Пьеска о любви

Номер отеля в Швейцарии. 1960-е годы. Зимний вечер. Двое мужчин в креслах у камина. На столике — бутылка коньяка, два бокала, шахматная доска.

ГЕНРИХ БЁЛЛЬ (отодвигает пешку): Вы никогда не играли в любовь, господин Набоков. Вы её составляли — как шахматную задачу. Белые начинают и выигрывают. Красивый ход конём — и дама в западне.

ВЛАДИМИР НАБОКОВ (поправляет галстук-бабочку): Вы ошибаетесь в терминологии, мой дорогой господин Бёлль. Любовь — это не игра. Это орнамент. Узор. Только так её можно разглядеть.

БЁЛЛЬ: А я видел любовь в подвалах Кёльна, после войны. Женщина, которая тащила тележку с углём и улыбалась мужу, потерявшему ноги. Это не узор. Это акт.

НАБОКОВ: Любовь — это стиль. Возьмите мою Лолиту. Её трагедия не в том, что её «испортили». Её суть — в том, что она существовала только в языке Гумберта. Без его словаря она просто девочка в носках со сбитыми коленками.

БЁЛЛЬ: А вы, значит, Гумберт? Вы любите свои собственные фразы. Не людей.

НАБОКОВ (залпом выпивает коньяк): Людей? Простите, но немецкая любовь — это всегда немножко про вину, про «быдло», про «Господи, прости меня, что я счастлив». Я читал ваши книги, господин Бёлль. Ваши женщины — святые в фартуках. Ваши мужчины — грешники с чистой совестью. Это уютно. И смертельно скучно.

БЁЛЛЬ (усмехается): А ваша любовь эмигрантская. Вы любите только отражения в зеркалах отелей.

(Пауза. Набоков берёт шахматного коня, вертит в пальцах.)

НАБОКОВ: Хорошо. Я задам вам вопрос. Что для вас — любовь? Не в романах. В жизни.

БЁЛЛЬ: (смотрит в огонь): Когда моя жена Аннемари приносила мне ужин в подвал, а сверху падали бомбы, я понимал, что завтра может не наступить.. Но это вот — есть. Хлеб, который она испекла. Её пальцы. Трещинка на тарелке. Это чудо, что такие мелкие вещи вообще возможны, когда мир рушится.

НАБОКОВ (тихо, почти завороженно): А я запомнил жару. Петербург. Мне семь лет. Я лежу в парке на траве и смотрю на голубое небо сквозь крону липы. И вдруг понимаю, что это небо — там навсегда. И я — здесь. И между нами нет ничего, кроме времени. Я полюбил тогда разрыв. Щель между мной и миром. И всю жизнь ищу для неё идеальные слова.

БЁЛЛЬ: Так вы любите не женщину. Вы любите собственную невозможность до неё дотронуться.

НАБОКОВ (очень мягко, почти нежно): А вы, господин Бёлль, любите только возможное. Только то, что пережили наяву. Вы — скульптор из глины. Я — из отражений..

(Долгая пауза. Бёлль наливает коньяк им обоим.)

БЁЛЛЬ: Знаете, Набоков... Мы оба ложимся в постель не с женщинами. Вы — с игрой в слова. Я — с воспоминаниями.

НАБОКОВ: И оба просыпаемся одни. (поднимает бокал) За любовь, которую мы всё-таки выдумали — каждый по-своему.

БЁЛЛЬ: За неё. (пьёт).

(Свет медленно гаснет. Остаётся только мерцание угля в камине).

Занавес.