Унорица

У норы

     Купил дом в деревне. Называть его дачей не поворачивается язык. Расположенные  вокруг дачные участки похожи на многоэтажный дом, опрокинутый на спину. А у нас еще деревня.

     Когда-то в былые времена у лисьей или барсучьей норы  на высоком берегу Днепра люди решили обосноваться, и это поселение прозвалось «У норы» -- Унорица. Всего по обе стороны дороги по полсотни домов. Стоят они зажатые с одной стороны ручьем, с другой кладбищем, ровненькие, в струнку, как патроны в патронташе. Казалось, что избы бежали от леса, через поле и встали на берегу, дальше бежать некуда. Остановились перепуганные и глядят заворожено на просторный луг и синюю кромку леса вдалеке. Тесно стоит деревня!

     Когда-то в каждом подворье в Унорице находились сарайчики, в которых вздыхали коровы, похрюкивали свиньи и бесшумно росли овцы. Сейчас такого уже нет, но меня по-прежнему чуть свет будит птичий голос. Птичка не поет, она то ли зовет кого-то, то ли делится с кем-то новостью. «Как хорошо-о-о!» – запоздало горланит соседский петух. Неторопливая корова отправляется на луг.

     Соседка одна из немногих жителей Унорицы, кто еще держит живность. Я с удовольствием покупаю у нее творог, сметану, иногда она балует и самогонкой, сваренной из того же молока, с нежным вкусом и не похмельной. Сосед справа – заядлый пчеловод. Перед своим домом он даже вырастил рощицу медоносов – акацию. По весне пчел на ее цветах -- каждая гроздь словно позолотой живой покрыта, -- шевелится. Любуешься их работой, одурманенный однообразным жужжанием и ароматом рождающегося меда. А сосед напротив -- незлостный браконьер, но его плоскодонка всегда готова выйти на реку. Так что без свежей рыбки я тоже не остаюсь. Вообщем, жизнь, как в деревне! 

     И небо в деревне особенное – такого в городе не увидишь. Если смотреть в него, то голова кружится, сердце замирает, и звенит в ушах, гулко и ветрено. И сжимает грудь, стискивает сердце. Мысли пропадают, остается только небо: дух захватывающее летом и осенью, и вовсе уж невыносимое по весне. Если долго смотреть в него, то звенеть начинает не только в ушах, но и во всем теле.

     Сад от прежних хозяев достался уродливый, плоды на корявых яблонях не были ни спелыми, ни вкусными. По правде сказать, они никогда так и не созревали. Маленькие, темно-зеленые, с мохнатенькими хвостиками, они крепко держались на своих черенках. Потом они так и засыхали на ветках и даже в середине зимы продолжали висеть, как дохлые летучие мышки.

     Люблю смотреть, как ото дня ко дню мужает мой небольшой огородик. Над грядками, как слюда, висят стрекозы, в воздухе бархатистое гудение шмеля, а в бороздке веселая трясогузка бьет раздвоенным хвостиком, как заводная игрушка.

     Предки наши верили, что, где много птичьих гнезд, там жизнь в достатке. В не большой Унорице три аистовых гнезда. Одно у соседа на водонапорной емкости. По вечерам его хозяева, наглотавшись послушных лягушек на днепровской пойме, шуршат крыльями прямо над головой.

     На закате сажусь на крыльце и гляжу на деревню. На длинные электропровода, напоминающие черные нотные линейки, мягко и беззвучно падают круглые воробьи. В наступивших сумерках летучие мыши, будто черные молнии, проносятся в воздухе. Вдруг что-то зашуршало над головой, словно кто-то валенок запустил, -- это сова. И вот уже мириады звезд загораются в небе причудливыми огоньками. Звенят кузнечики, ветер шуршит листьями кустов, где-то в саду раздраженно кто-то фыркнул, по всей видимости, еж, занимающийся неотложными ночными делами.

Деревня засыпает.



Вешнеталица

     Весну я встречал заранее. На еще не ожившую после зимней спячки дачу выезжал, когда только начинали стихать морозы. По неверному уже снежному насту выходил на Днепр. Река еще не сбросила скорлупы и стояла, важно храня подводную тайну, но ближе к берегам лед уже темнел. Воздух становится тяжелей и гуще – весна не за горами! Снег в лесу оседал. Деревья росли из черных лунок. Скаты крыши дачи ощетинились сосульками, и чем они были короче, тем ближе весна. Жадной грудью хлебнул мартовский воздух, свеженарезанным арбузом пахнувший.
 
    На северной стороне участка у меня растет береза. Как-то, когда она еще стояла по колено в зиме, я заметил, что по-особому ведет себя пестрый дятел на ее стволе. Обычно, если уж возьмется, то молотит башкой, что тебе отбойный молоток. А тут стукнет раз-другой и замрет, сидит неподвижно, будто задумался. Неужели засыпает на работе? И вдруг мелькнула сумасшедшая догадка: неужели?.. Поверить трудно, но проверить просто. Взял топор, подошел к березе и слегка тюкнул острием по белой коре. Не сразу, через несколько секунд, в прорубе выступила ясная слеза, за ней другая, засочилось струйкой. Ожила береза, дятел соком похмелялся! Вот уж никогда не подумал бы, ведь кругом сплошной снег, а земля, выходит, внизу не мерзлая, корни пробудились. Скоро обнаженная березка хоть еще не оденется молодой листвой, но в ветвях уже не будет зимней сухости и ломкости, а будут свисать они живыми прядями с пушком изумрудных почек.

     И вот уже наступает изумрудное утро, когда после зимы уже все деревья одеваются в зеленый пушок, нежный, легкий и чистый. Лес шумит тихо и густо, по-весеннему. Лес и река готовятся встретить дальних, помнящих их птиц. Вот-вот скворцы прилетят, начнутся перебранки с воробьями по квартирному вопросу. Перелетная птица в наших местах торопится, суматошится, ей лететь еще дальше, надо спешить, где-то на Севере свить гнезда и вывести птенцов. Прилетная птица несуетлива, долго кружит, ища место для гнездовья. Первые крикливы, вторые полны достоинства хозяев. Всегда с волнением жду лебедей. И когда они прилетают, когда на рассвете поднимаются с днепровских разливов они со своим великим кличем «кланк-кланк», я провожаю их глазами, кровь начинает звенеть в сердце, и знаешь тогда – пришла весна!

     Бесстыдно оголенный с зимы лес начал прикрываться нежным листом березы и рябины, черная прошлогодняя листва под их корнями начинает застилаться первым разнотравьем. Кое-где сквозь сплошную лысину весенней почвы начали пробиваться первые клювики травы. Природа сбрасывает все притворство и с жадностью принимается — пить, расти, шириться, зеленеть, расцветать, проливаться дождями и наливаться жизнью.

     Наступили дни вешнеталицы. Стою над Днепром, кусты на левом, низком берегу скрылись в весенней воде с головой, на правом же, высоком, только подолы замочили. От широких вешних вод опахивает холодком, но  солнышко полуденное, будто, шубой, уже кутает спину теплом. Над лугами, залитыми апрельским половодьем, стынет оранжевый вечер. Уйдут тихие вешние воды с лугового понизовья, оставив на молодой травке рыжий скользкий ил, занесенный невесть откуда, с каких земель. От спокойной вечности, которая веет от разлива Днепра, от вековых сосен на берегу невольно чувствуешь свой малый срок на этой земле.

     И вот уже зацвела деревня. Словно возвратный снегопад, обрушился белый цвет на кроны яблонь и вишен. Деревья весной, как спокойный пожар, словно застывший фейерверк. Но как весна скоротечна! Еще недавно цветущая на обочине дороги яблоня, стояла, словно невеста в хороводе березок. Дождь безжалостно сбил с нее последние цветы и с веселой злостью вбивал их в землю, будто мстил за былую красоту. И вот уже, нескладная и кряжистая, старается она спрятаться за стройными белоствольными станами подружек.



Летние радости
               
      Дождь
 
     С редкими перерывами дожди лили со второй половины мая по июль. Дороги, по которым я гулял в околице Унорицы, взбухли. Болезненная рожь в низинах, стояла, как в болоте, а на взгорках жидкие колосья, перекрученные ветром и ливням, ложились чуть ли не до земли. Потом несколько дней продолжалось эдакое погодное безвременье. И дожди еще перепадали из растрепанных израсходованных туч, и солнце пробовало выглядывать, успевая за час-другой не столько подсушить, сколько выпарить из сырой набухшей земли толику лишней влаги.
 
     Дожди в это время года особенные. Они уже теряют прирожденную апрельскую застенчивость и еще не успевают приобрести октябрьскую раздражительность, в которой есть свое старческое обаяние. Июньский же дождь, будучи в расцвете жизненных сил -- энергичный и молодой -- умеет наполнить радостью все встречающееся на пути. Он плещется в теплых лужах, брызгается, стучится к нам в дом -- этот гость ненавязчив и желанен даже при полной неожиданности прихода.

     Парило с утра. Небо было затянуто душной мглой. К полудню из лиловатой дымки выпучило высокую и пока что едва различимую в туманном небе тучу, она вкрадчиво двинулась к солнцу, накрыла его, и подбрюшье ее стало наливаться предгрозовой чернотой. Внезапно по мирному брюху неба бритвенно резанула молния, сверкнуло, затрещало, словно туча лопнула по швам, и за леском опустилась серая завеса дождя. Все вокруг после долгого зноя зазеленело, выпрямилось, засверкало благодатными каплями дождя.

                Лес
      Вы замечали, что там, где текут подземные реки, там трава темней и гуще, а если вымахает роща -- то загляденье? Ствол к стволу высокие, прямые, окрашенные в морозный цвет стоят березы.

     Вошел в березняк, и ясное умиротворение поселилось в душе. Белые высокие колонны деревьев подпирали высокое небо, но плотно стоявшие стволы не стесняли пространство, а наоборот, раздвигали его и делали светоносным и просторным этот белоколонный храм с куполом из бирюзы. Только тут начинаешь понимать своих далеких предков, которые в языческом изумлении обожествляли дерево.

     В полдень солнце отвесно вонзало лучи в зелень леса и причудливо яркими бликами золотило мягкие мхи. Над лесом, по верхушкам плывет тихо вздыхающий ветерок. Тишина, лишь дятел где-то усердно долбит сухостой. Над вырубкой в синем небе, распластав крылья, медленно плавает коршун. Вдруг он, до того чертивший широкую спираль ввысь, разом понесся в сторону, на секунду замер над березовым молодняком и, сложа крылья, камнем кинулся вниз. Видно усмотрел добычу.

     Гаичка в кустах насторожилась, увидев опасность: «Отвянь-на-пень! Отвянь-на-пень!» В дальних соснах пробудился дрозд. «Ю-ю-ю-и…», -- откликнулись со всех сторон его собратья. «Пинь, пфинь», -- настороженно прокричал зяблик.

     Зеленовато-серые стволы осины погружены в густую светотень, а между ними в прогалинке молодой дубок с кивающими одинокими листьями -- один такой листок вдруг начинает кивать, как ладошка: кивает-кивает и никак не может успокоиться, хотя и ветра нет, и остальные не шевелятся.

     Многим, наверное, знакомо это. Идешь, кажется, по глухому лесу, ступаешь по седому мху или ковру из опавшего разноцветья и вдруг вместо ягод и грибов видишь еще дымящийся окурок или конфетную обертку, которая распрямляется на глазах. И сразу исчезает сказочность всего окружающего, очарование уединения в глуши.
 
                Поле
          Иду по полю вдоль ручья-бормотуна по жаркой траве. За мной, как свита, витают разнокрылые пичуги. Сначала не понял причины такого внимания. Потом догадался: когда жарко, все мошки-букашки прячутся под травой, когда мы идем, стебельки бьются о наши ноги, мы вспугиваем их, и сопровождающая нас птаха с радостными криками бросается на них. Ничего таинственного в этом нет.
 
     Воздух над полем так наполнен шелестом больших и маленьких крыльев, чириканьем, гудением, жужжанием, шорохом травы, песнями ветра, кузнечиков, что кажется, втиснись сюда еще хоть тоненький писк комара – сейчас же все лопнет по невидимым швам, и тысячи сверкающих осколков разлетятся во все стороны.
          Король наших полей – василек. Своей простотой, нежеманной красотой превосходит все луговые цветы. Венценосный и в то же время с простецким и ласковым именем. Стройный стебель, а наверху -- венец творения из эфирных, полупрозрачных лепестков цвета неба, причем чувствуется, что вросли они в плоть цветка прочно, основательно, не дадут себя сдунуть какому-нибудь залетному бродяге-ветерку, не чета одуванчикам, с их легкомысленным пухом. И никак не хочется верить, что такой цветок может быть вредным сорняком.
 
                Ручей

     За деревней журчит ручеек. Весной он особенно полноводен и говорлив. Даже подпевает расквартировавшимся в кустах по берегам соловьям. В вечерней прохладе сперва слышится один голос. Сначала горловая переливчатая рулада озаряет наступающую темень, затем поднимается высокий цокот, игристый пересвист и непередаваемые словами замысловатые звуки. Через мгновенье в густой листве отзывается другой, а затем подхватывает и третий. И вот уже весь сумрак соткан из звуков. Ты стоишь и слушаешь этот дивный оркестр, задыхаясь от наплывающих сладостных чувств.

     С недавних пор здесь завелись бобры. Словно заточенные карандаши, завалили прибрежные осины, соорудив плотину, чуть выше построили хатку. Работают они, в основном, в «третью смену» -- по ночам. Но однажды мне посчастливилось увидеть новоявленного «соседа». Молодой, любопытный зверек сидел на своей подставке-стульчике – хвосте, заворожено глядел на солнышко, оскалив оранжевые от обилия железа в них зубы.
      
                Река

     Стою на крутом береговом обрыве. Днепр могучим коленом огибает высокий мыс, на котором тесно сгрудились корабельные сосны, поблескивая на солнце медным отливом. Глубоки и крепко вонзились в края обрыва корневища великанов. Но река понемногу вырывает из-под них свою добычу, и корневища оголяются. Сплетенные в крепкие узлы, изогнутые наподобие птичьих когтей, они голо обвисают над водой, как бы готовые вцепиться в речную гладь.

     Внизу, как по волшебству, разошелся легкий туман. Раскрылась величественная река, отражающая в своем застывшем зеркале синеву небесного простора и трепетное сверкание солнечных лучей. Неумолимое солнце тихо поднималось, и краса тумана таяла. Теперь видны на противоположном берегу, окутанные неуловимо зеленым пухом ивовые кусты, склонившиеся к самой воде. И вот над спокойным Днепром встает синее бесконечное небо. И неизвестно, что мягче и глубже вода или небо.

     Чайки, похожие на стремительно кружащиеся в вихре снежинки. вскрикивали и разлетались, растягивая серое небо, разрывая взгляд, крутили петли и с новыми криками слетались, спаиваясь в подвижный, кубарем летящий ком, и снова разлетались.

     Загадочен Днепр ночью. Сверкающая чешуя космоса, отражаясь в черной реке, странным образом умещается в каких-нибудь ста метрах ее ширины, растекаясь, правда, по всей длине. А длина реки соединяла маленький родник где-то в российской Смоленщине и, пересекая всю Беларусь, большое море на юге, а именно Черное.

     Слоистый туман в прибрежных заводях стелился, пласты его колеблются едва заметно. Река безмятежно всхлипывает. Хочется тишины, одиночества, хочется вслушиваться в говорливое урчание воды в водовороте, в тихие шорохи, в нечаянный, спросонок, выкрик неизвестной птицы, чавканье рыбы, что кормится в мелководье. Всякую нечисть в лесу и на водоемах придумали охотники и рыболовы. В тихом лесу каждый шум, каждый шорох кажется эхом. На воде каждый всплеск, кажется, вызван каким-либо чудищем.

     Днем купался в Днепре. Милая, ласковая родная вода обнимала за шею, целовала в глаза, шутливо, балуясь, толкала наверх, не давая нырять в свои недра. Но, преодолевая ее сопротивление, ухожу под воду и вижу, как глубина переливается мутным огнем, как в храме дымясь золотой мглою. Блескучие рыбки шныряют вокруг, да тоже балуясь, сонно и лениво хватают то за руки, то за ноги подводные водоросли.
   
     Конец августа -- время, когда лето закатывается за горизонт вместе с солнцем. Здесь, у реки, сразу чувствуются изменения. Второго августа наступил Ильин день, после него, как положено, вода стала темной, быстрой и легкой. Какое-то время она еще хранила тепло, накопленное за лето, но потом рассталась и с этой памятью.

     Закончилось лето, отошло счастье, ходить босиком.


Рыжая осень

     К сентябрю лето все-таки выдохлось. За окном серо и тихо-тихо. Даже ветер притих, листья лишь чуть-чуть шевелятся. Лес вспоминает ушедшее лето, и медь не покрыла еще пыльные листья деревьев. Затишье перед осенью. Спячка. Но скоро рыжая осень растрясет по ветру свои листья.
    
     Осенью лес меняется прямо на глазах. В летнем ровном зеленом цвете вдруг каждое дерево выделяется собственными красками. Кострами ядреной желтизны вспыхивают березы, рядом нежно пламенеют осины, то тут, то там сверкает кружевная рябина.

     И у каждого дерева свой собственный голос грусти по уходящему теплу и свету. Чуть заколебал верхушки порывистый ветер, и ласково зашуршали, лавиной ниспадающие в уже подернутый золотом подлесок сухие листья. Иной ударится о землю и прозвенит тягуче. Это, наверное, осиновый лист. Березовый так не прозвенит. Он помягче.
 
     Отливающие золотом березовые листочки с красными прожилочками и в розовой окаемке тихо парят в воздухе, напоминая беззаботные летние бабочки. Нежно-красные листья осины падают на землю по заковыристой траектории. Подставишь ладони, а они, будто играя, в последний миг, скользнув над рукой, настилают седой мох пестрым ковром. Осенний лес, притихший и нарядный.
 
     С утра погода еще не определила, что дать земле: уже не согревающее осеннее солнце или холодный дождь. Река перевивается разводами ветра, блестит торопливо и зябко. Вода в ней к осени становится холодная и прозрачная. Куда-то вглубь тянутся извилистые стебли водорослей. Если долго смотреть на них, они будто начинают двигаться, кажется, вот-вот выползут на берег. Становится немного жутко и вместе с тем очень интересно. Водоросли цветут и стебли у них красные. Какие-то предисторические водоросли – мелкие листья, мелкие цветы и расцветка необычная. Местами, где дно илистое, вода тоже красноватая, и в ней холодными блестками покачиваются маслянистые пятна.

      Если стоишь на крутом берегу и смотришь на уплывающие облака, то непременно будешь думать, почему не улетел, когда все улетали. У перелетных птиц две земли, всю жизнь они тоскуют то по одной, то по другой. Это, наверное, страшно грустно лететь из одной родной земли в другую, родиться в одной земле, жить в другой. Это уже человек придумал, что летят они к нам весной с радостным криком, а по осень с тоскою взывают с высоты.

      Вот уже тяжелая туча надвинулась и встала над поймой. К полдню дохнул осенний ветер, вихрем понесся от края и до края. Догоняла его серая шумная пелена дождя – бежала от той черной тучи, из-за дымно-синего гребня лесов, роптала и обильно плакала над озябшей землей. Шумит ветер в оголенном саду, гудит под крышей. Подхватывает и уносит, кто знает куда, запоздалые голоса и звуки.

      Притих бойкий по весне ручей, и от сооруженной бобрами плотины начинает потягивать осенней приторной гнильцой. Ветер за окном теребит пламя одинокой березы в моем дворе, и она, словно свеча, медленно оплывает. Ранним морозным утром весь двор наполнен белыми тенями. Это выпавший на землю иней. Неяркое уже солнце расплавило его на открытых местах, а там, где от лучей его защитили дом, баня, сарай, их  абрисы остались на земле белой тенью не растаявшего инея.

      Октябрь. Природа снимает свою золоченую одежду, словно окончился веселый пир, и пора укладываться спать под снежное покрывало, пока не разбудят буйные весенние деньки.

      Вчера весь день было сыро, холодно, шуршал уныло по крыше дождь. И во дворе где-то капало: глухо о камень и звонко -- должно быть, о край пустого ведра. А из огорода заглядывают в низенькие окна мокрые листья поздних цветов, будто просятся в дом, в тепло. Выглянешь во двор: небо низкое, сечет лицо нудный дождик; резко пахнёт дождевой сыростью, мокрой землей, травой и печным дымом -- уже в деревне топят печи, -- и с грустью понимаешь, что все это запахи поздней осени и что до зимы осталось всего-то...

      Уезжаю с дачи, где провел все лето. По мягкой дороге иду вдоль берега на кручу, попрощаться с обессилевшим от былой жары, обмелевшим Днепром. Кажется, еще недавно расцветающий лес закидан ржавыми красками дозревающей осени.


Зима, которую жду

     В ноябре началась поздняя осень, с серыми, промозглыми днями, скучными дождями, с погодой, прозванной, по-моему, Антоном Чеховым мерзопакостной. Поздняя осень продолжалась и ранней зимой в декабре, и, оставив безрадостным Новый год, в январе.

     Одна моя знакомая такой зимой восхищалась: «У нас погода стала среднеевропейской!». Сказано это было так, словно эту даму за какие-то персональные заслуги лично пригласили в Евросоюз. Мой друг, директор крупного энергоемкого предприятия, тоже был не против такой погоды: «Знаешь, сколько газа я экономлю в эту зиму только на отоплении? А это себестоимость продукции». Что ж, в таком случае кому-то надо переезжать в Среднюю Европу, а кому-то строить завод в Африке.

     Я же терпеливо жду зимы, к которой привык с детства.  Со снегом высшего качества. С хрустом. С пьянящим утренним воздухом, с продрогшим солнцем в легкой дымке, до важности надутыми голубями, сбившимися в кучку на ветке. С катками в школьных дворах, с лыжными трассами в сосновом бору, когда с зеленых лапок легкий ветерок сметает невесомые снежинки, которые тут же таят на разгоряченном бегом лице.

      Одно из чудес зимы – приглушенность звуков, их мягкость во время снегопада, почему-то очень приятная слуху. Вспоминается первая зимняя охота. Утренняя ходкая, трепетная поземка, деревья, убранные гирляндами пушистого снега, искрящееся в первых лучах; снежное покрывало в поле, и заяц, молнией выскочивший из ближней замети в фонтане снежных брызг. Упорные рыбаки, дождавшиеся первого льда. Радость от первых радостных хлопот, от первых радужных окуньков, остывающих на снегу. Вынутые на мороз из заветных лавочек-ларцов замороженное сало и ледяная водка.

      Во второй половине января, наконец, пошли заморозки. Вода на Днепре стала темной и тяжелой, вот уже мелководная заводь на детском пляже мраморно затянуло, остались лишь полыньи. Белесые тучи повисли низко, а первый ледок, пока еще застекливший реку, ждал утреннего морозца, и тогда сразу посинеет и окрепнет.

      В этот день на город просыпался первый снег. Небо тут же потеряло высоту. Снег хлынул мгновенно, обильно и торопливо. Снег спешил запорошить город. Полет крупных хлопьев создавал ощущение остановившегося времени: двигался и шаманствовал только снег, все остальное вдруг погрузилось в зимнюю спячку -- неподвижно замер караван шерстяных туч над городом, стихли звуки поездов, люди попрятались в неосвещенных квартирах. Пустел город, пустела земля, вся жизнь переносилась в близкое снежное небо.

      Нестерпимо с этажей потянуло в деревню, где земля и неяркие зимние краски ближе. Широкое поле за околицей весной черное, пахотное, сливается с дальним лесом, богатым летом синий лес оттеняет позолоту спелых колосьев, на белоснежном зимнем просторе лес суров и загадочен.

      Удивительные закаты бывают зимой. Чистый нежный свет заполняет полнеба, переходы от розового к палевому, потом к изумрудному и светло-синему почти неуловимы. Впечатление глубины и неохватности простора над притихшей вечерней землей.

      С вечера занялась метель, постепенно набирая силу, подняла вихри, заметая старые следы. Звезды на небе мерцали, словно раздуваемые ветром далекие костры. Заунывные завывания одинокой собаки, доносимые откуда-то ветром, казались звездными голосами, вызывающими и безутешными. В такие минуты мир суживается до размеров комнаты, где только и возможна, кажется, жизнь. А за ее пределами – гибельный лёт снега, мутный хаос, вселенская стужа. Жалобно позвякивает печная задвижка, и раскачивается, скрипуче трется о бревенчатые стены избушки высокий шест с телеантенной.

       Вот я сижу на деревянном, покрашенном коричневой краской полу перед большой жаркой печью. За закрытыми чугунными дверцами -- это видно через небольшие щели -- красно-желтый огонь. Тепло волнами накатывает на мои лицо и руки, когда приближаюсь к печи. Огонь завораживает, притягивает взгляд. Можно взять стоящую рядом кочергу и открыть ею дверцу. В глубокой, широкой печи аккуратно лежат черно-красные, наполовину сгоревшие дрова, из которых (прямо изнутри!) вытекает вверх пламя. Время от времени где-то в середине этого жара вдруг раздается громкий щелчок, из огня вырывается и взлетает вверх несколько искр. Затем вдруг послышится протяжный свист. И вот уже неожиданно уставшее сопротивляться огню дерево переломится с тихим хрустом — и развалится, и превратится в груду углей. Вот огонь утихает, его уже почти не видно среди пепла и маленьких угольков, которые переливаются белым, желтым, красным, синим.
В доме и на душе тепло.