Журушка

* * *
Сентябрь. Листва на деревьях покрывалась золотом, солнце с каждым днём всё меньше отдавало тепла, ночи становились длиннее и темнее. Начинался новый учебный год, люди собирали урожай и консервировали дачи и садовые участки до следующей весны.
Василий Егорович, сторож коллективного сада, воспринимал происходящее спокойно. Будучи старожилом, он не первый год наблюдал, как народ приезжает, отдыхает и уезжает; сеет, поливает, удобряет и пожинает плоды. Так было неизменно. Неизменен был и Василий Егорович, который добросовестно охранял вверенный ему сад и следил, чтобы посторонние в нём не ходили.
Семьи у него не сложилось. Один раз был женат, но через пару лет жена сбежала, оставив записку: «Мне, мол, любви от тебя не хватало». Василий Егорович тогда покрутил бумажку, хмыкнул и сказал сам себе:
-Любви ей не хватало. А чем любовь меряется-то? Не словом одним, а делом больше.
Больше он не женился, детей не заводил. Зато к чужим детям всегда с отеческой заботой относился. Одному покажет, как ягоды искать, чтобы змей не бояться. Другому – как свистульку вырезать, чтобы пела. Третьему – как из дерева лук или меч выстругать, чтобы ни одна крапива не страшна была. За эти умения его в саду любили крепко. И не торопились заменять на другого сторожа.
-Егорыч – наш человек, добрейшей души, – говорили дачники, – С ним и сад спокойнее, и детям веселее.

* * *
В нынешнюю осень Василий Егорович, как обычно, обходил сад. Заглянул в пятый домик – там уже замок висел. В седьмой – хозяин ещё картошку копал.
-Здорово, Палыч! – крикнул Василий Егорович, – Долго ещё сидеть будешь?
-Да вот, картошка крупная уродилась, всё не выкопаю! – отозвался тот из-под куста.
-Копай, копай. А я на речку схожу, погляжу, никто ли не браконьерит.
Он отвязал свою старую лодку, оттолкнулся шестом и поплыл вдоль берега, осматривая заводи. Вёслами он никогда не махал, поскольку шума лишнего не любил. Тишина на реке – главное дело.
Река уже остыла, вода казалась чёрной. Ближе к лесу, там, где у берега было слега заболочено, вдруг послышался шум, словно хлопки крыльев. И тут перед Василием Егоровичем в небо взмыл журавлиный клин. Птицы тянулись на юг, кричали жалобно, будто прощались с кем-то навсегда.
-Ай, красота какая! Хорошо как летите, – сказал он, глядя в небо, – До весны теперь вас не увижу.
Тут вдруг его осенило, что в птичьем крике слышалось что-то плаксивое, необычное. Будто не с местами клин прощался, а с кем-то живым.
Решив довериться своему чутью, он налёг на шест и направил лодку в заросли, где стояли старые ивы. Раздвинув траву, он в удивлении замер.
Два журавля стояли на мелководье, прижавшись друг к другу. Один крупный, осанистый, с чёрными концами крыльев, другой помельче. Самец и самка. Журавль-самец стоял рядом что-то тихо, тихо курлыкал. Касался клювом её головы, шеи, спины. А она не отвечала, только вздрагивала всем телом. В какой-то момент она ответила, причём голос звучал так, словно она прогоняла его. Василий Егорович присмотрелся и заметил, что у самки не было правого крыла, лишь обрубок да старый рубец.
-Ах ты ж, батюшки! – прошептал он, – Вот оно, горе-то какое. С милой, стало быть, прощаешься. Или бросить её не решаешься.
Клин давно растаял в сером небе, а журавль всё не улетал. Стоял, охранял, терпеливо гладил свою возлюбленную клювом. Ещё немного посмотрев на это, Василий Егорович тихонько отплыл и погрёб назад.
-Не буду мешать, – сказал он про себя, – Не положено такое человеку наблюдать.

* * *
Через пару недель он снова отвязал лодку. Листва стала облетать ещё сильнее, сад практически опустел, только в двух-трёх домиках ещё дымили печки. Утро выдалось зябкое, над рекой стелился туман – белый, густой, как парное молоко.
-Ну-ка, съездим, глянем, – сказал Василий Егорович сам себе, – Может, и след обоих уж простыл.
Подгрёб к знакомому месту, раздвинул побуревшие стебли, и сердце у него ёкнуло. Журавлиха стояла одна. Она была на том же месте, будто и не двигалась все прошедшие дни. Только похудела, и перья на груди свалялись, как старая пакля. Увидев лодку, она не бросилась прочь, лишь вся сжалась и задрожала мелкой, частой дрожью. В чёрных глазах застыл такой человеческий ужас, что у Василия Егоровича перехватило горло.
-Ах ты, горюха! – сказал он хрипло, налегая на шест, – Улетел всё-таки от тебя милок твой. Или ты сама не захотела держать его и отпустила?
Журавлиха молчала. Только дрожала. Василий Егорович притронулся к ней и ласково погладил по спине.
-Эх, взять бы тебя до весны, – пробормотал он, – да ведь некуда! Сторожка у меня маленькая, тесная, да и кошка моя живо тебя зажуёт.
Он замолчал, глядя, как она сжалась в комок.
-А ведь жалко тебя бросить, очень жалко. Не могу. Ну да попробую тут тебе укрытие устроить. Попробуем пережить холодную пору, чтобы ты милка своего дождалась.
Тут он причалил к берегу, спрыгнул и принялся искать сухое место, чтобы повыше, дабы весной не затопило, и понедоступней, чтобы хищник всякий не подкрался. Найдя такое место возле двух старых ив, он вернулся к лодке, за топором, который у него всегда в лодке на всякий случай был.
-Держись, касатка, – сказал он, снимая куртку и накрывая ею птицу, – Сейчас я тебе хоромы смастерю.
Он срубил десяток жердей, сложил шалашом, накрыл сверху лапником и старой травой. Пол Василией Егорович устелил лапником и сухой листвой.
-Вот. Живи. Не рай, конечно, но и не сыро. Всё лучше, чем на ветру.
Журавлиха всё это время стояла неподвижно, только голову поворачивала. А когда он снял с неё свою куртку и отошёл, она сама, медленно и неуклюже, дошла до укрытия и затихла внутри.
-Ну вот и умница, — выдохнул Егорович, вытирая пот со лба, – Ну а завтра принесу тебе рыбёшки. Откормимся, а там и ещё подумаем, как тебе укрытие утеплить.
После, когда Василий Егорович отвязал лодку и отплыл, он остановился на середине реки, обернулся и крикнул:
-Ты это… не помирай, слышишь? Не смей! Доживём мы до весны, до твоего журки!
Журавлиха посмотрела на него так, словно поняла его просьбу к ней.

* * *
Весь октябрь и ноябрь Василий Егорович ходил к журавлихе через день, а то и каждый день. Приносил наловленную им самим плотву, самую мелкую, чтобы глотать удобно было. В другой раз один из дачников отсыпал ему пшеницы, которую держал для кур, так он её тут же увёз журавлихе.
-Держи, ешь, – говорил он, протягивая птице еду на ладони, – Нам с тобой дотянуть до весны надо. Чтобы милок твой, когда вернётся, живой и откормленной тебя застал, чтобы на других товарок и глянуть не смел.
Сначала журавлиха боялась и отворачивалась, но постепенно привыкла. Перестала дрожать при его приближении. А потом и вовсе начала есть прямо из рук – осторожно, клювом тыкалась в пальцы, но не больно.
-Молодец, – похвалил её Василий Егорович, – Доверять начала. И правильно. Мне можно. Я не обижу.
Как-то незаметно он назвал её Журушкой. Всякий раз, как приезжал, крякал:
-Ну что, Журушка, жива? Есть хочешь?
А она в ответ – не крик даже, а тихий горловой звук, будто вздыхает.
Скоро река стала покрываться тонкой коркой льда, так что лодкой нельзя было пользоваться, не повредив её. Василий Егорович стали ходить пешком по тропинке, которую сам протоптал вдоль берега. Сапоги промокали, но он не жаловался. Сидел рядом с укрытием, пока она кормилась, подтягивал колени и говорил с ней как с живой.
-Знаешь, Журушка, – начинал он, глядя на серый пейзаж поздней осени, – Ведь и от меня улетели, как от тебя. Только мне ведь ещё больнее было. Она же записку оставила, мол, любви не хватало. А какая она есть, любовь-то? Может, я и не всегда ласковый был, но я ведь всё для дома делал, ни разу к стопке не приложился, если только здоровья для. Да любая бы за такого держалась, а она?!
Журавлиха слушала. Моргала чёрными глазами.
-Может, надо было цветы чаще дарить? – рассуждал Василий Егорович, – Или на руках носить? А кто же тогда работать по хозяйству будет? Сама себя работа не сделает.
Он вздыхал, доставал кисет, сворачивал цигарку.
-До сих пор не пойму, в чём дело. Может, и правда не умею любить. А может, она просто не хотела со мной старость встречать.
Курил, смотрел на дым, а потом вставал, отряхивался и говорил:
-Ладно, не о том речь. Ты главное держись, Журушка. Скоро зима, её бы нам с тобой пережить, а там, глядишь, и весна. И милок твой прилетит, встретитесь, залюбитесь заново, журавлят заведёте всем на радость.
Он ещё потом нарубил лапника и натаскал сухой листвы, чтобы максимально утеплить журавлихе укрытие на случай холодов. А затем привёз из сторожки старое одеяло, которым накрывал птицу, когда уходил.

* * *
Зима ударила внезапно. В одну ночь.
Василий Егорович проснулся от тишины. Не было слышно ветра, дождь не стучал. Выглянул в окно, а река вся льдом покрылась. И с грязно-серого неба так и несёт белоснежными хлопьями.
-Ну вот, – сказал он, натягивая ватник, – Вот и дождались.
Идти в этот день он не решился. Валенки ещё были не до конца заштопаны, да и весь сад надо было обойти. А на следующий день накрыла такая метель, что о выходе на улицу не могло быть и речи. Если только дровишек для печки набрать. В ожидании прошли три дня, следом пять, а там и неделя. Всё это время Василий Егорович почти не спал. Выглядывал в окно, жёг свечи, топил печку. Даже курил больше обычного, до пяти цигарок в день доходило.
-Что ж ты делаешь, Господи? – бормотал он, глядя на потолок, – За что такую бурю обрушил? Человек старается, птицу спасает, а ты!
На восьмой день, наконец, всё стихло. Василий Егорович натянул валенки, затем старые лыжи, нацепил рюкзак с рыбой и поспешил к лесу.
-Держись, Журушка! – прошептал он, – Я иду!
Снег скрипел, лыжи шуршали, из-под полозьев летела ледяная пыль. Тропинка, которую Василий Егорович протоптал осенью, исчезла под сугробами, но он знал дорогу. Вот они две старые ивы, и срубленный им шалаш рядом с ними.
-Журушка! – крикнул он ещё издали, – Я пришёл! Слышишь? Рыбу принёс!
Ответом ему была тишина. Василий Егорович подошёл к укрытию, откинул лапник, отчего снег посыпался ему на плечи, и заглянул внутрь.
Журавлиха лежала на боку, вытянув длинную шею. Глаза её были закрыты, клюв чуть приоткрыт. Снег задуло в шалаш, отчего одеяло и оперение птицы покрылось тонкой ледяной коркой.
-Журушка, – прошептал Василий Егорович, – Что же ты… как же ты так… да не молчи! Ну встань, ты, родная!
Он потрогал её клюв. Ледяной.
-Журушка-а-а…
Василий Егорович опустился на колени в снег, потом лёг лицом в сугроб и завыл.
-Прости меня, Журушка-а-а! – причитал он в голос, как по покойнице, – Не сберёг тебя-я-я-я! Не успе-е-ел! Проклятая метель, проклятые валенки, проклятый снег! Прости-и-и!
Он выл в пустом декабрьском лесу, и никто не слышал. Только две ивы слегка поскрипывали, да где-то высоко кружил коршун.
Пролежал Василий Егорович долго. Потом поднялся, промёрзший, мокрый, и поехал домой за лопатой. Вернувшись, он стал копать яму возле одной ему приметной ветвистой сосны, где из-под корней бил тёплый ключ и земля не промёрзла до конца. Осторожно положил Журушку в землю и сверху накрыл одеялом, будто она спать собралась.
-Ну вот и всё, – сказал он, засыпая могилу, – Место тебе тут покойное будет. Весной травка вырастет, птицы тебе споют. Прости меня грешного ещё раз, что не сберёг тебя. Не поминай лихом.
После Василий Егорович воткнул две палки крестом. Всю обратную дорогу  он не проронил ни одного слова.

* * *
Весна пришла очень быстро. Уже в середине марта побежали ручьи, показались первые проталины. Снег сошёл за две недели, река вздулась и заговорила на все голоса.
Василий Егорович через день плавал на лодке к знакомому месту, смотрел на небо и ждал.
-Должны прилететь, – бормотал он, – Каждый год прилетают. И он не может не прилететь.
И однажды он, наконец,  услышал  тот самый крик. Жалобный, чистый, от которого щипало в груди и наворачивались слёзы.
-Вернулись, родные, – Василий Егорович встал в лодке, – Прилетели-таки.
Клин. Несколько клиньев. И тут один журавль отделился от остальных и начал кружить над заводью. Кружил и кричал. Искал.
Василий Егорович причалил к берегу, встал, задрав голову, и смотрел. Сердце колотилось так, что перехватывало дыхание.
-Вот ты где, милок, – сказал он, – Тот самый. Вернулся. Ищет. Вот только поздно.
А журавль опускался всё ниже, так что было видно его крепкое тело и широкие крылья с чёрными концами.
-Сюда! – закричал Василий Егорович, размахивая руками, – Сюда лети, ко мне! Я тебе покажу! Слышишь? Сюда иди! Я знаю, где она!
Журавль, наконец, заметил его  и, сделав  круг, сел на другом берегу ровно напротив Василия Егоровича. Они стояли друг против друга – старый сторож в замызганном ватнике и журавль с чёрными концами крыльев.
-Ты ж тот самый, милок её, – тихо произнёс Василий Егорович, – Помню, что ты. Умница, что не забыл её. Прилетел, да только поздно.
Он шагнул в ледяную воду и стал аккуратно махать рукой, подзывая.
-Пойдём, покажу, где она. Не бойся ты меня. Иди за мной.
Журавль переступил с ноги на ногу, но не улетел. Тут он резко взмахнул крыльями и перелетел прямо к Василию Егоровичу. Тот отступил на пару шагов, давая место для посадки. Птица сложила крылья и посмотрела на него.
-Умница, – сказал Егорович, – Теперь пойдём.
Он медленно двинулся к ветвистой сосне, где стояли две скрещённые палки. Журавль шёл следом как ручной.
-Вот тут она и лежит, – Василий Егорович показал рукой, – Здесь она, понимаешь? Хотел её сберечь до весны для тебя, но не сумел. Не получилось, не смог. Прости меня грешного, коли сможешь.
Журавль, наклонив голову, долго стоял молча. Потом вдруг вскинул клюв к небу и издал такой долгий и протяжный крик, какой Василий Егорович не слышал никогда в жизни. Не жалоба это была. Не плач. Прощание.
-Понимаю тебя, родной, – сказал Егорович, вытирая щёку рукавом, – Я тоже волком выл, когда её нашёл. Вина на мне большая, что не сберёг её. Ну да всё ответ держать за это буду.
Он постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл к лодке. На полпути он обернулся и увидел, что журавль стоял у могилки неподвижно, как часовой. Василий Егорович грустно покачал головой и поплыл прочь.

* * *
Через два дня Василий Егорович снова приехал к знакомому месту. Взяв с собой топор, он готовился нарубить пару веток покрепче и поставить свежий крест. Ещё взял с собой кусок бересты, хотел имя Журушки написать. Подойдя к сосне, он замерю.
Старый знакомый журавль лежал на боку, привалившись к земляному холмику. Его длинная шея была вытянута, клюв касался того самого места, где под землёй лежала Журушка. Крылья сложены ровно, будто он просто прилёг отдохнуть. Но грудь не вздымалась, а глаза затянула мутная плёнка.
Василий Егорович опустился на колени. Потрогал серое перо, которое было холодным и жёстким.
-Не смог без неё, значит, – прошептал он, – Эх, она же отпускала тебя тогда, чтобы ты жил. Но видать, сильно ты любил её, раз так тут и остался. Ну да Бог тебе судья!
Он долго сидел рядом, гладил мёртвое крыло и не мог пошевелиться.
И снова он съездил домой за лопатой, выкопал новую яму рядом с первой. Чтобы каждый сам по себе лежал да друг друга слышал.
-Вот и встретились вы оба, – сказал Василий Егорович, опуская журавля в землю, – Вот и дождалась она тебя.
Он засыпал могилку, утрамбовал ногой, положил сверху дёрн. После поставил два креста, к каждому прикрепил по куску бересты, на которых угольком написал «Журавль» и «Журушка».
-Там вам лучше, чем здесь будет, – сказал он тихо, стоя перед холмиками, – Там у тебя, Журушка, может и крыло новое отросло. Вместе парите.

* * *
С той поры Василий Егорович совсем тихим стал. Соседи-садоводы заметили, что он улыбаться перестал, заказы детишек почти не брал.
-Егорыч, ты в порядке? – спросил его однажды Палыч, – Сам не свой всё лето.
-Лучше не бывает, – ответил тот
-А чего ж невесёлый такой?
- Да память у меня, Палыч, тяжёлая.
В саду все, не сговариваясь, решили: стареет человек. Предлагали помочь, но он отмахивался.
-Благодарствую, но не надо. Сам я как-нибудь, уже привыкши.
Могилки те, однако, Василий Егорович навещал. Где сорняки полол, где кресты обновлял, а где цветы приносил, и всё как с живыми с обоими разговаривал. А по ночам, когда сад затихал, он выходил из домика и шёл к берегу реки. Там ему иногда казалось, что он видит два серых силуэта, парящих над рекой. Или не казалось – он не разбирал, да и не хотел разбирать.
Осень пришла незаметно. Пожелтели листья, снова потянулись птицы на юг, народ в саду засобирался в этом году по домам, раньше обычного, так что к середине сентября сад опустел совсем. И однажды, когда часть дачников и садоводов вернулась на выходные, чтобы проверить участки и закрыть домики на зиму, увидели, что у сторожки дверь нараспашку, а труба не дымила.
-Егорыч! – крикнул Палыч, первым заметивший это, – Живой ты там? Отзовись!
Никто не ответил. Когда Палыч, а следом и остальные вошли в сторожку, то увидели, что Василий Егорович лежал на своей койке, сложив руки на груди. Лицо спокойное, даже умиротворённое, словно он заснул и забыл проснуться. Рядом на тумбочке стояла кружка с нетронутым чаем и лежал недоделанный деревянный журавлик, глаза только не хватало.
-Отмучился, бедный, – сказал Палыч, снимая шапку.
Потом сказали, что сердце, что годы, что хорошо и тихо ушёл, без мук. Но те, кто знал его ближе, молчали и только качали головами.
Похоронили Василия Егоровича на кладбище в стороне от сада. Пришли все, кто знал доброго сторожа, помянули, поплакали. И уже когда уходить собирались, услыхали крик в небе и увидели, что над кладбищем журавлиный клин круги водит и кричит так жалобно, словно плачет. Покружили и улетели.
А на следующий год по весне ту же картину наблюдали. Снова клин журавлиный над кладбищем кружил и плакал. Кто потом могилку Василия Егоровича навещал, говорили, что там ромашки необычные выросли. С лепестками длинными, точь-в-точь крылья распахнутые.