Плоды безвременной кончины. Глава 40

Плоды безвременной кончины. Глава 40

Андрей Меньщиков


XL.

Между правительницей Руси Еленой Глинской и её всесильным фаворитом, князем Иваном Федоровичем Овчиной-Телепневым-Оболенским, в последнее время пробежала черная кошка — произошло что-то глубоко недоброе и тягостное. Гордая государыня заметно, ослепительно охладела к своему давнему любимцу: взгляд её сделался колючим, речи — короткими, а прежняя ласка сменилась глухой, подозрительной отстраненностью.

Молодой и статный князь Оболенский сразу же почувствовал эту леденящую перемену в настроении правительницы. Он целыми днями буквально ломал себе голову, изнывая от неизвестности и тщетно ища истинные причины внезапного гнева великой княгини. Перебрав в уме всех возможных врагов и наветчиков в боярской думе, он так и не смог догадаться, где именно оступился.

Однажды, выбрав удобный час и войдя в личные покои Елены с очередным важным государственным докладом, Иван Федорович твердо решил больше не таиться и начистоту объясниться со своей взыскательной покровительницей.

— Государыня-княгиня, — глухо начал он, откладывая свитки и преданно заглядывая ей в глаза. — Дозволь рабу твоему сказать тебе одно лишь заветное слово!..

— Что ж, сказывай, князь, коли пришел, — сухо, даже не повернув головы в его сторону, отозвалась Елена Васильевна. — Послушаем, какова твоя нужда.

— Скажи мне прямо, государыня: чем же я, твой верный слуга, за последнее время заслужил этот страшный, немилосердный гнев твой? — с болью в голосе спросил Оболенский.

— Да с чего ты вообще это взял, князь? — Глинская холодно прищурилась, перебирая свои жемчужные четки. — С какой стати мне гневаться? Я на тебя вовсе не серчаю.

— Нет, не таись, я ведь ясно вижу, великая княгиня, твою внезапную перемену! — горячо возразил фаворит, делая шаг вперед. — Совсем не такова ты стала к твоему рабу верному, словно тень черная между нами легла.

— Какою я была прежде, такою и осталась, — ровным, безжизненным тоном отрезала Елена. — Тебе всё это просто чудится от излишней мнительности.

— Быть того не может! — Оболенский в отчаянии опустился перед ней на колени, ловя полы её парчового платья. — Верно, кто-нибудь из завистников-бояр подло наговорил на меня, оклеветал перед твоим престолом! Так дай же мне, твоему преданному рабу, право прямо здесь оправдаться перед твоими глазами! Назови имя наветчика!

— Встань сейчас же, князь! Нечестиво вельможе на коленях ползать, — брезгливо дернула краем юбки Глинская.

— Не встану я с этих плит, великая государыня, до тех самых пор, пока ты открыто и честно не скажешь мне, за какой такой тайный грех изволишь так жестоко на меня гневаться!

— Твои глупые, настырные вопросы уже изрядно наскучили мне, князь Иван! — вспыхнула Елена, и в её глазах сверкнул опасный огонь. — Чего ты вообще от меня добиваешься? Чего ты хочешь?

— Прежнего хочу, государыня... — умоляюще прошептал Оболенский. — Твоего прежнего доверия, твоей прежней любви и ласки заветной.

— О прежнем, князь, отныне даже и не думай! — ледяным приговором прозвучал голос правительницы, и она резко поднялась с кресла. — Что было между нами — то давно и безвозвратно прошло, былые времена уплыли, и прежнего уже никогда не воротить, запомни это.

— Стало быть, всё... Стало быть, счастье мое земное навсегда кончилось, и звезда моя над Русью безвозвратно померкла? — Оболенский медленно поднялся с колен, бледнея на глазах.

Елена Глинская сделала плавный шаг к нему, её губы искривились в торжествующей, жестокой усмешке. Она пристально, насквозь пронизывающим взглядом посмотрела в растерянное лицо Оболенского и вдруг, словно нанося смертельный удар кинжалом, в упор спросила:

— А скажи-ка ты мне, князь Иван... давно ли ты женат?

Молодой вельможа от этого неожиданного вопроса вмиг побледнел как полотно, покачнулся и окончательно растерялся, не зная, что ответить. Его губы беззвучно зашевелились, а на лбу выступили крупные капли холодного пота. Елена с нескрываемым, истинно женским наслаждением наблюдала за его полным, жалким смущением, упиваясь своей победой.

— Что же ты так внезапно замолчал, князь? Язык проглотил? — сурово и насмешливо продолжала допытываться правительница. — Давно ли ты законной женой обзавелся, я тебя спрашиваю?!

— Давно... — наконец, едва слышно, глухо выдавил из себя Оболенский, опуская голову.

— Зачем же ты, пёс лукавый, так тщательно и долго скрывал от меня свою свадьбу?! — уже во весь голос, гневно потребовала ответа Елена, подступая к нему вплотную.

— Женился я, государыня, — заикаясь, принялся оправдываться фаворит, — еще в те годы, при жизни покойного великого князя Василия Ивановича, твоего покойного супруга. И венчался я в своей дальней вотчине, тихо, тайно, без малейшей огласки и пира...

— Но зачем, зачем ты скрывал это от меня все эти годы?! — не унималась Елена, тяжело дыша от сдерживаемой ревности. — Говори немедля, какую измену ты затеял за моей спиной?!

— Женился я... на опальной девице, на Марье Сабуровой, — зажмурившись, выдохнул Оболенский свою самую страшную тайну. — А она ведь... родной сестрой приходится бывшей великой княгине Соломонии Сабуровой.

— Ты... Ты хочешь сказать, что насильно постриженной в монахини Софье твоя баба родной сестрой приходится?! — Елена от удивления и гнева аж отшатнулась, хватаясь за сердце. Кровь Сабуровых, прямых соперников Глинской за престол, оказалась в постели её любимого фаворита.

— Да, великая государыня... — понурился Иван Федорович. — Именно потому-то я и скрывал так усердно от всего двора свою женитьбу, опасаясь твоей лютой опалы и гнева за эту родственную связь с Сабуровыми.

— Зачем же ты, безумец, вообще на девке из опального, проклятого рода женился?! — продолжала яростно допрашивать Елена, меря горницу быстрыми шагами. — Или мало на Руси других знатных невест, красивых да богатых княжон тебе не хватило?!

— В ту давнюю пору Марья Сабурова очень приглянулась мне, государыня... — тихо, с достоинством ответил князь. — Я... я искренне полюбил её тогда.

— Полюбил он, поглядите на него!.. — язвительно расхохоталась Глинская, и в её голосе зазвенели слезы уязвленной женщины. — Что же, хороша она была, статна, бела лицом да румяна? Ну, говори же мне в глаза, не молчи... неужто так хороша была твоя затворница?!

— Не терзай... умоляю, не терзай ты мою душу, государыня! — взмолился Оболенский, закрывая лицо руками.

— Прежде, значит, ты всем сердцем любил свою законную жену, а теперь, выходит, уже не любишь? — продолжала с пристрастием расспрашивать правительница, упиваясь мучениями смущенного и загнанного в угол князя.

— Не люблю я её больше, истинный Бог, не люблю!.. — в отчаянии выкрикнул Овчина.

— Почему же так быстро разлюбил? — притворно удивилась Елена, ловя его взгляд. — Или твоя Сабурова со временем подурнела, лицом спала, очарование свое девичье растеряла?

— Изволь, коли требуешь, я скажу тебе всю чистую правду, государыня, — Оболенский поднял на неё горящий, решительный взгляд. — Разлюбил я свою законную жену Сабурову исключительно потому... что всем сердцем, без памяти полюбил другую женщину. Тебя одну полюбил, Елена!..

— Хм... Знаем мы вашу боярскую породу, — ледяным тоном оборвала его признание Глинская, хотя в глубине души её женское самолюбие было польщено. — Точно так же ты со временем и эту другую разлюбишь и бросишь, едва найдешь бабу еще пригожее да моложе её...

— Государыня моя, выслушай!..

— Молчи, князь! Довольно с меня твоих речей! Ступай прочь! — властно указала она рукой на дверь.

Оболенский, понимая, что дальнейшие споры лишь усугубят его положение, низко поклонился и молча, с тяжелым сердцем вышел из личных покоев великой княгини. Так всесильный князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский впервые в жизни попал в серьезную, пугающую государеву немилость. Впрочем, продолжалось это политическое охлаждение совсем недолго, и все многочисленные явные и тайные недруги молодого временщика совершенно напрасно радовались и пировали по поводу его скорого падения — Елена слишком сильно нуждалась в его крепкой руке.

А предыстория этого разоблачения была весьма примечательной и крылась в коварстве Ивана Шигоны. Женившись в свое время на опальной Марье Сабуровой, князь Оболенский тайно привез свою молодую жену в Москву, где несчастная женщина долгие годы жила совершенно замкнутой, строгой теремной жизнью, скрытая от посторонних глаз. Никто во всем городе, кроме нескольких самых преданных, лично отобранных слуг, даже близко не знал, что великий конюший женат, а всей дворовой челяди и холопам под страхом смерти приказано было хранить суровое молчание. Знатных гостей в хоромах всегда принимал один лишь сам князь Иван, и таким хитрым образом ему удавалось годами сохранять свою опасную семейную тайну в тайне от Глинской.

Но вот однажды, в один из погожих, удушливо жарких летних дней, княгине Марье, истомившейся и наскучившей безвылазно сидеть в своей душной деревянной горнице, захотелось глотнуть свежего воздуха. Она ослушалась приказа мужа и осторожно вышла погулять в тенистый зеленый сад, который вплотную примыкал к княжеским хоромам.

Как раз в это самое время на княжеский двор по важному, сугубо секретному и неотлагательному государственному делу приехал хитрый боярин Иван Шигона. Самого хозяина Оболенского дома не оказалось — он задержался во дворце, и расчетливый Шигона, не желая тащиться через всю Москву в другой раз, решился во что бы то ни стало подождать его скорого возвращения прямо на месте. В бревенчатом терему в тот день было невыносимо душно, жарко и пахло смолой, отчего Шигона, не спросясь слуг, вальяжно пошел прогуляться в прохладную тень боярского сада. Перепуганные княжеские холопы, зная крутой нрав и высокое положение гостя, попросту не смели его остановить и преградить ему дорогу.

Медленно бродя по извилистым тропинкам среди раскидистых яблоней, Шигона вдруг случайно лицом к лицу столкнулся с уединенно гулявшей княгиней Марьей Сабуровой.

Молодая женщина в задумчивости не слыхала, как осторожно подошел к ней старый боярин. Завидев перед собой чужого человека, она испуганно вскрикнула и в ту же секунду пустилась со всех ног бежать обратно к терему, на ходу торопливо прикрывая лицо плотной шелковой фатою.

Однако хитрый, наметанный глаз Шигоны успел за это мгновение рассмотреть её черты. Боярин безумно, до дрожи в поджилках обрадовался этой неожиданной, случайной встрече, поняв, какое сокровище попало к нему в руки.

«А-а, так вот оно, оказывается, дело-то какое хитрое!.. — злорадно ухмыляясь в бороду и глядя вслед убегающей женщине, размышлял вслух боярин Шигона. — Наш великий конюший, первый человек во всём государстве, правая рука Елены, тайную сударушку, вишь ты, у себя в терему завелся... Чтобы, значит, долгими ночами не скучать! Вот он — идеальный, Богом посланный случай навсегда раздружить и рассорить его с великой княгиней! Спесивый, гордый князь Овчина-Оболенский сам, по глупости своей, ко мне в руки попался! Теперь, после этой тайны, сам Шигона будет первым человеком при дворе, а не ты, сопливый князек-мальчишка!.. Только надо для верности хорошенько разузнать через доверенных людей, что это за девка такая, чьего она роду-племени. Я ведь, кажись, хорошо, хоть и мельком, её лицо Сабуровское признал... Допрошу кого надо, дознаюсь досконально, что за опасную птицу держит взаперти наглый Овчина-Оболенский!» — вовсю злорадствовал и потирал руки торжествующий боярин.

Шигона, мгновенно позабыв про свои государственные дела к Оболенскому, даже не стал дожидаться возвращения хозяина хором. Он круто развернулся, прыгнул в повозку и с торжеством отправился прямо в Кремль, к Елене Глинской, чтобы разыграть эту козырную карту и уничтожить соперника.