Ноша. Глава 7

Глава 7. Ноша

Михей проснулся от тишины.

Она была непривычной. Не той, тяжёлой, давящей на уши хворью, что преследовала его с первого дня на Буяне. Нет. Эта тишина была лёгкой — как после первого снегопада, когда мир укрыт белым пологом и можно услышать, как бьётся собственное сердце.

Он открыл глаза.

Небо над ним очистилось. Бледно-голубое, с редкими нитями облаков, тянущимися на восток. Никакого свинца. Никакой серой мглы.

И никакого Игната.

Михей сел. Трава под ним была примята в двух местах — там, где лежал он, и там, где спал кто-то другой. Но рядом — ни души. Только камень возвышался , а на нём — гнездо. Оно изменилось: из перепутанных веток торчал тонкий зелёный росток. Та самая горошина, что Игнат положил вчера, проросла за одну ночь. Росток тянулся к небу, и на его кончике дрожала крошечная белая искра. Не цветок — живой свет.

Михей не удивился.

Не удивился он и тому, что проснулся один. Не удивился и знанию, куда теперь нужно держать путь. Голод исчез, а вместе с ним ушла и та липкая, тяжёлая тоска, что висела на плечах все эти дни.

Он просто встал, отряхнул кафтан и пошёл.

---

Тропа не была знакомой, но ноги её знали хорошо. Каждый поворот, каждый щербатый камень, каждое дерево, надломленное ветром — всё было выучено наизусть сотней, тысячью повторений. Михей помнил их все, словно прожил здесь вечность.

Он шёл долго. Или недолго — время на Буяне течёт иначе, когда ты перестаёшь с ним бороться.

Лес перешел в пролесок. Трава сменилась голым камнем, выбитым ветром до блеска.

Михей вышел на обрыв.

---

Это было то самое место.

Он узнал его сразу. Скала, нависшая над пропастью; впереди — клубы серого тумана, за которыми угадывался рокот воды. На самом краю, спиной к нему, стоял Игнат.

Без котла. Михей впервые увидел его голову непокрытой — русые волосы, тронутые сединой на висках, развивались на ветру. Ветер был. Настоящий, живой ветер, которого не было в начале. Он трепал одежду Игната — чистую, белую, совсем не похожую на то рубище, в котором они шли продирались через лес. На затылке — ни шрама, ни вмятины, ни того страшного пролома, что Михей привык видеть в своих кошмарах.

Михей замер в нескольких шагах. Дыхание застряло в горле. Колени дрогнули, готовые подкоситься, но тело упрямо стояло. Оно помнило: падать уже некуда. Стоять — вот единственное, что осталось.

— Прости, брат, — сорвалось с губ.

Игнат повернулся.

Лицо его было спокойным. Не мертвенно-бледным, а ясным, как у человека, который наконец-то проснулся после долгой и мучительной болезни. Глаза — светлые, глубокие. В них не было ни упрёка, ни гнева. Только тихая, едва уловимая грусть.

Он посмотрел на Михея и улыбнулся. Не широко, не прощая и не осуждая. Просто — узнавая. Как узнают того, кого давно не видели и больше никогда не увидят.

И начал таять.

Не дымом, не светом, а как иней на стекле от тёплого дыхания. Как последний выдох. Сначала расплылись края рубахи, затем плечи, затем — родные черты. Через мгновение остался только ветер. И пустота на краю обрыва.

---

Михей подошёл к самому краю. Теперь он помнил всё.

Как бежал сюда, задыхаясь, с топором в руке. Как в ужасе смотрел на железо и не верил, что на нём — кровь родного брата. Как шагнул в пустоту не от желания умереть, а от невозможности быть тем, кто это совершил.

Он падал с этой кручи сотни раз.

И сотни раз возвращался на берег, где снова слышал голос рядом: «Ну, умер так умер».

Игната здесь никогда не было. Михей создал его сам — из обрывков памяти, из невыносимой вины, из нежелания принять конец.

Он тяжело вдохнул. Воздух резал лёгкие, как в первый раз. Тот же обрыв. Те же камни внизу. Но теперь Михей не стал прыгать. Просто стоял и дышал. Ветер трепал его волосы — такие же русые, как у Игната.

---

Котёл лежал у самого края. Чуть в стороне, там, где трава была примята — будто кто-то сидел здесь долго, очень долго, положив его рядом. Старый, чёрный, с выщербленным краем.

Котёл Игната. Тот самый.

Михей наклонился и поднял его. Металл был холодным.

Порывшись за пазухой, он достал два последних предмета.

Гвоздь. Ржавый, кривой. Он так и не пригодился.

И лоскут. Красный, тяжёлый, влажный на ощупь. Михей знал теперь, чья это кровь.

— Не пригодились, — тихо произнёс он. — Или пригодились, но не так.

Одним движением он бросил их в пропасть.

Гвоздь канул в туман беззвучно. А лоскут развернулся в воздухе и порывом ветра был подхвачен вверх, словно большая красная птица, наконец-то обретшая крылья.

Михей поднял котёл обеими руками. Помедлил секунду. И надел на голову.

Тот пришёлся впору. Не давил, не сползал на глаза. Сел плотно и правильно, будто всегда там и был. Будто ждал, когда настоящий хозяин примет свою долю.

Михей поправил его привычным жестом Игната. Чужим и своим одновременно.

И пошёл. Не назад, к лесу. А вдоль обрыва, туда, где тропа спускалась вниз, к берегу. К воде. К той самой лачуге, с которой всё началось.

Трава под ногами была мягкой. Ветер стих, но не исчез — просто стал незаметнее.

Где-то далеко запела птица.

---

Изба старухи стояла на том же месте. Но теперь она не кудахтала. Она молчала — уважительно, будто знала, что гость пришёл не за загадками.

Михей переступил порог.

Внутри пахло домом. Хоть и страшным, но домом.

Старуха также сидела на чурбане. Спицы лежали на коленях. Носок — длинный, серый, с замысловатым узором — был завершён. Последняя петля закрыта.

— Довязала, — голос её проскрипел, как старая дверь. Без злорадства. Просто как факт. — А ты, я гляжу, котёл нашёл.

Михей кивнул.

— Он не мой, — сказал он. — Я его просто ношу.

Она помолчала, поглаживая шерсть носка кончиками пальцев.

— Ну что, касатик... Дальше-то как?

Михей посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Затем взглянул в дверной проём на полоску берега.

— Не знаю, — сказал он честно. — Но теперь, кажется, можно просто идти.

— Иди, — кивнула старуха. — Тропа сама под ноги ляжет.

Михей развернулся. Шагнул к выходу. Уже в дверях остановился.

— А вы? — спросил он, не оборачиваясь. — Что теперь будете вязать?

Старуха молчала долго.

— Посмотрим, — наконец донеслось из темноты избы. — Работы здесь всегда хватает.

---

Берег был пуст. Серая вода лениво лизала чёрные камни.

Михей постоял минуту, глядя на горизонт. Котёл на голове был тяжёлым, но это была правильная тяжесть. Она не гнула к земле — она давала опору, не позволяя улететь в пустоту.

Он зашагал вдоль кромки воды. Следы за его спиной медленно затягивались прибоем.

Небо над Буяном оставалось высоким и чистым, сохранив ту утреннюю прозрачную синеву, от которой с непривычки резало глаза. А там, далеко-далеко, где вода сходилась с небесным куполом, светилась тонкая золотая полоска — яркая и тёплая, как краюха свежего хлеба.

Михей шёл, не отрывая взгляда от этой полоски, чувствуя её разгорающийся свет кожей. Он шагал вперёд — не быстро и не медленно, а так, как ходят люди, которым больше не нужно бежать от самих себя.

Птица запела снова. Теперь — совсем близко.

.
НОША
Сергей Вардугин
Написано в рамках литературного конкурса