим приставам. Он небрежно пододвинул им чашу, в которой, к глубокому прискорбию голодных подчиненных, молока и хлеба оставалось уже совсем на самом донышке.

Пристава, однако, не побрезговали и в одну минуту дочиста очистили деревянную чашу, вылизав её до блеска.

— Эй, старый колдун! — сыто зажмурился дьяк, сыто развалясь на скамье. — Чай, у такого ушлого хозяина в закромах водится тайно и хмельная бражка, и медок крепкий, янтарный? Ну-ка выставляй!

— Да откуда же у нас такому богатству водиться, милостивец! — испуганно замахал руками староста. — Мы только к самым большим престольным праздникам брагу собираем, да и то по капле. Мы — народ темный, неимущий, с хлеба на воду перебиваемся.

— Ведь врешь ты всё, дьявол, как пить дать врешь! — лениво пригрозил ему пальцем дьяк. — Наверняка знаю, что в дальнем углу погреба у тебя и брага хмелевая ведрами водится, и крепкий старый мед припрятан от государевых податей. Эх, похозяйничал бы я сейчас у тебя в закромах с большим удовольствием, да вот беда — недосуг нынче, время поджимает, надо скорее ехать к другим, более важным людям в гости пожаловать.

Приказный дьяк грузно поднялся, застегнул шубу, и вскоре весь отряд вместе с приставами и стрельцами с грохотом выехал со двора старосты, направив коней прямиком к боярской усадьбе Дятлова.

Оказалось, что коварный боярин Иван Шигона как-то случайно, через своих верных ищеек и подкупленных людей в Москве выведал, что у беглого ловчего Дятлова имеется дальняя потайная лесная усадьба где-то под самой Рязанью. Не теряя времени, он тут же отрядил туда этого приказного дьяка с приставами и караулом, строго-настрого наказав им именем самой правительницы Елены Глинской взять под стражу Бориса Дятлова, сковать его в железо и немедля везти в Москву на расправу.

Подъехав вплотную к наглухо запертым дубовым воротам усадьбы, дьяк высокомерно приказал стрельцам стучать. Послышался тот самый отчаянный, страшный стук в бревна, который так внезапно и зловеще встревожил пировавших новобрачных.

Верный слуга Никита быстро, со всех ног побежал к воротам узнать, в чём дело и кого принесла нелегкая посреди ночи, и уже через минуту вернулся в палаты сильно встревоженный, бледный как полотно.

— Борис Васильевич! Дело-то совсем не ладно, беда пришла! — тихо, одними губами сказал он, поспешно отзывая в темный угол опешившего Дятлова.

— Да что такое, Никита? Говори толком!

— В ворота наши со всей силы ломится московский приказный дьяк с приставами и целым отрядом стрельцов! Грамоту государеву кричат.

— Проклятье... Это всё черное дело Шигоны! — Борис сжал кулаки, и лицо его исказилось от гнева. — Всё-таки прислал за мной ищеек, пронюхал-таки, изверг старый, где я от него укрыться вздумал!

— О чём это вы тут так тайно толкуете, голубчики? — к мужчинам испуганно подошла Надя, шурша подвенечным платьем.

— Дьяк столичный с приставами и стражей копытами у ворот бьет, стучит в ворота, — мрачно ответил ловчий, пытаясь скрыть волнение.

— Неужели... Неужели это за тобою прислали, милый мой? — мгновенно меняясь в лице и покрываясь смертельной бледностью, с невыразимой тревогой спросила она у своего молодого мужа.

— Не знаю пока, Наденька. Да чего ты так сильно испугалась, голубка моя, не дрожи! — Борис обнял её за плечи.

— Да как же мне не пугаться, Борисушка! Ведь их, верно, мой родной отец прислал за нами, чтобы разлучить и в подвалы запереть! Что же нам теперь делать, куда бежать?!

— Ты поди пока поскорее к себе на женскую половину, укройся в горнице у Марковны, — твердо скомандовал муж. — А я сам выйду во двор и переговорю с приказным лицом по чести. Авось, Бог милует, и всё еще обойдется да минется без драки.

— Не лучше ли будет, Борис Васильевич, тебе прямо сейчас через задний проход в конюшню сбежать да в лесу скрыться? — испуганно посоветовал Никита, косясь на содрогающиеся от ударов ворота. — Мы их пока задержим, сколько сможем!

— Зачем мне бежать, Никита? — гордо вскинул голову Дятлов, и в его глазах сверкнул огонь. — Я — честный государев ловчий, я не вор какой ночной и не беглый каторжник! Никакой вины или преступления я за собой перед законом не знаю! Впусти приказного дьяка на двор, Никита, послушаем face к лицу, что станет он говорить и в чём именно меня обвинять вздумает. А ты, Наденька, живо поди к себе, нечего тебе перед стрельцами стоять!

— Нет, милый мой, — Надя проявила истинно боярскую твердость, намертво вцепившись в его руку. — Одного тебя перед этими палачами я ни за что не оставлю! Куда ты пойдешь — туда и я, одна нам отныне дорога, один суд!

Между тем за воротами приказный дьяк и приставник не переставали яростно ломиться в бревна прикладами пищалей и ругались на чем свет стоит самыми отборными, грязными столичными словами.

— Да что вы там, дьяволы рязанские, совсем оглохли, что ли?! — орал дурным голосом дьяк. — Отпирай немедля ворота, не то топорами ломать велю, а усадьбу по бревнам раскатаем!

— Кто там так шумит посреди ночи? Кто стучит? Что надо вам?! — грозно спросил Никита, вплотную подходя к воротам и держа руку на засове.

— Я — дьяк приказный из Москвы! Прислан лично с государевым важным словом и указом к дворянину Борису Дятлову! Отворяй именем правительницы!

— Ну, ежели с государевым словом приехали, то заходите, — ответил слуга.

Со страшным, унылым скрипом задвигались ворота на проржавевших от сырости петлях и широко растворились перед ночными гостями. Дьяк с приставами и стрельцами, не прекращая бранных слов и победных криков, шумно въехали на лошадях прямо на просторный боярский двор.

— А ну, веди нас, холоп, прямо в терем, к хозяину! — сердито прикрикнул дьяк на Никиту, соскакивая с саней.

Вся эта вооруженная толпа шумно ввалилась в парадную горницу и у самого порога в полном изумлении остановилась как вкопанная. Их взору предстала совершенно поразительная картина, которая буквально лишила приказных дара речи: посреди палаты высился богато, роскошно накрытый свадебный стол, уставленный яствами, а перед ним стояли сам Борис Дятлов и его молодая жена Надежда. Оба были облачены в дорогие, ослепительные брачные одеяния, которые ярко блистали в лучах свечей чистым золотом, узорами и драгоценными самоцветными каменьями.

— Ишь ты... Никак, мы прямо на богатую свадьбу угодили? — удивленно почесал затылок приказный дьяк, приходя в себя и хищно оглядывая уставленный ендовами стол.

— Не ошибся ты, господин дьяк, — спокойно и с достоинством ответил Борис, делая шаг вперед. — Ты со своими людьми попал прямиком на нашу свадебную вечерю.

— Так ты и будешь тот самый Борис Дятлов, ловчий великокняжеский? — строго спросил чиновник, вынимая из-за пазухи грамоту.

— Я самый! Что же тебе от меня надо? Говори свое государево слово.

— А вот сейчас узнаешь, дай только срок, не спеши, — зловеще ухмыльнулся дьяк. — А это кто рядом с тобой стоит? — спросил он снова, бесцеремонно указывая пальцем на дрожащую Надю.

— Это — законная жена моя венчанная, Надежда Ивановна.

— Дочка самого боярина Ивана Юрьевича Шигоны?! — пристав даже рот приоткрыл.

— Она самая, — твердо отрезал ловчий.

— Так вы, значит... Вы уже официально и повенчаться здесь успели?!

— Только-только из-под честного церковного венца вернулись, пир завели.

— Эх, опоздал! Проклятые кони, чуть ноги по сугробам волочили, одры шелудивые! Вот из-за них мы малую малость и опоздали! — в сердцах выругался приказный дьяк, в сердцах ударив шапкой об колено.

— Ты, господин дьяк, кажись, ко мне с важным государевым словом пожаловал? — с легкой усмешкой напомнил Борис. — Что же ты, с перепугу забыл его, что ли, по дороге?

— Где там забыть! — рявкнул чиновник, разворачивая пергамент. — Ты, Борис Дятлов, сим указом официально обвиняешься в дерзком, разбойническом нападении на боярский свадебный поезд у села Зубарева и в насильственном похищении чужой невесты — родной дочери боярина Шигоны!

— Постой, постой, господин дьяк, не кричи попусту! — Борис спокойно развел руками. — Какое похищение? Дочь боярина Шигоны жива, здорова и прямо перед тобой сейчас стоит под венцом. Ты у неё самой спроси — нападал ли я на её свадебный поезд в ту ночь?!

— Мой муж в этом деле совершенно неповинен и чист перед Богом! — горячо воскликнула Надя, выступая вперед и заслоняя Бориса. — Напал на поезжан старика Губанова вовсе не он, а совсем другой человек, лесной атаман!

— Другой, говоришь... Ну, ладно, пусть другой, — нагло ухмыльнулся дьяк, разглядывая золотое шитье её платья. — А как же ты тогда, Надежда Ивановна, сама, добровольно очутилась здесь, в глухой усадьбе у Дятлова, коли он тебя не крал?

— Не тебе, мелкому чиновнику, я тут ответствовать буду, ты у меня и спрашивать не смей! — гордо отрезала боярышня, сверкнув глазами.

— Да мне и не надо! Не мне, так своему родному батюшке Ивану Юрьевичу в сыскном приказе всё подробно расскажешь, на коленях ползая. А я лишь должен к нему тебя немедля в целости доставить. Да и ты, Борис Дятлов, не мешкая и не разговаривая, собирайся в дальний путь. Живо!

— Как? Разве ты нас силой повезешь отсюда? — нахмурился ловчий, и рука его невольно легла на рукоять сабли.

— Да не я вас повезу, а кони ваши! Я лишь стеречь вас буду в санях, чтобы дорогой в лесу вы часом не сбежали куда! — нахально и мерзко сострил дьяк, довольный своей шуткой.

— Ни я, ни законная жена моя никуда с тобой не поедем посреди ночи! — отрезал Борис.

— Ну?! Ишь ты, какой смелый! А вот у меня в руках государева грамотка, в которой черным по белому прописано, чтобы я, не мешкая ни единой минуты, взял тебя под стражу и в Москву представил лично к боярину Ивану Юрьевичу Шигоне! Ему, по прямому приказу самой государыни-правительницы, выдан ты со всеми потрохами — головою! А если ты, молодец, думаешь сейчас оказать нам вооруженное сопротивление, то знай и твердо помни: сопротивляться ты будешь вовсе не мне, мелкому дьяку, а самой государыне-правительнице Елене Васильевне! А за сие преступление против короны постигнет тебя и весь твой род самая страшная, лютая кара и казнь на плахе!

Борис Дятлов на секунду онемел от такого удара судьбы. Он перевел дыхание и глухо спросил:

— Меня... Ты говоришь, головою выдали Шигоне на растерзание? Да за что же?! За какую такую крамолу?!

— А про то, молодец, ты уж спроси у самого оскорбленного боярина, когда в подвал попадешь, — лениво ответил дьяк, пряча грамоту. — А теперь хорош разговаривать, собирайся в путь-дорогу. Хоть оно и нелегко тебе, понимаю, прямо из-под честного венца да в сырую тюрьму, на лютую расправу к грозному тестю ехать... Да ничего тут не поделаешь, парень: плетью обуха не перешибешь, сила на нашей стороне.

Борис Дятлов, обладая природным острым умом, мгновенно понял, что открытый бой со стрельцами прямо сейчас погубит и его, и Надю. Нужно было срочно идти на хитрость, выигрывать время. Он заставил себя улыбнуться, убрал руку со своего оружия и примирительно поднял ладони:

— Господин дьяк! Я — верный слуга престола и беспрекословно покоряюсь воле великой правительницы. Раз грамота есть — поеду на суд. Только об одном человеческом одолжении прошу тебя по-хорошему: не спеши ты так сильно с нашим ночным отъездом по метели. Дай нам спокойно, по-человечески кончить нашу брачную вечерю, раз уж так вышло. Да и сам будь дорогим гостем моим! Садись со своими людьми за стол и пируй вовсю — еды вкусной и сытного питья у меня тут припасено вволю, вина имеются дорогие заморские, лучшие фряжские, и мед янтарный, старый, усадебный. Поешьте с дороги-то!

— Нет, нет, не могу я этого делать, указ строгий! Надо сейчас же ехать, — неуверенно настаивал приказный дьяк.

Однако при этом его глаза так и косились на богатый дубовый стол, уставленный до отказа огромными серебряными ендовами, пузатыми жбанами, кубками и многими изысканными съедобными припасами. Всё это роскошное изобилие мгновенно возбудило дикий, сильный аппетит у жадного до еды и до дорогого питья чиновника.

— Ну, господин дьяк, хоть часа на три дай нам короткого сроку! — Борис подошел к нему вплотную и заговорщически шепнул прямо на ухо, незаметно вынимая из шкатулки тяжелый предмет. — Надо ведь молодой жене вещи в дорогу собрать, да и мне приготовиться к пути... Видишь вот этот кубок в моих руках? Он ведь отлит из самого чистого, массивного червонного золота, — Дятлов многозначительно показал приказному большой, невероятно дорогой кубок, украшенный каменьями.

Дьяк так и замер, уставившись на золото, и его глаза хищно заблестели от алчности:

— Ну, ну... Вижу... Кубок, надо признать, поистине знатный, княжеский!

— Он и будет полностью твой, без остатка, — тихо, вкрадчиво продолжал Борис, пододвигая кубок ему в ладонь. — Да вдобавок к нему я еще подарю тебе два прекрасных серебряных кубка, только дай нам срок — до самого рассвета побудем здесь в тепле, до света досидим, а уж там, как солнце взойдет — сразу в путь двинемся.

— Не обманешь меня, боярич? — любуясь игрой света на золотых гранях кубка и поглаживая его дрожащими пальцами, жадно спрашивал дьяк. — Точно подаришь? Насовсем?

— Зачем мне тебя обманывать, господин дьяк, мне моя голова дорога. Возьми его прямо сейчас, спрячь за пазуху.

— Ладно! — дьяк быстро сунул сокровище под кафтан и довольно крякнул. — Так и быть, до самого рассвета, пожалуй, побуду у тебя в гостях, дело житейское... Только ты, Борис, гляди — надо бы и моим двум приставам у двери тоже что-нибудь для порядка дать, чтобы языками в Москве не болтали.

— Будь спокоен, господин дьяк. Им я лично по три целых гривны чистого серебра в руки дам.

— Ну, это довольно и за глаза, щедрый ты хозяин! — расплылся в улыбке чиновник. — Эй, пристава, а ну-ка подите все сюда, живо!

Дьяк подозвал подчиненных и что-то быстро, воровато шепнул им на ухо, косясь на Бориса. На угрюмых доселе лицах приставов в ту же секунду изобразилась неописуемая, безграничная радость. Забыв про государеву службу, они весело и шумно уселись за богатый свадебный стол, похватали серебряные кубки и с дикой жадностью принялись за дорогое вино и жирную еду.

Вскоре лица захмелевшего дьяка и его приставов густо раскраснелись, покрылись крупным потом, а глаза у них совершенно осовли, сделавшись мутными и сонными. Крепкое заморское вино и старый мед быстро произвели свое верное действие: столичные гости окончательно охмелели, едва держась на скамьях.

— Слышь, хозяин... Тявкнул дьяк, еле ворочая толстым языком. — Ты бы... и стрельцов моих на дворе угостил... Ведь людишки-то тоже с голодухи проголодались, мерзнут...

— Будь совершенно спокоен, господин дьяк, твои стрельцы уже сыто накормлены и напоены досыта, — мягко успокоил Дятлов сердобольного, пьяного чиновника.

И Борис говорил чистую правду. Хитрый Никита на кухне по приказу хозяина так усердно, без устали потчевал изголодавшихся стрельцов хмельной брагой, что все шестеро давно уже беспробудно храпели на всю усадьбу, мертвецки пьяными растянувшись в кухне прямо на бревенчатом полу среди пустых кувшинов.

Прошло еще немного времени — и приказный дьяк вместе со своими приставами окончательно, вдрызг опьянели, уткнувшись лицами в тарелки. Верные слуги Дятлова без лишнего шума, брезгливо волоком вытащили обмякшие тела ищеек из-за праздничного стола и небрежно положили их на узких деревянных скамейках в холодной передней. В глубоком, мертвом сне они лежали здесь, совершенно забыв обо всем на свете и о государевом указе.

— Заснули, Никита? — тихо, едва слышно спросил подошедший Борис, заглядывая в переднюю.

— И пальбой из пушек их теперь до утра не разбудишь, хозяин, спят как сурки подвальные... — ухмыльнулся верный слуга.

— А кони наши, Никита, готовы ли к дальней дороге?

— Давно уже лучшая тройка самых лихих коней дожидается у крыльца под навесом, всё приготовил, — доложил Никита.

— Ну, значит — так и в путь, медлить нельзя ни минуты! Готова ли Надя?

— Я полностью готова, милый мой! — тихо проговорила бледная красавица, внезапно появляясь в дверях горницы. Она уже успела сбросить парчовое венчальное платье и теперь стояла, одетая по-дорожному в теплую меховую шубу и плотную шапку.