Территория свободы

(Арктическая каменистая тундра.
 Фотография автора.)

     Рёв заводимых и прогреваемых на морозе моторов вездеходов, как острый нож, вспарывал тишину глубокой полярной ночи. И эта какофония громких звуков тревожным облаком висела над крышами домов нашего небольшого заполярного посёлка. А когда я услышал грохот гусениц тяжёлых ГТ-Т, доносившийся из распахнутых дверей гаража нашей гидробазы, я понял, что это явно не очередное мероприятие по устранению внезапно возникшей аварии в посёлке, а что-то более серьёзное. За окном уже третий день злобствовала и бесновалась пурга. Порывы сильного ветра бросали в оконные стёкла охапки снежной пыли, которая плотным потоком стремительно неслась вдоль улицы и превращала вид за окном в бешеную снежную круговерть.
 
     Я приоткрыл форточку, и сильный порыв ветра сразу же попытался вырвать её из рук, предварительно ловко бросив в глаза охапку острой снежной пыли, и на мгновение совершенно ослепил меня. Свет от фар вездеходов, уходящих из посёлка, с трудом пробивался через повисшую над землёй плотную снежную завесу из мелкой снежной пыли. По звукам быстро гаснущих в вое пурги мощных моторов я понял, что вездеходы, вытянувшись в колонну, уходили вдоль берега моря по узкой полосе, зажатой с одной стороны отвесным берегом моря Лаптевых, а с другой стороны –– отрогами Хараулахского хребта. За несколько часов до того, как звук моторов разбудил наш посёлок, хлопнула дверь соседней квартиры. И мне сразу стало ясно, что где-то сложилась чрезвычайная ситуация. Руководителей предприятий посёлка, имеющих в своём хозяйстве специальную гусеничную технику, собирают на совещание для организации поисковых или аварийно-спасательных работ. И, как правило, наша гидрографическая база с большим парком такой техники и очень опытными водителями вездеходов лоцмейстерского и гидрографического отрядов, совсем недавно вернувшихся после трёх месяцев промерных работ на льду моря Лаптевых, будут тоже задействованы. Да и инженеры-гидрографы, проработавшие в этих суровых краях много лет и постоянно водившие по компасу и карте гусеничную технику на наши маяки и полярные станции по этой дикой и труднодоступной территории, думаю, не останутся в стороне.
 
     Для нашего заполярного посёлка такая ситуация, к сожалению, не была большой редкостью. Кому-то в эту минуту понадобилась срочная помощь и прийти на выручку пока ещё не поздно в такие дни, когда пурга надолго приземлила на аэродроме вертолёты и самолёты, могли в таких условиях только люди на всепогодной гусеничной технике. И чтобы отвести беду и спасти человеческую жизнь, они сейчас делали всё, что в их силах, всё для этого возможное и даже невозможное. Каждый из работающих и живущих здесь хорошо понимал, что в подобной тяжёлой ситуации в следующий раз может оказаться и он сам. И эта взаимовыручка и понимание, что тебя не оставят одного без помощи в любых каких бы то ни было сложных обстоятельствах, как цемент высшей марки, прочно скрепляло наше северное братство. Каждый из нас знал, что если что-то плохое случится с ним, то даже незнакомые люди, я уже не говорю о твоих друзьях и товарищах, расшибутся в лепёшку, но сделают всё, что в их силах, чтобы спасти и вытащить тебя из лап беды.

     Летом, когда море освободится ото льда и начнётся навигация, в такой ситуации всё будет происходить по похожему сценарию, но в большинстве случаях, как правило, уже не в тундре, а на просторах суровых северных морей. Грохот моторов вездеходов заменит рёв взлетающих с аэродрома винтокрылых машин. От причалов плавно отойдут корабли и их стройные поджарые тела, разгоняемые мощными судовыми двигателями, разрежут тёмно-свинцовую ледяную воду моря Лаптевых. Их острые стальные носы и чёткие водяные усы за их кормой нарисуют на воде стрелы, которые укажут точное направление людской трагедии. Возможно, ураганный штормовой ветер выбросил судно на печально известную песчаную косу мыса Буор-Хая. И огромные волны, как тяжёлый молот, обрушиваются на лежащий на мели обездвиженный корабль, разрушая и сметая всё с его палубы. Часто целью поиска становятся полярники или рыбаки, у которых на лодке заглох мотор и поднявшийся сильный ветер подхватил и утащил её далеко в штормовое море. Обычно поисковые работы в таких случаях длятся месяц. После окончания этого срока поисковая комиссия приходит к выводу о целесообразности продолжения поисков, исходя из возможности выживания людей с учётом погодных условий в районе происшествия. А условия, как правило, всегда одни и те же. Это сильный туман, в одночасье меняющийся на дождь, который, в свою очередь, может перейти в мороз с штормовым ветром. И выжить в таких условиях людям, попавшим в критическую ситуацию, зачастую бывает очень сложно. Да и поисковые работы в таких условиях очень затруднены и далеко не всегда результативны.

     Мы шли с грузом продовольствия и топлива по почти спокойной воде после пронёсшегося на море накануне шторма на нашу полярную станцию «Земля Бунге», когда полученная с базы радиограмма резко изменила курс нашего лоцмейстерского судна. Жертвой огромной волны во время пронёсшегося накануне урагана стал загруженный высокими штабелями якутского леса сухогруз. В бушующем ледяном море мгновенный переворот судна оставляет его команде довольно маленький шанс на благополучный исход. Каюты на судах при плавании в море никогда не запираются, чтобы не произошло заклинивание замка при аварии. Но если от внешнего воздействия при аварии может деформироваться корпус или коридоры заполнятся водой, высокое давление которой не позволит открыть двери, тогда каюта может превратиться в западню для ее жильца. Вообще словосочетание «заклиненная дверь» меня всегда немного пугало. Я часто летал на вертолете над открытым морем Лаптевых. И иногда мне приходила мысль, что когда-нибудь такой полёт может оказаться последним. Но я как бы успокаивал себя, что если в результате аварии вертолёт упадет в море и всё пойдёт по плохому варианту, то в ледяной воде я долго не продержусь –– через полчаса просто сердце остановится от переохлаждения и всё. Но вот повторить трагическую судьбу наших товарищей, когда при падении в море и удара заклинило двери и наши ребята не смогли выбраться из пассажирского салона и ушли под воду вместе с вертолетом, превратившемся из воздушного судна в подводную лодку, я точно был совершенно не готов.

     Наш корабль уже находился в указанном районе, чтобы поставить завершающую точку в поисковой операции. Включились мощные и точные промерные комплексы немецкой фирмы «Крупп», предназначенные для проведения картографических работ морского дна. Умная электронная машина, учитывая состав породы морского дна (ил, песок или скала) точно и скрупулёзно рисует поверхность дна в районе поиска, над которым проплывает судно. И, наконец, на очередном параллельном галсе она начинает воспроизводить чёткие контуры корабля, лежащего на нём. Мне в этот момент стало немного не по себе и сердце непроизвольно сжалось, когда я смотрел на появляющееся изображение затонувшего судна и его надстроек, в которых были каюты, потому что судьба некоторых членов экипажа на данный момент ещё не была до конца установлена и они были обозначены как пропавшие без вести. На этом наша миссия была закончена. Мы уходили на север, а в наступившей ночной темноте за кормой корабля в море ярко горел огонь большого морского буя, установленного гидрографами нашего лоцмейстерского отряда в месте гибели судна. Буй печально качал своей огненной головой на подгоняемой ветром крутой волне, словно это была лампада, установленная по давней людской традиции в знак памяти и скорби по безвременно ушедшим в иной мир.

     Может, где-то человек и покорил природу и живёт в гармонии и согласии с ней, но только не здесь, на Крайнем Севере. Ураганные ветра, мощные наводнения, большая нагонная морская вода, внезапно заливающая морские берега, неожиданно падающие на землю и воду многодневные густые туманы, дикие звери, обладающие огромной силой и молниеносной реакцией, могут просто не оставить шанса на выживание людям попавшимся на их пути.

     Колонна вездеходов тихо, без обычных при возвращении из дальней дороги громких звуковых сигналов, мрачно и медленно вползала в пришибленный дошедшими плохими вестями посёлок. Я как старший радиоинженер гидрографической базы, отвечающий за радио и навигационное и промерное оборудование гидрографических судов, оборудование маяков на нашем участке трассы СевМорПути, полярных стаций, лоцмейстерского и гидрографического отрядов, хорошо знал, что эта печальная весть тяжёлым облаком уже опустилась на огромную территорию. В такие дни не только радиостанция нашей гидробазы, постоянно находившаяся на связи с вездеходами нашего гидрографического отряда, но и радисты полярных станций, радисты кораблей, да и радиостанции рыбацких посёлков от острова Дунай в дельте реки Лена на западе и до устья реки Индигирки на востоке и острова Бунге на севере уже знали, что погибли наши товарищи и эта печальная новость скорбным грузом легла на сердца людей, работавших на этом огромном, но практически безлюдном и в этот момент ставшим ещё меньше на двух человек, а если считать с начала этого года, то уже на пять наших товарищей.

     Вездеходы заглушили моторы, и в разом повисшей гнетущей тишине раздавались только сдержанные тяжёлые вздохи встречающих. И когда своими тёмными от въевшейся солярки и машинного масла руками рабочие гидрографического отряда начали бережно вытаскивать из засыпанного снегом, насквозь промороженного металлического кузова вездехода два плотно застёгнутых на молнию тяжёлых спальника, я в эту минуту подумал, что эти толстые тёплые верблюжьи спальники уже больше не смогут согреть своих владельцев –– двух молодых ребят, совсем ещё мало поживших на этом свете. На фоне засыпанных снегом вездеходов в глаза бросались продубленные на ветру и полярном весеннем солнце красно-коричневые лица рабочих гидроотряда.
 
     Когда такое случалось, посёлок, где многие друг друга хорошо знали, на глазах мрачнел. Наши жёны становились суровыми и неразговорчивыми. Слова «контракт» и «материк» становились очень часто употребляемыми в разговорах в такие дни. Пройдёт ещё немного времени и звук заведённого компрессора и работающих отбойных молотков сверху упадёт на посёлок. Здесь кругом камень или в лучшем случае вечная мерзлота. И чтобы приготовить последнее пристанище для жителя севера, надо его выдолбить в скальной породе, а если придётся его обустраивать в мерзлоте, то дополнительно ещё надо будет обшить её бока досками, чтобы впоследствии удержать вечную мерзлоту на месте.

     В такие дни уезжать на ледовые морские просторы на вездеходе или улетать на вертолёте на острова моря Лаптевых было совсем не просто. Собирать рюкзак и упаковывать в него вещи я старался в отсутствие жены, потому что один только вид моего рюкзака и особенно спальника заставлял её сильно нервничать и злиться. И задавать мне очень трудный и тяжёлый для меня вопрос –– сколько я ещё собираюсь здесь жить? И надеяться на свою удачу и испытывать на прочность свою судьбу. Да и её тоже. И ответа на этот вопрос у меня ещё не было. Но и тянуть долго с ответом тоже я уже не мог. Практически и вариантов уже у меня совсем не оставалось. Подрастала моя маленькая дочь Ириша, ей уже скоро идти в школу. Нужно было думать о её будущем. Учиться в хорошей столичной школе рядом с нашей трёхкомнатной квартирой на главном столичном проспекте или в маленькой местной школе, учебный процесс в которой в любой момент может прервать на неделю бешеная пурга. Она, конечно, привыкла и даже радовалась, когда из детского сада приходилось увозить её в кузове вездехода, брезентовые бока которого трепыхались от мощных порывов пурги. Я хорошо понимал, что подходит время принимать решение, которое в очередной раз круто развернёт мой жизненный курс.

     Почему-то мне на память пришли эти довольно грустные воспоминания, словно кто-то хотел подтолкнуть принять это очень трудное для меня решение и оставить все это уже навсегда в прошлом. Услужливая память, похоже, поддержавшая мою жену Людмилу, воспроизвела в эту минуту картину кабины вертолёта с горящим красным сигнальным аварийным табло. Оно коротко и ясно сообщало, что закончился керосин. Это воспоминание плавно перешло в не менее тревожную картину в салоне вертолёта после сообщения о пожаре в двигателях, под днищем которого и в том и другом случае буйно плескалось холодное море Лаптевых. Промелькнула череда непростых случаев, которыми была богата наша северная жизнь И целью этих воспоминаний, я так понимаю, было объяснить мне просто и доступно –– допрыгаешься ты, в конце концов, если вовремя не остановишься. Удача ведь не бесконечна и совсем не гарантирована. Да и твоему ангелу-хранителю надоест в итоге выручать человека, постоянно ищущего приключения на свою голову.

     Я посетовал, что в эту трудную для меня минуту рядом не было моего верного друга и товарища Бориса. Он всегда с удивительным спокойствием и хладнокровием переносил все тяготы нашей полевой, зачастую полуголодной жизни. Удивительно, но холодная вымерзшая палатка, мокрая, не высохшая за ночь одежда по утрам в комплекте с влажными холодными носками в связи с полным отсутствием здесь дров, как и закончившееся уже продовольствие тоже не сильно его беспокоило. И когда я его об этом спрашивал, он мне обычно отвечал: «Всё проходит и это тоже пройдёт. Ничего не поделаешь, это часть нашей жизни здесь. Придётся, конечно, побегать, чтобы добыть еду, но в этом нет для нас с тобой ничего нового, поэтому не вижу причин для беспокойства. Обычные северные проблемы».

     Жаль, что его сейчас нет рядом в эту трудную для меня минуту. Он, наверное, сел бы рядом со мной, положил свою большую тяжёлую руку на моё плечо и тихо запел своим хриплым простуженным голосом, который постепенно набрал бы силу к словам песни: «А волны и стонут и плачут, и плещут на борт корабля. Растаял в далёком тумане Рыбачий –– родимая наша земля». А я бы, наверное, стряхнул с себя груз тяжёлых тревожных мыслей и начал потихоньку подпевать ему и слова песни «Обратно вернусь я не скоро, но хватит для битвы огня. Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как море мертво без меня» мы бы с ним уже пели вместе.
Вспомнил Бориса и грустные мысли, словно мрачные тёмно-свинцовые грозовые тучи нависшие над головой, враз рассеялись, а вдогонку за этим мне в голову пришла мысль, что через несколько дней я с Борисом в очередной раз улечу за многие километры от дома и у меня есть ещё время, чтобы побродить по моим любимым северным местам.

     И вот наконец после долгих часов полёта с гудящей головой от постоянной вибрации корпуса и мельтешения солнечных зайчиков, гоняемых по салону вращающимися над головой винтами вертолёта, я спустился по приставному алюминиевому трапу и, к своему большому облегчению, ступил на твёрдую и устойчивую поверхность тундры. Стою, ещё плохо соображая, слегка покачиваясь и в очередной раз замираю, поражённый красотой панорамы, открывшейся передо мной. А потом, когда вертолёт превратился в маленькую точку и исчез за линией горизонта, утянув за собой свой горячий керосиновый запах, а шум лопастей и громкий звук его мощных моторов сменился оглушительной тишиной, я всеми данными мне Богом чувствами ощутил плотно окутавший меня со всех сторон удивительный и уникальный запах этого кусочка тундры. Для меня этот запах был всегда неразрывно связан с возникающим в такую минуту ощущением свободы, покоя и вечности этой земли. Я глубоко вдыхал чистый воздух, настоянный на мхах и травах, на запахах ярких лишайников, покрывавших камни и невзрачных, но очень трогающих душу маленьких тундровых цветов. Такой особенный запах может быть только там, где на сотни километров вокруг тебя раскинулась первобытная северная природа, ещё не нарушенная людской цивилизацией. Я такие места называл «территорией свободы».

     Вообще запах низменной травянистой тундры сильно отличается от запаха  горной тундры, как и запах прибрежной, просоленной насквозь, постоянно заливаемой нагонной морской водой тундры от материковой тундры, состоящей из живописных округлых аласов, окружённых высокими байджарахами. Можно сказать, это уже совсем другая симфония запахов.
 
     Мне всегда больше нравится суровая каменистая арктическая тундра. В такой тундре с высокого скалистого берега открывался безбрежный простор моря Лаптевых. С противоположной южной стороны на горизонте нависал и подступал вплотную к лагерю горный массив Хараулахского хребта. Пробиваясь к морю, каменистую почву глубоко прорезали бормочущие на мелких перекатах горные ручьи с кристально чистой водой. Многочисленные мхи и лишайники, разбросанные по скалам и камням, расписывали их яркими радующими глаз красками и делали картину арктической горной тундры очень красочной.

     –– Так я тебе и поверил», –– ехидно заметил мой внутренний личный критик и постоянный оппонент. –– Красота, видишь, его поразила в самое сердце. Ты с меня дурака не лепи. Всё, как дважды два, элементарно. Во-первых, здесь берег высокий, скалистый, значит, никакая нагонная вода не достанет. Можно себе спокойно спать в палатке, не боясь, что проснёшься в море Лаптевых, которое внезапно пришло к тебе в гости без приглашения. Да и медведи, которые белые, на этот обрывистый каменный берег явно не вскарабкаются, да и что тут им среди этих камней делать? Тюлени здесь явно не водятся, поэтому и смысла им тут бродить никакого нет. Поэтому можно спать себе спокойно и не волноваться, что в разгар ночи вдруг послышится, что кто-то топчется рядом за тонким брезентовым скатом твоей палатки. Правда, о не белых я этого не скажу, но не думаю, что они здесь есть. Тут для них больно сложно с кормом на этих крутых каменных склонах. Да и с дровами здесь дело обстоит совсем не плохо. Одним словом бытовые условия, я тебе так скажу, здесь очень даже достойные. Можно сказать, курорт северный по высшему разряду. Вот, думаю, что это вас с Борисом сюда и привлекает по сравнению с другими местами на этом северном побережье, естественно, когда по работе возникает необходимость выбора места вашей работы.

     Я уже не говорю о том, что здесь кругом полно чистейшей горной воды и по этому поводу тоже не надо беспокоиться. Это тебе не прошлогодний снег дегустировать. Ты что, уже забыл те дни, когда сильный туман на месяц плотно закрыл Меркушину Стрелку и вы тогда с Борисом, как два банкира, каждое утро ходили и смотрели на свой «золотой запас» –– на быстро съедаемый дождями и туманами сугроб из крупно-зернистого, уже сильно напитанного влагой снега. Он сохранился лишь потому, что лежал под маяком в его тени. Вы тогда всё рассуждали, как быстро он растает, и что вы будете делать, если это произойдёт с этим вашим последним запасом пресной воды. Да ещё и прикидывали, а что если попросить в таком случае сбросить с самолёта ледовой разведки бочку с водой и что в таком случае с ней будет при приземлении. Продукты в бочке вам бросали и раньше и при соприкосновении с землёй её очень сильно корёжило, а вот чтобы бочку с водой –– такого случая в вашей практике ещё не было. Так вот я о чём тебе напомню, если ты забыл. Тогда к концу месяца большая часть этого последнего снежного сугроба уже растаяла. То есть растаял, понятно, снег, выпавший после Нового года. Спрашивается, что у нас осталось в остатке? Отвечаю –– остался снег, который выпал ещё до Нового года. Соображаешь? То есть остался только прошлогодний снег. Вот вы его тогда топили на своём древнем керогазе и пили. Одним словом, пили прошлогоднюю воду. А что делать, если кругом все озёра солёные? Земля и трава на ней тоже просолена насквозь постоянно заливаемой морской нагонной водой. Понятно, что в таких грустных обстоятельствах и прошлогодняя вода нарзаном покажется.

     –– Я с тобой не буду спорить, в чём-то ты, конечно, прав. Но главная причина не в этом. За мной здесь числится большой должок, который я никак не могу отдать. Я уже давно запланировал в этих местах встречу с аборигеном этих гор. И я должен обязательно согласно своего давно намеченного плана нанести визит вежливости. Можно сказать, выразить ему моё большое уважение.
–– Какой тут ещё такой абориген? Здесь, посмотри, кругом только один камень, кто здесь будет жить?

     –– Ну не скажи, для кого камень, а для кого крепкие и надёжные стены родного дома. Местные зовут его чубуку. Ну, а если обратиться к нему с должным уважением, которое он безусловно заслуживает, то получится Ovis nivicola (баран, живущий в снегах). Это уникальный подвид и обитает он исключительно на территории Хараулахского хребта. И это тебе не просто снежный баран –– это ведь живая реликвия мамонтовой фауны, сохранившаяся до наших дней. Чубуку и мамонт в этих краях являются символами северной природы и её древней истории. И в отличие от мамонтов, ему удалось пережить ледниковый период. Надо же, бродил запросто рядом с мамонтами. А ты говоришь, просто какой-то баран. Мне, наверное, уже через год придётся вернуться на материк, а я до сих пор так и не увидел этот уникальный символ севера. И это я считаю моим очень большим упущением, которое надо обязательно устранить.

     Так что если с Борисом мы сегодня закончим все работы на маяке, то уже завтра ты меня увидишь вон на том горном склоне, а если хватит сил, то и на той горной вершине.

     –– Понятное дело –– решил присоединиться к стаду! Погулять вместе с ними напоследок на горном выпасе. Только тебя они не признают за своего. Баран обыкновенный явно не чета уважаемому снежному реликту. Они и близко не подпустят к себе. Разве что попадутся в поле твоего морского бинокля или телеобъектива фотоаппарата.

     Высоко надо мной в бездонном голубом небе парила полярная сова. Она неподвижно зависла в восходящих потоках воздуха от нагретого солнцем камня и практически не шевелила своими большими крыльями. Наверное, вид оттуда открывался захватывающий. Да и с той точки горного склона, до которой я с уже с трудом добрался, мне открывался потрясающий вид уходящего за горизонт величественного горного хребта, высокие вершины которого уже тесно обступили меня со всех сторон.

     В эту минуту меня внезапно посетило какое-то необъяснимо сильное и радостное чувство. Хотелось, как вон та сова, взмыть вверх и ощутить это острое чувство свободы, которое возникало в моей душе. Чувство, которое появлялось только вот в таких труднодоступных северных местах. В местах, когда не висит над тобой постоянное надоедливое облако из суеты и волнений обыденной жизни, бесконечных в большинстве случаях бесполезных советов и указаний. Здесь ни у полярной совы, ни у горных баранов чубуку практически нет врагов. Да и самый свирепый и злобный хищник для них –– человек –– благодаря удалённости и труднодоступности этих мест здесь редко встречается. Можно сказать, вокруг меня раскинулась свободная территория, населённая свободными и гордыми обитателями этих суровых гор. Вот и мне в эту минуту захотелось присоединиться к ним и вместе с ними окунуться в это пьянящее чувство свободы. Похоже, во многих местах она уже давно вымерла как вид вслед за мамонтами. И только здесь, в этих далёких краях, осталась как редкий и странный пережиток далёких давно ушедших времён. Эта земля всегда воспринималась мною как территория довольно редкого для нашего времени чувства спокойствия и мира.

     Я вынырнул из этого моря эмоций, обрушившихся на меня, и в эту минуту ощутил удивительный, я бы сказал, какой-то особенно сильный запах, исходящий от нагретого камня, покрытого разноцветным лишайником, и подумал, что надо будет хорошо надышаться этим чистым вольным воздухом, пока судьба ещё дарит мне эту чудесную возможность.