Севастополь в период революции и Гражданской войны

Севастополь в период революции и Гражданской войны
Историческая хроника в событиях и лицах

Обращение к теме, казалось бы, исследованной вдоль и поперек, – неблагодарное во всех отношениях занятие. Одной из таких тем является «Севастополь в период революции и гражданской войны». Что может в Севастополе напомнить о тех ставших уже давней истории годах? Памятники, памятные мраморные доски, и улицы, носящие мена выдающихся участников тех событий. Архитектурный облик города после разрушений последней войны изменился до неузнаваемости. Немногие сохранившиеся памятники больше относятся к периоду первой революции. К памятнику «Коммунарам», давшему название кладбищу, отношение неоднозначное… Что же касается названия улиц, то часть из них предлагает нам садистов и убийц почитать за героев революции и гражданской войны. Прежде всего, это относится к улицам, носящим имена Надежды Островской, Юрия Гавена, Розалии Землячки, Моисея Урицкого и Павла Дыбенко. И уже только это положение свидетельствует о том, что истинная история, в лицах и конкретных событиях, до сих не стала достоянием тех масс городского населения, которые могли бы, узнав правду, а не вымысел, как-то повлиять на смену уличных «декораций». Ну, а пока эти изменения не произошли, это свидетельствует о том, что прежние исследования о событиях революции и гражданской войны в Севастополе не возымели той убедительной силы, которая бы донесла до каждого жителя Севастополя всей правды о той трагической для страны и жесточайшей для населения эпохе.

Такое явление, когда имена людей, чья, многолетняя деятельность, по совокупности их преступных деяний, получила должную оценку в конце 30-х годов, но благодаря порочной практики «всепрощения», инициированной троцкистом Никитой Хрущевым, опять осенены героическим ореолом, и причислены к категории «неприкасаемых» для критики, совершенно недопустимо. Многие годы при властных городских структурах существуют комиссии, которые ежегодно вносят предложения по присвоению названий улицам – новостройкам и переименованию улиц. Несколько лет назад, в результате работы этой комиссии, рядом с табличками нынешних названий улиц, появились таблички со старыми, историческими названиями улиц и площадей города. Спрашивается, почему в ходе этой важной для города и затратной для властей работе, не были учтены, давно созревшие и перезревшие пожелания и требования граждан о переименовании ряда улиц, в том числе и тех, что я перечислил? Одна из самых привычных причин отказа – недостаточность оснований для подобных переименований. Может показаться, что чиновники, ставящие под петициями групп граждан такие резолюции, считают, что те персонажи, о которых идет речь, недостаточно крови людской пролили? А, быть может, имеются и другие, более глубинные, причины, не позволяющие так разом, снять с этих одиозных персонажей «клеймо» неприкасаемости, и наконец-то дать им объективную оценку? Да, конечно, придется указать национальность этих «выдающихся» революционеров, а тут, чего доброго можно прослыть антисемитом, что в нынешние времена, и при нынешней власти, ох как опасно…

Опять возвращаемся к проблеме, недавно озвученной Германом Грефом на встрече с представителями творческой молодежи. Речь шла в том числе и о том, что любая информация должна быть дозирована, и для большей части населения нашей страны, лучше бы всей правды не знать. Греф выразился более конкретно, но я не стану его дословно цитировать, чтобы не приобрести дополнительных проблем.
Это все к тому, что на фоне подобных взглядов, пропагандируемых с самых высоких трибун, особенно важно правдиво и аргументированно излагать исторические события, давать им объективную оценку, особенно, если эти события в значительной мере повлияли на развитие нашей страны и всего мира, и по сей день не потеряли своей актуальности. Надеюсь, что и эта книга будет способствовать этому процессу.
Книга предназначена для широкого круга читателей, интересующихся историей Севастополя и Крыма.
 
Оглавление

В качестве необходимого вступления
Первые проявления террора, специфика этого явления в округах и на флотах
Масонская интрига по замене командующего Черноморским флотом
Влияние внешних факторов на развитие и
«углубление» террора в России
А в это время в столице масоны «правили балом»
События в Крыму и Севастополе в апреле-июне 1917 года на фоне изменений обстановки в столице. Основные фигуранты этих событий
По событиям в Севастополе, накануне убытия из него Колчака
Масонская Одесса на рубеже веков
События в Крыму и Севастополе после большевистского переворота в столице
Планомерный процесс втягивания Севастополя и флота в братоубийственную гражданскую войну
По поводу «справедливого» революционного гнева
Наступление отрядов моряков на Симферополь
Обстановка в Крыму накануне второй вспышки красного террора
О злодеяниях большевиков в Евпатории.
О преступлениях большевиков в южнобережных городах Крыма. «Установление» советской власти в Ялте.
«Варфоломеевские» ночи Севастополя в феврале 1918 года.
События в Крыму и Севастополе с марта 1918 года.
Севастополь в период немецкой оккупации.
Севастополь в период нахождения в Крыму военных контингентов стран «согласия».
В очередной раз о любви Павла Дыбенко к Александре Коллонтай и их обоюдной любви… к Крыму.
Суровые будни Крыма «образца» 1919 года.
«Деникинщина»
«Врангелевщина»
Последнее наступление красных войск на Крым
Армия и флот Врангеля покидают Крым.
Установление советской власти в Севастополе.
Активные участники Гражданской войны под белыми знаменами.

В качестве необходимого вступления

Предвидя возможные вопросы, не исключая и вполне закономерные протесты, сразу скажу, что речь пойдет, прежде всего, о красном терроре, что вовсе не исключает, но и предполагает, как ответную реакцию – проявления белого террора. По самому поверхностному изучению этих явлений в городе и на флоте изначально заявил о себе, так называемый, «красный» или «революционный» террор, который по своим масштабам, по своей бессмысленности, зоологической жестокости и длительности, многократно превзошел террор «белый».

Несколько слов о природе зарождения террора в том варианте, в каком он проявился в России в первой четверти ХХ века. По основным истокам и целевой направленности «революционный» террор зародился в ходе буржуазной французской революции. И уже тогда, в годы так называемого «термидора», он проявил свой во многом стихийный, садистский, животный характер. Очередная «вспышка» террора имела место, опять-таки, во Франции в ходе Парижской «коммуны». Кстати, в процессе разгрома «коммуны», во всей полноте проявил себя и «белый» террор, которому способствовали прусские отряды, подошедшие к Парижу на завершавшимся этапе Франко-Прусской войны. Исторически сложилось так, что недоброй памяти декабристы, по своим корням и «истокам» считали себя наследниками «героев» французского термидора и испанских повстанцев, боровшихся с более поздней французской тиранией в лице Наполеона Бонапарта, хотя, по своим задачам и, главное, целям были прямыми наследниками организаторов дворцовых переворотов XVIII столетия в России. Недоброй памяти Ульянова–Бланка–Ленина, в свое время верно подметил, кто в этой череде кого разбудил и кого призвал… Так, боевые группы «Народной воли», добавили в число своих кумиров «невольных»? жертв Парижской коммуны, и числили себя их прямыми наследниками. Весь этот разрастающийся клубок агрессивных неврастеников и потомственных шизофреников создал питательную среду для левоэсеровского террора, направленного на физическое уничтожение наиболее деятельных и решительных министров и военачальников, поддерживавших порядок в Российской Империи начала ХХ века. На очередном своем «витке», теперь уже точно наш, «отечественный» вариант террора проявил себя накануне первой антирусской революции, когда его жертвами стали наиболее деятельные губернаторы, министры и военачальники, препятствовавшее расползанию стачечного движения и агрессивного саботажа, направленного на дестабилизацию обстановки в столичных городах и промышленных центрах Российской Империи в период войны с Японией, Следует учесть, что, на всех перечисленных мной этапах, этот псевдо-революционный террор был тем остро-заточенным инструментом, с помощью которого масонские структуры подтачивали и разрушали государственный строй в европейских монархиях и, прежде всего, Российской империи.

Массовый характер открытый террор проявил себя в феврале- марте 1917 года в местах базирования Балтийского флота, в декабре в Севастополе и на Черноморском флоте и уже летом 1918 года накрыл своим кровавым крылом всю Россию. И все это происходило в то время, когда не только о белом терроре, но и о белом движении как явлении и речи еще не было. Это к тому, кто был основным идеологом и инициатором развязывания террора в процессе гражданской войны. При том обилии фактов, что имеются в нашем распоряжении, полемика по этому вопросу совершенно излишня. И все же…

В основу очередного витка террора, задолго до его проявления в 1917 году, большевики заложили основательную теоретическую базу. Владимир Ленин утверждал, что социальную революцию осуществить весьма просто: стоит лишь уничтожить 200-300 буржуев. Известно, что Лев Троцкий, комментируя книгу Каутского «Терроризм и коммунизм» дал свое «идейное» обоснование террора, заключающееся в простой истине: «…враг должен быть обезврежен; во время войн это означает – уничтожение». «Устрашение является могущественным средством политики, и надо быть лицемерным ханжой, чтобы этого не понимать». Кстати, из книги Троцкого Дзержинский позаимствовал аргументы о «народном гневе»: «В обстановке классового рабства, – писал Троцкий, – трудно обучать народные массы хорошим манерам. Выведенные из себя, они действуют поленом, камнем, огнем и веревкой».

И прав был тот же Каутский, сказавший, что не будет преувеличением назвать книгу Троцкого «хвалебным гимном во славу бесчеловечности». Эти кровавые призывы поистине составляют, по выражению Каутского, «вершину мерзости революции». «…Планомерно проведенный и всесторонне обдуманный террор нельзя смешивать с эксцессами взбудораженной толпы. Эти эксцессы исходят из самых некультурных, грубейших слоев населения, террор же осуществляется высококультурными, исполненными гуманности людьми». Эти слова идеолога немецкой социал-демократии, прежде всего, относились к эпохе Великой французской революции.

Гражданские войны, как всякие «нерегулярные» войны, во все времена отличались более жестоким характером. Такие действия как расстрелы пленных, бессудные расправы с политическими противниками, взятие заложников и т.д., в большей или меньшей степени характерны для всех воюющих сторон. В российской гражданской войне белым тоже случалось прибегать к террору, в особенности инициаторами его становились лица, мстящие за вырезанные семьи, за унижения и откровенные издевательства над беззащитными людьми… Однако, суть состоит в том, что большевистская установка на террор подразумевала по возможности полную ликвидацию «эксплуататорских» сословий и групп населения, а белая – ликвидацию носителей такой установки. Если первое по убеждению своих теоретиков требует уничтожения сотен тысяч и даже миллионов людей, то второе – лишь ликвидации функционеров проповедующей террор конкретной партии или группы. Отсюда и несравнимые между собой масштабы репрессий. «Буржуазию», как довольно малочисленный слой общества, физически истребить в принципе возможно, однако ей самой сделать то же самое с «рабочими и крестьянами» не только невозможно, но и с точки зрения ее «классовых» интересов – совершенно нелогично. Трудно представить себе фабриканта, не страдающего психическими расстройствами, мечтающего перебить своих рабочих, или помещика, желающего истребить крестьян-арендаторов земли.

Таким образом, под «красным» террором подразумевалась широкомасштабная кампания репрессий большевиков, проводившаяся по социальному принципу и направленная против тех сословий и социальных групп, которые они рассматривали как препятствие к достижению целей своей партии. Фактически шла речь об уничтожении всего культурного слоя страны.

Наибольшие потери в процентном отношении (по отношению к собственной численности) понесли образованные слои российского общества: представители служилого дворянства, буржуазии и интеллигенции. При этом, в абсолютном исчислении в большей мере пострадали крестьяне и рабочие, поскольку политика большевиков вызвала недовольство самых широких слоев населения, с последовавшими протестными акциями и восстаниями , которые жестоко подавлялись властью. По данным, приведенным историком Волковым, среди примерно 1,7-1,8 млн. расстрелянных большевиками в годы войны (именно такие цифры приводились в иностранной и эмигрантской печати), на лиц, принадлежащих к образованным слоям, приходится лишь 22% (порядка 440 тысяч).

Следует признать, что политика «красного» террора с позиции достигнутых целей – захвата и удержания власти – продемонстрировала свою исключительную эффективность, и с точки зрения большевистской партии была не только полностью оправданной, но и единственно возможной. Не оставляя представителям образованных слоев (практически поголовно причисленных к «буржуазии») иной возможности спастись, кроме как активно поддержав новую власть, она сделала возможным службу большевикам кадровых офицеров, и массовую вербовку в доносчики.
Как заметил по этому поводу Троцкий: «Террор как демонстрация силы и воли рабочего класса получит свое историческое оправдание именно в том факте, что пролетариату удалось сломить политическую волю интеллигенции».

Более откровенно высказывались те, кто непосредственно планировал и осуществлял акции террора:
«Мы не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию, как класс. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить – к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования, профессии. Эти вопросы и должны решить судьбу обвиняемого». Ленин болезненно отреагировал на подобные слишком откровенные высказывания. Средства печати, опубликовавшие интервью с Лацисом были вскоре закрыты, а сам не в меру откровенный большевистский функционер был отправлен на фронт. Но теоретические установки и соответствующие директивы руководящих большевиков по организации акций массового террора и репрессий против отдельных лиц нисколько не изменялись в течение многих десятилетий.


Первые проявления террора, специфика этого явления в округах и на флотах

От теоретических установок на террор руководство радикальных партий очень быстро перешло к практической деятельности. При этом, немалая ставка делалась на военно-морской флот. Учитывая его мобильность, значительную пролетарскую прослойку среди матросов, флот рассматривался как эффективный инструмент в ходе предстоящей борьбы за власть. На первом этапе особенно преуспели в этом на Балтике большевики и эсеры, а на Черном море – эсеры и анархисты. На первом этапе своей деятельности они успешно соревновались в расшатывании, разложении и озлоблении матросской массы. Об этом написана масса книг, опубликовано много исследований. Только в них процесс этот назывался революционной пропагандой и рассматривался он исключительно с одной, выгодной большевикам стороны.

В марте 1924 года в Берлине один из заметных большевистских деятелей, бывший присяжный поверенный Шпицберг, в приватном разговоре с бывшими морскими офицерами, вспоминая минувшие дни, весьма авторитетно заявил, что массовые убийства морских офицеров были санкционированы ЦК большевиков, эсеров, анархистов и имели целенаправленный характер. К открытому террору руководители этих партий прибегли потому, что не оправдались расчеты на то, что из-за тяжелых условий службы, военного режима и требовательности командования государственный переворот автоматически вызовет массовую резню офицеров. Шпицберг говорил: «Прошло два, три дня с начала переворота, а Балтийский флот, умно руководимый своим командующим адмиралом Непениным, жил спокойной, размеренной жизнью. Тогда пришлось для «углубления революционного процесса», пока не поздно, отделить матросов от офицеров и вырыть между ними непроходимую пропасть недоверия и ненависти. Для этого, специально подосланными террористами были убиты адмиралы Непенин, Бутаков и другие офицеры. И «пропасть» образовалась, и не оказалось во главе флота умного, дальновидного и решительного руководителя. Офицеры уже смотрели на матросов как на убийц, а матросы панически боялись мести офицеров в случае прихода реакции…».

Шпицберг был прав, именно мартовский беспредел расколол флот на правых и левых, в последующем – «белых» и «красных». И было уже более чем очевидно, что инициатива в этой с виду бандитской резне принадлежала не матросской массе, а провокаторам, подготовленным и направленным партийными авантюристами. Впрочем, о чем тут толковать, если сам военный министр, пришедшего к власти Временного правительства, Гучков, санкционировал награждение знаком отличия Святого Георгия 4-й степени унтер-офицера запасного батальона Волынского полка Кирпичникова за то, что он убил своего батальонного командира, пытавшегося навести порядок в казарме…

Все большее число исследователей процессов, происходивших в марте на Балтике, в декабре в Севастополе интуитивно приходят к мысли, что «стихийное» движение матросских масс направлялось чьей-то твердой и жестокой волей… и находят тому все больше подтверждений.

Прежде чем выявить причины того или иного социального явления, стоит определиться – кому оно было выгодно? Кому был выгоден развал Императорской России? Какую партию или группу партий идеологи и организаторы этого развала выбрали в качестве основного своего инструмента? Какие методы позволили им использовать для достижения поставленной цели?

То, что большевики могли удержаться у власти только посредством массового террора, это очевидно и не требует особых доказательств. Очевидно и то, что на фоне массового террора, лидерам левых партий легче было претворять в жизнь свои бредовые идеи, на претворение в жизнь которых в иных условиях ушли бы десятилетия, и не факт, что они были бы вообще реализованы. Это только на этапе развязывания гражданской войны острие террора было направлено на имущие классы, затем репрессиям подвергли крестьян, отбирая у них хлеб и загоняя в армию, рабочих и служащих, заставляя их трудиться в каторжных условиях… Затем террору подвергли самих партийных руководителей, организовавших террор на местах, за те их прошлые прегрешения, которые тщательно фиксировались соответствующими органами…

После февральской революции в апреле-мае 1917 года из армии и флота было уволено, а вернее – изгнано огромное число квалифицированных офицеров среднего и высшего командного звена. За несколько недель свои посты оставили 143 старших начальника. Из них, 70 командиров дивизий. Высшее военное руководство подвергалось моральному террору, поэтому многие офицеры, продолжавшие оставаться на своих прежних должностях, не решались активно противодействовать продолжавшемуся развалу вооруженных сил бывшей империи. Очень наглядно и доходчиво это явление было показано в кинофильме «Батальон», запущенном в кинопрокат в 2015 году. В мае 1917 года после «чистки», прозванной офицерами по фамилии ее инициатора, лидера октябристов масона А.И. Гучкова – «гучковской», из 40 командующих армиями, фронтами и их начальников штабов только 14 еще пытались сопротивляться так называемой «демократизации» армии. Это при том, что 15 военачальников ее поощряли, а 11 оставались нейтральными. Во главе тех военачальников, кто способствовал развалу армии стояли начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал М.В. Алексеев и командующий Северным фронтом генерал Н.В. Рузский. Н. Берберова, владевшая обстановкой, не без оснований на то, утверждала, что оба эти генерала были масонами высокого посвящения и, решительно выполняя требования своего руководства, стремились уничтожить основы государственного аппарата Императорской России. Из 40 взятых нами на «контроль» военачальников с лета 1918 года 19 будут воевать в белых армиях, 14 уклонятся от вооруженной борьбы, и 7 поступят на службу в Красную армию. Это, что касается военачальников высшего звена.

До лета 1917 года, благодаря грамотному и дипломатичному руководству Черноморским флотом адмиралом Колчаком, удалось избежать активных проявлений классовой ненависти. Более того, офицерский состав флота пополнился офицерами с Балтики, вынужденными покинуть свои части и корабли, во избежание физической расправы. Между тем, ситуация с каждым днем усложнялась, грозя выйти из-под контроля. Пытаясь любыми доступными средствами поддержать порядок на флоте и при этом следовать «в русле» указаний Временного правительства, адмирал Колчак с красным бантом на груди принял участие в проведенных 8 мая в Севастополе мероприятиях по перезахоронению в сквере севастопольского Покровского собора останков, казненных в 1906 году на острове Березань лейтенанта Петра Шмидта, кондуктора С. Частника, машиниста А. Гладкова и комендора Н. Антоненко.

Первые проявления террора, специфика этого явления в округах и на флотах

Вполне естественно, что стабильная обстановка на Черноморском флоте и в Севастополе не устраивала сторонников «расширения и углубления революционного процесса». Для стимулирования «демократизации» флота с Балтики прибывали специально подготовленные группы «пропагандистов». Прибывавшие на флот «делегаты»-балтийцы проводили активную разрушительную работу среди экипажей черноморских кораблей и береговых частей. В связи с этим, адмирал Колчак 4 июня послал Военному министру Керенскому полную тревоги телеграмму, в которой говорилось, что «…не имевшая сначала успеха агитация большевиков, прибывших в Севастополь с депутацией балтийских матросов, в течение последних дней получила сильное распространение...». Прямодушный и не особо искушенный в политических интригах адмирал Колчак надеялся на помощь Керенского. Но в планы прожженного интригана и масона Керенского входило дальнейшее ослабление и разрушение флота.


Керенский выступает перед командой черноморского линкора. Крестиком на фуражке помечен адмирал А.В. Колчак.

Встреча с Керенским c представителями правых партий, советов и общественных организаций в Морском корпусе Севастополя. Май 1917 года

В дальнейшем эти «делегации» с Балтики прибывали регулярно, а вести себя стали более откровенно и агрессивно.

«Делегат Балтики» выступает на митинге перед солдатами Белостокского полка 13-й дивизии.

Авторитет Колчака, сдерживавшего распространение крамолы и хаоса на флоте, стал тревожить Керенского, и он решил его устранить. Как показывает тщательный анализ документов и беспристрастный анализ дальнейших событий, сначала в приемники Колчаку стали готовить контр-адмирала Саблина, но уже с мая 1917 года остановились на кандидатуре 38-летнего капитана 1 ранга Александра Васильевича Немитца.

Судя по всему, во время своего кратковременного визита в Севастополь и на Черноморский флот А.Ф. Керенский начал готовить на замену Колчаку своего «коллегу» по Военной ложе капитана 1 ранга Александра Немитца, и мобилизовал своих однопартийцев-эсеров, нацелив их на дальнейшее расшатывание ситуации на флоте. На определенном этапе ситуация вышла из-под контроля масонского ядра Временного правительства, и в полном объеме, выполнить свои планы, кроме развала организации на флоте, Керенскому не удалось...

С июня по кораблям и частям стал ходить так называемый «Список палачей» с фамилиями офицеров, участвовавших в подавлении восстания 1905 года в Севастополе, или принимавших участие в последующих судебных процессах над активистами революционного движения. В «Списке» значились: бывший главный командир Севастопольского порта отставной адмирал П.И. Новицкий; председатель Севастопольского военно-морского суда генерал-лейтенант Ю.Э. Кетриц; контр-адмиралы – бывший начальник штаба Черноморского флота М.И. Каськов; начальник Севастопольской школы юнг А.И. Александров; адмирал Н.Г. Львов, генерал-майор Ф.Ф. Карказ, якобы издевавшийся над П. Шмидтом; генерал-майор И.А. Ронжин, бывший прокурором в деле о восстании на крейсере «Очаков» и в Севастопольской крепости, капитаны 1 ранга И.С. Кузнецов, А.Ю. Свиньин, капитан 2 ранга И.Г. Цвингман и другие.

Обращает на себя внимание тот факт, что на этой идее – «пустить драконам кровь», настаивал более других эсер – Баткин Федор Исаакович (Эфроим Ицкович), совсем еще недавно решительно агитировавший «…за «войну до победного конца».

Последнее, что удалось сделать адмиралу Колчаку в Севастополе, это способствовать отправлению на фронт 184 делегатов от Черноморского флота. В состав «делегации» с подачи командиров кораблей была включена самая «отмороженная» публика. Возглавить эту делегацию было поручено все тому же Федору Баткину. На одном из митингов на Румынском фронте Баткин был до полусмерти избит «несознательными» солдатами. Жаль, что не убит... По другой версии, на одном из митингов солдаты так «горячо» приветствовали посланца флота, что, подбрасывая в воздух худосочного Фэдора, его «случайно обронили… В результате – перелом руки и нескольких ребер…
Эсеры, имевшие на тот момент большинство во флотских советах, решительно настраивали матросские массы против адмирала Колчака. Видимо, этими действиями они претворяли в жизнь указания своего партийного руководства.
Вопросу участия масонского центра по устранению адмирала Колчака с должности командующего флотом следует уделить особое внимание.


Масонская интрига по замене командующего Черноморским флотом.

В конце мая 1917 года состоялись перевыборы Севастопольского совета. Новый состав отличался заметным представительством солдат гарнизона и крепостной артиллерии. Следует учесть психологию солдат и офицеров тыловых частей в период ведения страной и народом многолетней, кровопролитной войны, сопряженной с многочисленными бедами и громадными потерями. «Денно и нощно» солдаты старших возрастов, зачастую обремененные большими семьями и имевшие немалый опыт выживания в экстремальных условиях, пуще всего боялись отправки на фронт. С учетом же того, что большевики делали упор на антивоенную пропаганду, все большие массы солдат и матросов шли за большевиками, непосредственно участвуя в процессе развала армии, в расчете на скорейшее завершение войны.

Совет, накопивший в своем составе делегатов от береговых частей, практиковал автономную, независимую от командующего флота деятельность. Офицеры, в свою очередь, ввели практику закрытых собраний. Разлад, напряженность и взаимное озлобление нарастали.

В начале июня в Севастополь прибыла делегация от Центрального комитета Балтийского флота, в составе которой было несколько «ряженых» в матросскую форму агитаторов от различных партий, не имеющих ни малейшего отношения к флоту. В июне 1917 года в Петроград для приветствия Временного правительства была направлена представительная делегация от Черноморского флота. В состав делегации вошли моряки и офицеры, представляющие различные партии и союзы, возникшие с момента низложения в России императорской власти. И как бы вы думали, кто возглавил эту делегацию? Вы не ошиблись – эту делегацию поручено было возглавить главе общественной организации «Союз офицеров – сторонников демократии», командиру минной бригады Черноморского флота капитану 1 ранга Александру Немитцу. Если большая часть морских офицеров относилась к этой псевдодемократической суете с нескрываемой брезгливостью и тревогой, то Александр Васильевич, своей обостренной «чуйкой» ощутил возможность в очередной раз и на этот раз по-крупному «засветиться» на столичном «масонском» уровне.

Кстати, одновременно с первой делегацией в столицу, аналогичная делегация, возглавляемая подполковником А.И. Верховским и восторженным эсером, студентом-юристом и новоявленным матросом-»добровольцем», эсером Баткиным, была направлена на Румынский фронт с целью активизировать войска фронта накануне планируемого наступления. В этот период Александр Васильевич Колчак стараясь любыми средствами сохранить боеспособность флота, шел на всевозможные компромиссы. Он выступал на матросских митингах, перед рабочими судостроительного завода, перед делегатами от кораблей и береговых частей флота. Как уже отмечалось, широкую известность получил факт торжественного перезахоронения останков руководителей восстания 1905 года в скверике у Покровского собора. Колчак, стиснув зубы, пошел и на это унижение и выступил на траурном митинге, перед могилой, недоброй для флота памяти Петра Шмидта.

На определенном этапе, командованию Черноморским флотом удавалось сдерживать матросскую стихию, со всех сторон разлагаемую и раздираемую деструктивными, ярко выраженными антироссийскими элементами, но возможности эти были не бесконечны.

Интрига против Колчака имела давнюю историю, она началась в 1915 году, когда умирающий адмирал Эссен предложил его кандидатуру на должность командующего флотом Балтийского моря. Тогда кандидатура капитана 1 ранга Колчака была забаллотирована главой кадетской партии Милюковым, на которого исключительное влияние имел влиятельный масонский функционер Николай Некрасов. Милюков хорошо запомнил смелое выступление Колчака в Государственной думе по вопросу продвижения кораблестроительной программы. Николай Виссарионович Некрасов подтвердил это в ходе допросов в НКВД в 1939 году. Масоны продолжали жестко «контролировать» Колчака и после назначения его командующим Черноморским флотом. В дворцовых и думских кругах сразу же была пущена сплетня, что Колчак был протежирован на должность комфлота Императрицей Александрой Федоровной под давлением Распутина. Интриги против Колчака этим не ограничились – в феврале 1917 года был отправлен на номинальную должность «в распоряжение командующего Румынским фронтом» командир Минной бригады контр-адмирал князь Трубецкой – ближайший друг и единомышленник Колчака. Именно он сразу же по прибытии Колчака на Черное море сменил на этой должности нерешительного, бесталанного, но упрямого контр-адмирала Саблина.

Тогда же, в феврале, на должность командира Минной бригады был назначен выдвиженец Керенского капитан 2 ранга А. Немитц. Хотелось бы верить в то, что боевой, заслуженный морской офицер, каким нам представлялся А.В. Немитц, был использован масонами, что называется «втемную», но, к сожалению, факты говорят за то, что Александр Васильевич не только был посвящен в суть проблемы, но и активно исполнял все указания военной масонской ложи и непосредственно – масонского куратора в юго-западном регионе России – Александра Федоровича Керенского. Именно Керенский в должности военного и морского министра «решительно» провел Александра Немитца на должность командующего флотом, устраняя с этого поста, ставшего «неуправляемым» Александра Колчака. Именно с этого момента и до самого последнего часа жизни Немитц побывал в различных ситуациях, но неизменно вокруг него ощущался если не нимб исключительности, то, по крайней мере, ореол «неприкасаемости», в чем мы сможем убедиться при пристальном анализе его многолетней служебной деятельности. Кстати, буквально на следующий день после занятия немецкими войсками Парижа, были арестованы и длительный срок находились в заключении более 120 масонов российского происхождения. Это ли не доказательство того, что Гитлер и его ближайшее окружение, учитывали потенциальные возможности масонских лож на события в мире той поры.

Тема «масонского следа» в судьбе А.В. Колчака – это тема отдельного исследования; мы же пока вернемся в охваченный смутой Севастополь...

К 5 июня командование флота фактически было отстранено от выполнения своих функций. По инициативе флотских советов начались аресты офицеров, заподозренных в контрреволюции. 6 июня делегатское собрание армии, флота и рабочих вынесло резолюцию об отстранении от должности вице-адмирала Колчака и капитана 1 ранга Смирнова. Последняя попытка Александра Васильевича Колчака, обвиненного в «…возбуждении матросских масс» своими действиями повлиять на команды провалилась. На очередном делегатском собрании 7 июня ему просто не дали слова. Началось разоружение офицеров. Иные из них, действуя в соответствии с кодексом офицерской чести, и отказавшись сдать оружие, застрелились. Как следует из воспоминаний Смирнова: «Вице-адмирал Колчак призвал офицеров не противиться разоружению. Затем адмирал приказал поставить команду флагманского корабля «Георгий Победоносец» во фронт и сказал ей вдохновленную, патриотическую речь, в которой указал гибельные для родины последствия поступков команд, разъяснил оскорбительность для офицеров отобрания у них оружия, сказал, что даже японцы не отобрали у него георгиевское оружие после сдачи Порт-Артура, а они, русские люди, с которыми он делил тягости и опасности войны, наносят ему такое оскорбление. Но он своего оружия им не отдаст». После этого адмирал выбросил свою Георгиевскую саблю в море. Однако, ни речь Колчака, ни его поступок впечатления на матросов не произвели.

Тем временем на флагманском корабле была получена правительственная телеграмма, в которой Колчаку предписывалось сдать командование флотом контр-адмиралу В.К. Лукину и выехать для доклада об обстановке в Петроград.

Колчак сдал дела Лукину, а его начальник штаба М.И. Смирнов – капитану 1 ранга Зарину. Ночью 9 июня вместе с миссией адмирала Гленнона они покинули Севастополь. Преданные Колчаку офицеры, мобилизовав самых опытных водолазов, умудрились в течение суток, поднять со дна бухты наградную саблю адмирала, и, прощаясь с ним на перроне Севастопольского вокзала, вручили ее хозяину. На клинке сабли в дополнение к прежней, наградной надписи появилась новая – «Рыцарю чести от офицеров». Судя по всему, решительные действия Колчака по наведению порядка и по сдерживанию процессов «демократизации» раздражали отдельных министров-масонов и ему спешно готовили «достойную» замену.

К моменту приезда адмирала Колчака в столицу, министр-председатель А.Ф. Керенский, один из лидеров партии эсеров, по своим «партийным» каналам уже имел информацию о том, что в течение нескольких последних месяцев севастопольская и флотская фракции эсеровской партии успешно проводят усиленную агитацию за Колчака и, не без оснований, усмотрел в этом потенциальную опасность диктаторских амбиций молодого адмирала. В результате принятых группой Керенского мер, «…десант самых достойных представителей революционной Балтики» в Севастополь и на Черноморский флот, фактически нацеленный на дестабилизацию обстановки, достиг своей цели. Взбешенный деятельностью Временного правительства А.В. Колчак подает в отставку. На данном историческом этапе участь Колчака была предрешена столичными «кукловодами» – масонами во главе с Керенским, Некрасовым и Соколовым. Часть историков, сориентированных в своей деятельности на современных «либерастов», периодически вбрасывает информацию о сотрудничестве Колчака с представителями масонских структур. Во-первых, сотрудничество – не значит – участие…Если с такими же мерками руководствоваться при оценке деятельности военачальников, получивших назначения на высокие посты в Красной армии по выбору Льва Троцкого, то всех их можно было обвинить в «троцкизме». Кстати, руководство НКВД так и считало, вынося в 1937-1938 годах приговоры этой категории «назначенцев» Троцкого. Александр Колчак, был человек «Дела»: для выполнения поставленной задачи – удержания флота от открытого бунта, он готов был пойти на сделку с любой сволочью, в том числе, и с влиятельными членами Военно-масонской ложи… Но как он мог избежать общения с генералом Алексеевым, если тот был Верховным главнокомандующим, или с адмиралом Вердеревским, ели тот претендовал на пост Морского министра?

Как это не печально признавать, но вся эта интрига против адмирала Колчака была лишь одним из многих эпизодов в преддверии той кровавой «бучи», что тщательно планировалась на просторах России. Да и те, кто устраняли Колчака и, при этом, мнили себя вершителями судеб России, были всего лишь жалкими статистами в той балаганной пьеске, что затевали богатые, умные и злые на Россию дяди за океаном…

Французские и английские масоны, действуя по планам американских и английских (читай –еврейских) банкиров, «своих»? русских «братьев» числили не более как «…мальчиками для добывания каштанов из огня…».
 
Влияние внешних факторов на развитие и «углубление» террора в России

Эта многоходовая операция «промасоненных» политиков и банкиров США и Англии предусматривала фактическое уничтожение национальной России с последующим разгромом и унижением Германской, Австрийской и Турецкой империй. Так, уже давно известна история с «германским золотом» для большевиков, которое по поручению кайзеровского правительства поступало от Максимилиана Варбурга и «отмывалось» через «Ниа-банк» Ашберга. При этом, нам, русским патриотам, предлагалось весь свой праведный гнев направить против беспринципных, коварных немцев, не задаваясь вопросом: откуда у Германии могло появиться «лишнее» или, правильнее, «расходное» золото? Она вела тяжелейшую войну на нескольких фронтах, закупала за рубежом стратегическое сырье, продовольствие, посадила армию и население на голодный паек, продолжая оказывать военную помощь своим союзникам – Австро-Венгрии, Турции, Болгарии. А субсидирование революций – удовольствие дорогое. Как выяснилось, на осуществление этого проекта были затрачены сотни золотых марок.

К весне 1917 года избыточные, или, как уже говорилось – «расходные» денежные средства имелись только в США, которые получали баснословные прибыли от поставок стратегических товаров всем воюющим государствам и за несколько лет войны превратились из «мирового должника» в «мирового кредитора». США благоденствовали братья Макса Варбурга – Пол и Феликс, компаньоны Шиффа и банка «Кун и Лиеб». Кроме того, Пол Варбург являлся еще и вице-президентом Федеральной Резервной Системы США. Эдвард Саттон приводит доказательства того, что в финансировании революции в России принимали также участие Морган и ряд других банкиров. В планировании и осуществлении этой акции в России важную роль сыграло окружение президента Вильсона. А «окружение» это во многом формировалось супругой Вильсона, Элеонорой. Стоит взглянуть на ее внешность, и становится ясно, представители какой национальности составляли это «окружение»…

Особая роль здесь принадлежала «серому кардиналу» президента, полковнику Хаусу. В своей аналитической записке, поданной президенту летом 1914 года, Хаус выражал «…озабоченность тем, что «победа Антанты будет означать европейское господство России». Но и победу Германии он считал крайне нежелательной для США. Отсюда напрашивается вывод – победить должна Антанта, но без России. Хаус задолго до Бжезинского настойчиво утверждал, что «остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна – Сибирь, а остальные – поделенная Европейская часть страны. К лету 1916 года Хаус окончательно убедил Рузвельта в том, что Америка должна вступить в войну, но только после свержения в России монархии; чтобы сама война приобрела характер борьбы «мировой демократии» против «мирового абсолютизма». Теперь остается констатировать факт, что срок вступления США в войну оговаривался с державами Антанты и планировался на весну 1917 года.

К катастрофе России причастна не только Америка. Одним из единомышленников и ближайшим сподвижником Хауса стал резидент британской разведки МИ-6 в США Вильям Вайсман – бывший банкиром в предвоенное время и вернувшийся к банковской деятельности после войны. Только после войны он займет уже одно из кресел в правлении банковской структуры «Кун и Лиеб». Через Вайсмана деятельность Хауса согласовывалась с ключевыми фигурами в правительстве Великобритании – Ллойд Джорджем, Бальфуром и Мильнером.

Стоило только потянуть за ниточку из этого вонючего финансово-политического клубка, как выясняется, что дядюшка Льва Троцкого Животовский, являясь компаньоном Путилова и солидным акционером «Русско-Азиатского банка», находился в тесных деловых контактах с Олафом Ашбергом, хозяином «отмывочного» «Ниа-банка», создал с ним совместную «Шведско-Русско-Азиатскую компанию». А полномочным представителем Животовского в США был Соломон Розенблюм более известный нам под именем Сиднея Рейли. Бизнесмен и одновременно супершпион, работавший на Вильяма Вайсмана. Начиная с января 1917 года, Сидней Рейли возглавлял посредническую фирму, занимавшуюся поставками в Россию из США стрелкового вооружения. Так что к компании «торговцев смертью» Васи Захарова и Гельфанда-Парвуса присоединился еще один «землячок» – одессит. Офис, где Рейли производил деловые операции в Нью-Йорке, находился по адресу «Бродвей-120».
В одном кабинете с Рейли трудился его компаньон – некий Александр Вайнштейн, тоже приехавший из России и также связанный с британской разведкой. Ни сколько не скрываясь, они устраивали в Нью-Йорке сборища российских революционеров, большей частью говоривших на одесском или местечковом еврейском жаргоне. Брат Александра, Григорий Вайнштейн, был владельцем газеты «Новый мир» – редактором которой, по приезде в США, стал Лев Троцкий. В редакции газеты сотрудничали также Бухарин, Коллонтай, Урицкий, Володарский, Чудновский. Как вам нравится такой сплоченный не только на идейной, но и на национальной основе коллектив? Более того, по указанному адресу, «Бродвей-120», располагалась банковская контора Вениамина Свердлова (приемного сына Максима Горького), и они с Рейли были старинными друзьями. Не слишком ли много «случайных» совпадений, как вы считаете?

Да и мимо такой колоритной фигуры как Троцкий, имея в Нью-Йорке столько общих знакомых, британский резидент Вайсман пройти никак не мог. Известно, что им был разработан особый план под названием: «Управление штормом», который предусматривал цикл мероприятий по управлению событиями в России через своих людей. Нужно ли при этом уточнять: что для начала следовало создать эти «штормовые» условия, а потом уже управлять ими…

 Позже в написанном им труде «Разведывательная и пропагандистская работа в России» Вайсман скромно укажет, что «…один из наших американских агентов, очень известный интернациональный социалист… был сразу же принят большевиками и допущен на их собрания». По многим признакам, под характеристику этого «интернационального социалиста» подходит только один человек – Лев Давидович Троцкий.

 В самой России у американо-британской «закулисы» своих людей на ключевых постах тоже хватало. Одним из таковых являлся министр финансов Барк, заключавший крайне невыгодные договоры о займах, которые требовалось «обеспечивать» отправкой в Англию русского золота, и не оно ли потом, после «отмывок» в Британии, Швеции и США шло под германской «крышей» на финансирование большевиков? В Февральской революции активно поучаствовали дипломаты и спецслужбы Англии, США и Франции.

В «Биографическом словаре» Русского масонства читаем: Барк Петр Львович (1869-1937). Масон в 1915-1916 гг. (Архив Д. Бебутова). Последний министр финансов царского правительства, сменивший на этом посту В.Н. Коковцева. Член Государственного Совета. После 1918 года жил в Лондоне, директор одного из лондонских банков. В воспоминаниях, опубликованных в Журналах «Возрождение» №№ 41, 48, 54, 90, 157-170, 172-184. Барк пишет, что уже с 1915 года «…царские министры принуждены были собираться тайно для обсуждения событий, и предчувствовали близкую катастрофу. Среди них были те, кто еще пытался спасти безнадежное положение: Кривошеин, Сазонов, Харитонов, Рухлов, Поливанов, Щербатов и Павел Игнатьев. Царица писала об этих людях в ставку царю: «Все они хуже Думы…».

При поддержке и прямом лоббировании министра Барка 2 января 1917 года, буквально накануне революции, в Петрограде было впервые открыто отделение американского «Нейшнл Сити-банка». Причем первым клиентом его стал лидер заговорщиков-масонов Терещенко, получивший, скажем так, целевой нулевой кредит в 100 тысяч долларов (по курсу 2005 года – около 2 млн. долларов. – Б.Н.). Исследователь русско-американских отношений С. Ткаченко считает, что этот кредит был совершенно уникальным – без предварительных переговоров, без гарантий обеспечения, без указаний цели займа и сроков погашения. Накануне грозных событий в Петрограде побывал военный министр Англии банкир Мильнер.

Имеются сведения о том, что он также привез с собой крупные суммы наличностью. А. Гулевич приводит доказательства того, что именно после этого визита платные агенты британского посла Бьюкенена спровоцировали в Петрограде уличные беспорядки. Все это было потом «списано» на действия немецких агентов.

Французская и часть британской закулисы полагали, что в ходе Февральской революции цели подрывных акций, спланированных международным масонским центром, были достигнуты. Россия ослаблена в экономическом, финансовом и военном отношении, ее нынешние правители более послушны и управляемы. При распределении результатов победы над Германским блоком ее можно будет потеснить, а кое-где и оттолкнуть. Стало быть, пора стабилизировать положение в России, и максимально использовать сохранившийся ее потенциал для завершения войны. Но высшие круги финансовой и политической элиты США и Британии, не во всем согласовавшие свои цели с масонами, уже вынашивали более радикальный план. Он предусматривал окончательное разрушение России и выход ее из войны. При таком развитии событий, безусловно, откладывались сроки окончания войны в Европе. На фронтах должны были пролиться дополнительные моря крови, пасть сотни тысяч англичан, французов, но только потом – американцев. Но при таком «раскладе» и результаты победы над Германским блоком в пользу «союзников», обещали быть колоссальными, потому как Россия не только выбывала из числа стран-победительниц, но и попадала под «раздел» вместе с побежденными.


Начало реализации этого коварнейшего плана пришлось на июль-август 1917 года. Представители американских политических, финансовых, деловых и военных кругов устремились в Россию присматривать каждый по своему профилю будущие объекты «утилизации». Под такой вот «расклад» попал и адмирал Колчак. Адмирал Гленнон прибыл в Россию не столько поднабраться опыта противолодочной и минной войны, сколько оценить состояние российского флота, убедиться в окончательном крушении планов России по овладению Босфорской проливной зоной и собрать максимум информации для аналогичной операции англо-американского флота по овладению проливной зоной со стороны Средиземного моря. Более того, у него появляется возможность доставить в США основного автора и потенциального исполнителя десантной операции против Босфора, адмирала Колчака. Как известно, из-за резкого обострения ситуации в Севастополе Гленнону не пришлось конструктивно побеседовать с Колчаком. Теперь же, по прибытии в Петроград, обстоятельства стали работать в пользу американского адмирала.

По прибытии адмирала Колчака в Петроград оказалось, что военного и военно-морского министра Керенского в столице не было, и он прибыл к его помощнику капитану 1 ранга Дудорову. Дудоров сообщил Александру Васильевичу, что правительством в ближайшие дни будет назначена особая следственная комиссия, которая спешно выедет в Севастополь для оценки ситуации на флоте и расследования действий командующего флотом. На очередном заседании правительства Колчак сделал доклад, в деталях изложив обстановку на флоте, и, не особо сдерживаясь, охарактеризовал деятельность правительства, как способствующую разрушению вооруженных сил России. Судя по всему, Александр Васильевич Колчак, трезво оценив ситуацию, находясь под впечатлением тех унижений, что пришлось ему в последние дни вынести в Севастополе, решил на Черноморский флот не возвращаться.

Этим объясняется и то, что Александр Васильевич отказался сопровождать в Севастополь членов «авторитетной» комиссии, и в ожидании решения своей дальнейшей судьбы оставался в столице, проживая на частной квартире, так как в Петербурге он своего жилья не имел. Через несколько дней Колчак был приглашен на официальную встречу с руководителем американской военно-морской миссии адмиралом Гленноном и получил предложение отправиться в командировку в США в качестве военно-морского эксперта для консультаций в связи с планируемой операцией англо-американских ВМС против Дарданелл. Предложение было очень заманчивым для адмирала Колчака – ведь десантная операция в проливной зоне со стороны Черного моря разрабатывалась и планировалась его штабом.

Гленнон просил адмирала Колчака не сообщать о сути своего предложения правительству – официально адмирал Колчак и капитан 1 ранга Смирнов командировались в Америку для сообщения сведений по минному делу и средствам борьбы с подводными лодками. Вопрос о командировке адмирала Колчака стоял на заседании совета министров и был решен положительно: в конце августа 1917 года вместе с американской миссией он убыл в Америку. Вместе с Колчаком в США был командирован бывший его начальник штаба капитан 1 ранга Смирнов.

Если называть вещи своими именами, то, приняв предложение адмирала Гленнона, адмирал Александр Колчак становился наемником на службе англо-американского военно-морского командования. Такое решение Александр Васильевич принял вполне осознанно и с печалью сообщил о своем решении в очередном письме мадам Тимиревой.

Следует признать, что руководство США на самом высшем уровне, способствовав уничтожению в России монархии, теперь предпринимает комплекс мер по насаждению структур, в основе которых заложены принципы псевдодемократического образца управления государством. Следом за первым этапом включаются экономические и политические механизмы, способствующие ослаблению и разрушению военной и военно-морской мощи Российской империи, с перспективой устранения России из числа реальных государств победительниц. Третий этап предусматривал перехват инициативы на стратегически важных фронтах и направлениях – в конкретном случае в операционном районе Черноморских проливов. Так, наглядно убедившись в том, что Черноморский флот, разложенный революционной пропагандой, не способен обеспечить проведение Босфорской операции, представители ВМФ США как залог своего грядущего триумфа на Босфоре «прихватывают» с собой основных разработчиков и организаторов готовившейся операции – адмирала Колчака и капитана 1 ранга Смирнова.

Трудно сказать, собирался ли Колчак, убывая в Петроград, возвращаться в Севастополь. Я не исключаю того, что собирался, иначе бы он не оставил в Севастополе жену и сына. «Доброжелатели» адмирала Колчака, до сих пор смотрящие на него через замутненные стекла пенсне Якова Свердлова, с готовностью скажут вам, что кроме доклада Временному правительству Колчака в Петрограде ждало свидание с мадам Тимиревой, и брать с собой в краткосрочную командировку в Америку жену с сыном было явно не с руки.

Я уверен в том, что при всей пылкой и увлекающийся натуре, Колчак был, прежде всего, фанатично увлечен своей пожизненной идеей служения флоту и Родине, где на личную жизнь оставалось совсем немного.

А в это время в столице масонские страсти накалялись...

С адмиралом Колчаком и капитаном 1 ранга Смирновым, направлявшимся через Лондон в США, мы временно расстанемся. Но прежде чем возвратиться в Севастополь августа 1917 года, попытаемся объективно оценить ситуацию в Петрограде в августе-октябре 1917 года. Министр-председатель правительства Керенский – масон, вскоре ставший военным министром, генерал Верховский – масон, Морской министр адмирал Вердеревский – масон, министр юстиции Зарудный – масон. Это только те, кто нас интересует в первую очередь. В целом состав Временного правительства того периода своей «промасоненностью» более чем впечатляет.

К этому, извините за выражение, гадючнику нам поневоле придется приглядеться. Очевидным и доказанным фактом является то, что на постах министров Временного правительства за восемь месяцев побывало 29 человек и 23 из них принадлежали к масонам высоких градусов. И даже эта, на первый взгляд, простенькая статистика требует корректуры, так как до последнего времени упорно отрицалось принадлежность к масонству общеизвестных лидеров временного правительства А.И. Гучкова и П.Н Милюкова.

Что касается Гучкова, то его всячески пытались отмазать от масонства, прежде всего потому, что он значительно более других подходил под категорию «жидомасона» по той причине, что общеизвестным фактом было то, что маменькой его была еврейка. Но отрицать тот факт, что уважаемый министр, сотрудничая в русских ложах с ложей Великого Востока Франции, с 1910 года являлся членом масонского Межпарламентского союза и одним из учредителей и председателем Военной ложи, членами которой стали многие крупные военачальники, было бы совсем не серьезно.

Нас же, в этой связи, настораживает и то, что при всех значимых масонских полномочиях, Александр Иванович, являясь организатором и лидером партии Октябристов, председателем Третьей Госдумы (1910-1911), в период Мировой войны являлся председателем Центрального Военно-промышленного комитета и членом Особого совещания по обороне, и что для нас особо важно, в марте-апреле 1917года являлся военным и морским министром Временного правительства. Свои полномочия по последней должности он передал А.Ф. Керенскому. В этой связи имеет смысл вспомнить, что с тех пор, как А.В. Колчак в 1912 году решительно настаивал на принятии Большой кораблестроительной программы, у него уже тогда не сложились отношения с Александром Ивановичем Гучковым.
Не совсем ясна причина упорного отрицания принадлежности к масонству Павла Николаевича Милюкова. Член «Союза Освобождения» с 1904 года, один из организаторов партии кадетов и член ее ЦК, депутат 3-й и 4-й Госдум, министр иностранных дел Временного правительства первого состава, кроме того, он с 1910 года являлся вице-председателем Бюро масонского Межпарламентского союза, то есть, «курировал» деятельность Александра Гучкова по всем его военно-промышленным функциям… Милюкова от основного масонского состава Временного правительства отличало разве только то, что ранее он входил в ложу французского масонства со стажем более значительным, чем большинство его нынешних коллег-министров. В этой связи у Павла Николаевича не было особой необходимости фиксировать свое участие в местных, российских масонских ложах.

Деятельность масонских функционеров не ограничивалась столицей и правительственными кругами. Николай Семенович Чхеидзе вспоминал, что А.Ф. Керенский неоднократно заявлял своим коллегам по Верховному совету русских лож, что основной принцип в вербовке новых членов – привлечение в ложи тех лиц, которые при перемене режима смогут занять министерские посты. Этот принцип комплектования лож в полной мере оправдал себя при вхождении масонов в состав Временного правительства. Насколько активно и продуктивно шел этот процесс можно судить по одному лишь эпизоду. В начале войны в Витебск приезжал Колюбакин; в честь его был устроен, как это там было принято, обед, но не последний… Уже после стало известно, что во время этого обеда Колюбакин принял в масоны Брука и Волковера (члены Первой Государственной думы. – Б.Н.), поляков-прогрессистов Бамаса, Федоровича и Писаревского.

В 1916 году в Витебск приезжал Керенский, был тоже обед, после которого были приняты Б. Гуревич (председатель общегородской Витебской больничной кассы, в 1905 году – бундовец, после беспартийный, в 1914-1916 гг. не участвовал даже в меньшевистской страховой группе – Б.Н.) и Михаил Соломонович Цейтлин… В 1917 году Волковер – губернский комиссар Временного правительства. После июльских дней Волковер вышел из кадетской партии и, заявив о возможности работы на платформе циркуляров Церетели, остался на посту губернского комиссара. Писаревский – секретарь губернского комиссара, фактически делами вершил Бамас – помощник губернского комиссара, Федорович – уездный комиссар, Цейтлин – социалист-революционер – товарищ председателя Совета. Все это Гуревичем было рассказано Аронсону в Бутырках в 1918 году.

События в Крыму, Севастополе и на Черноморском флоте в апреле–октябре 1917 года следует рассматривать на фоне изменений обстановки в столице и влияния на эти события так называемых «эмиссаров» Временного правительства, и «засланцев» от радикальных партий. Ознакомимся с основными участниками этого процесса.

Для оценки ситуации в регионах масонский центр посылал своих полномочных представителей. Так, целевую поездку совершал по городам юга России наш земляк Адольф Абрамович Иоффе.

Иоффе Адольф Абрамович

Будучи членом Предпарламента (сплошь масонская структура. – Б.Н.) от меньшевисткого крыла РСДРП, он побывал на родине – в Крыму, совместив полезное с приятным. Под его руководством 9-10 апреля 1917 года на конференции в Ялте был «реанимирован» Крымский союз РСДРП. В организационный комитет вошли Н.Л. Канторович, В.И. Бианки, И.Ф. Федосеев, Г.Е. Бережиани (член Симферопольского совета) под председательством самого А.А. Иоффе. Тогда же, в апреле, Адольф Иоффе неоднократно выступал на митингах перед матросами и рабочими в Севастополе, принимал участие в формировании Севастопольского совета матросских, солдатских и рабочих депутатов. Было бы вполне логично предположить, что во время своего пребывания в Севастополе широко известный в кругах социал-демократов Адольф Иоффе, имел «деловые» контакты с «…демократически зарекомендовавшим себя» председателем союза «Офицеров-республиканцев» капитаном 1 ранга Немитцем Александром Васильевичем.

Делайте выводы – такие «целевые» поездки, о которых шла речь, совершали практически все члены Верховного совета российского масонства по губерниям, округам, флотам; «врастая» в обстановку и насаждая масонские структуры, каждая из которых в период между мартом и июлем 1917 года развернулась в соответствующие ячейки власти на местах.

Напрашивается сравнение с деятельностью функционеров партии власти в нынешнем Крыму и Севастополе.
Теперь посмотрим, кто непосредственно мог выйти с предложением кандидатуры нового командующего Черноморским флотом.
Морской министр адмирал М.А. Кедров входил в «Адмиралтейскую ложу»

Кедров Михаил Александрович

Помощник министра-председателя Керенского по военно-морским вопросам – капитан 1 ранга Борис Дудоров входил в «Адмиралтейскую ложу».

Додуров Борис Петрович

Это он устроил истерику во время июльских беспорядков в Петрограде и требовал от командующего Балтийским флотом, кстати, тоже масона, адмирала Вердеревского прислать эсминцы в Петроград для демонстрации силы Временного правительства и для устрашения распоясавшихся кронштадтских матросов, запрудивших Невский проспект.

Здесь уместно отметить один любопытный факт: следственную комиссию, призванную оценить правильность и правомочность действий Колчака в Севастополе, возглавил министр юстиции Зарудный Александр Сергеевич, его заместителем был назначен Фондаменский Илья Исидорович. Состав комиссии, направляемой в Севастополь, утверждался лично А.Ф. Керенским, и, судя по всему, кандидатура Немитца к этому сроку прошла все стадии согласования и утверждения.
 
Зарудный Александр Сергеевич

Зарудный Александр Сергеевич, из семьи «выкреста»- тайного советника, адвокат. Трудовик- народный социалист. В 1913 году отчаянно и успешно защищал Бейлиса, обвиненного в ритуальном убийстве русского мальчика. Его племянник, полный его «теска», был судим за участие в революционных беспорядках 1905 года Товарищ министра юстиции Керенского весной 1917 года. Кстати, вторым «товарищем» министра был Тесленко Николай Васильевич, Московский адвокат, кадет, член Государсвенной Думы. Мастер в «Гермесе», позже – в ложе «Лотос». Умер в Париже во время мировой войны.

Илья Исидорович Фондаминский


Как вы оцениваете такую без натяжек масонскую акцию если не по захвату, то уж точно – по «охвату» власти на Черноморском флоте?
Постараемся дать объективную оценку членам комиссии, назначенным для расследования обстоятельств, приведших к отстранению от должности командующего Черноморским флотом вице-адмирала Колчака. Наибольшую известность адвокат Зарудный получил во время процесса по «делу Бейлиса», участвовал в защите обвиняемых по таким громким делам как процессы – якутских ссыльнопоселенцев в 1904 году; Петербургского совета рабочих депутатов в 1906 году; о подготовке покушения на Николая Второго в 1907 году.

Нам же, в первую очередь, интересна адвокатская деятельность Зарудного в ходе защиты обвиняемого лейтенанта Петра Шмидта и других участников восстания на Черноморском флоте. Мы с вами, по ходу дела, уже говорили о «творческом подходе» адвоката Зарудного в компании со своими коллегами, в защите матросов, обвиняемых в вооруженном мятеже на военном транспорте «Прут». Когда в нарушение процессуальных норм и юридических прав адвокаты заявились ночью на квартиру к офицеру, представлявшего на суде командование флота, и настойчиво убеждали его в необходимости добиваться отмены смертной казни над очередными четырьмя обвиняемыми. Остается напомнить, что тем офицером был лейтенант Александр Немитц. Более того, они вынудили лейтенанта Немитца, немедля ни минуты, ночью отправиться к командующему флотом адмиралу Скрыдлову, и убедить его в необходимости принять решение об отмене смертного приговора, фактически уже вынесенного их подзащитным. Вот и получается, что министр Зарудный получил известность своей правозащитной деятельностью черноморских матросов и с 1906 года был «коротко» знаком с «правозащитником» в офицерских погонах – Александром Немитцем. За каждым из этих фигурантов, так же, как и за Ильей Фондаментским, прослеживается слишком очевидный масонский шлейф. Можно ли было при этом сомневаться, что именно Александр Немитц будет спланирован на смену адмиралу Колчаку? По ходу событий, мы уже взяли на контроль и тот факт, что адвокат Зарудный являлся активно действующим масонским функционером и видным эсером.

Что касается заместителя Зарудного в комиссии, направленной в Севастополь, то Фондаменский (Бунаков).

Илья Исидорович родился в 1881 году в еврейской семье московского купца 1-й гильдии. Учился в частной гимназии Креймана в Москве. Гимназия эта, предназначенная для детей богатых купцов и чиновников, «почище» одесской Ришельевской гимназии, готовила своих «питомцев», особенно тех, чьи родители прорвались через препоны черты «оседлости», исключительно для управленческой и реформаторской деятельности.

В 1900-1904 годах прошел курс обучения на философских факультетах Берлинского и Гейдельбергского университетов.
В 1903 женился на подруге детства Амалии Гавронской, внучке чаеторговца Высоцкого, получив огромное приданое, в частности, солидную долю в чайных плантациях на Цейлоне.
Кстати, в эти же годы в том же Берлинском университете обучался его ровесник и единоверец Адольф Абрамович Иоффе, о котором нам еще неоднократно придется вспомнить в ходе исследования. Член ЦК ПСР с 1905 года. С мая по июнь 1906 года Илья Исидорович член фракции трудовиков в Первой государственной думе. После ее роспуска находился в Ревеле. Участвовал в подготовке и организации восстания на крейсере «Память Азова», прибыл на крейсер на шлюпке 20 июля 1906 года вместе с двумя другими активными боевиками и агитаторами. Однако, к этому моменту восстание было уже подавлено, и Фондаменский был арестован матросами, сохранившими верность присяге. При аресте назвался Арсением Бельским. После неоднократного рассмотрения его дела в суде, был оправдан «за недоказанностью факта посягательства на насильственное изменение установленного образа правления». Скрылся от военно-полевого суда, грозившего ему смертным приговором. Опасаясь повторного суда, вместе с женой эмигрировал во Францию. В 1907-1917 годах жил в Париже. В мае 1909 года был делегатом 5-го съезда Партии социалистов-революционеров, где был избран в один из руководящих органов партии – Заграничную делегацию. С начала Мировой войны стоял твердо на оборонческих позициях, вместе с Плехановым редактировал журнал «Призыв», который выступал против пораженцев. В феврале 1917 года вместе с Н.Д. Авксеньтьевым и Б.В. Савинковым вернулся в Петроград. В апреле 1917 года был избран товарищем председателя Исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов.

Судя по «послужным» спискам Зарудного и Фондаминского каждый из них уже имел отношение к флотским проблемам, т.е. вполне был способен объективно оценить обстановку в Севастополе и на Черноморском флоте.

В иной ситуации можно было бы не придавать серьезного значения факту старой «правозащитной» деятельности офицера флота Немитца с адвокатом Зарудным, не анализировать сути целевого включения в состав комиссии Ильи Фондаменского. «Дружеские» контакты Александра Немитца с Адольфом Иоффе можно было посчитать случайными в процессе митинговой лихорадки в Севастополе, только стоит принять во внимание, что подобные «случайности» традиционно принимали форму закономерностей, когда в работу включалась масонская структура. Эта публика любой свой шаг просчитывала по заранее отработанной схеме…

После проведенного в Севастополе расследования, комиссия, на работу которой оказывали существенное влияние социалисты-революционеры, официально телеграфировала в Петроград о том, что она: «сочла возможным возвращение Колчака на пост командующего флотом», хотя было слишком очевидно, что и сам Колчак, и руководство флота по разным мотивам придерживались противоположной точки зрения. Видимо, на официальные выводы комиссии активно воздействовали низовые эсеровские массы флота и гарнизона Севастополя, активно поддерживавшие Александра Колчака. При этом, члены комиссии, работа которой затянулась на месяц, были прекрасно информировано о том, что Александр Колчак был уже в Лондоне, и готовился на американском крейсере пересечь воды Атлантики и вряд ли нуждался в их запоздалых рекомендациях.

Для нас сейчас важнее тот факт, что Зарудный и Фондаминский, оба были масонскими функционерами высоких степеней и солидными фигурами в партии эсеров, и это могло означать то, что в их задачу, кроме всего прочего, входило укрепление на Черноморском флоте позиций партии социалистов-революционеров под контролем и руководством Верховного совета масонов России. В пользу этой версии говорит и то, что еще в ходе работы комиссии, Илья Фондаменский был утвержден Временным правительством на должность Верховного комиссара Черноморского флота, а в октябре он будет избран во Всероссийское Учредительное собрание от Черноморского флота.

Что же касается кандидатуры нового командующего флотом, то и сам Александр Васильевич Немитц не отрицал того факта, что еще во время его пребывания в столице во главе делегации черноморцев, он имел длительную беседу с Милюковым, Гучковым и Морским министром адмиралом Кедровым. В завершение визита в Зимний дворец, капитан 1 ранга Немитц был принят А.Ф. Керенским. То, что это были официальные «смотрины», и весьма успешные, не вызывает ни малейшего сомнения. Кстати, в масонской принадлежности Милюкова, Гучкова, Кедрина и Керенского мы уже имели возможность убедиться.

Я считаю, что приведенных фактов вполне достаточно, чтобы утверждать, что смещение с должности адмирала Колчака и назначение на должность командующего Черноморским флотом Александра Немитца было осуществлено ведущими масонскими функционерами и вполне соответствовало целям и задачам Масонского Верховного совета.

Что касается обстановки в Петрограде, то еще до возвращения комиссии Зарудного из Севастополя, Морским министром становится адмирал Вердеревский Дмитрий Николаевич. Это фигура, по нашим меркам, исключительно колоритная и требующая всестороннего анализа.

Посудите сами. Дмитрий Николаевич Вердеревский окончил Морской корпус в 1893 году, Артиллерийский офицерский класс в 1898. В 1899 г. Совершил кругосветное плавание вместе с выпускниками Морского корпуса.

В 1900 году лейтенант Вердеревский неожиданно(?), «по семейным обстоятельствам», выходит в отставку и на долгое время исчезает из поля зрения сослуживцев и знакомых. По отдельным, отрывочным сведениям, он побывал в Индии, на Тибете, в Персии, плавал капитаном маленького колесного пароходика по Аму-Дарье. В официальной биографии, оформленной при возвращении на службу из запаса, записана маловероятная, но достаточно безобидная фраза: «…занимался садоводством в Туркестане». Кстати, интересно, в туркестанских песках сады выращивают? Похоже, Дмитрий Николаевич как подавляющее большинство наших фигурантов обладал здоровым чувством юмора.

Вы наверняка помните фильм «Цена сокровищ», режиссера Сергея Тарасова, где роль лейтенанта сыграл Александр Кознов, а роль прекрасной квартеронки сыграла актриса Надежда Горшкова. В основу фильма положен сюжет о русском морском офицере, посланном со специальным заданием в Трансвааль, во время войны англичан с бурами. На фоне поиска клада и борьбы с местными мафиози развивается романтический любовный сюжет русского лейтенанта и красавицы-певицы – его сообщницы. Одесские и московские киноактеры вполне справились со своей задачей, возможно, и не предполагая, что обессмертили образ молодого лейтенанта Дмитрия Вердеревского. Так, по крайней мере, с уверенностью утверждали близкие друзья Дмитрия Николаевича хорошо знакомые с малоизвестными страницами его биографии. Более тридцати русских офицеров, среди которых было несколько моряков, были командированы на театр военных действий в Южную Африку. Для того, чтобы исключить возможные претензии Англии, все эти офицеры официально были отправлены в отставку и после длительной командировки, оставшиеся в живых, были восстановлены на службе с сохранением всех прав и привилегий. Более того, некоторые из них были награждены орденами и повышены в званиях. Обычная практика, применяемая во все времена, для приобретения боевого опыта наиболее перспективными офицерами армии и флота. Мало кто сомневается в том, что в настоящее время аналогичные «добровольцы» повышают боевой опыт в Ливии.

Обойдем скромным молчанием этот несколько замутненный период временной отставки лейтенанта Дмитрия Вердеревского и перенесемся в Севастополь лета-осени 1905 года. В самом разгаре Русско-японская война, в морских сражениях на Дальнем Востоке погибла большая часть офицеров флота. Лейтенант Дмитрий Вердеревский вернулся из запаса на действительную службу и был назначен командиром маленького, старенького номерного миноносца № 255 в составе Черноморской эскадры. Опытный офицер, имевший опыт кругосветного плавания, дипломированный морской артиллерист, вдруг на такой малозначащей должности в глубоком тылу. Видимо служебными обязанностями лейтенант Вердеревский не был особенно загружен, находилось время и на общение с друзьями и на общественно-политическую или, я бы даже сказал, на заговорщическую деятельность. В мае-июне месяце он особо близко общался с недоброй памяти лейтенантом Петром Шмидтом.

Для читателей, желающих более подробно проанализировать период пребывания Дмитрия Вердеревского на Черноморском флоте в 1905 году, небезынтересно будет узнать, что Петр Петрович Шмидт в этот же период командовал миноносцем № 253. На всякий случай, обратите внимание на бортовые номера миноносцев… Был период, когда эти миноносцы, входившие в резервный 5-й дивизион, стояли борт к борту в Измаильском порту. Если бы не мемуары сына Шмидта, Евгения Петровича, то вряд ли бы мы узнали о том, что в середине мая 1905 года вокруг лейтенанта Петра Петровича Шмидта сформировался небольшой кружок из его единомышленников-офицеров.

На мой взгляд, практически любая активная революционная, подрывная деятельность граничит с психической патологией, но в случае с Петром Шмидтом, это было настолько очевидно, что, называя офицеров, увлеченных его, мягко скажем, нестандартными идеями, мы невольно ставим под сомнение психическое здоровье и его единомышленников. Но, факты вещь упрямая, а они говорят за то, что, получив официальные известия о трагедии с эскадрой адмирала Рожественского в Цусимском проливе, у Петра Шмидта произошло очередное обострение его душевной болезни. По выходу из болезненного кризиса, резко активизировалась его антигосударственная, антиправительственная деятельность. «…Неделю Петр Петрович был вне себя, близок к полному отчаянию. Он почти не спал. А когда несколько оправился от пережитого, поведал сыну свой план создания «Союза офицеров – друзей народа».

«Верю…хочу верить, что найдутся во флоте смелые, честные люди, готовые рискнуть всем – карьерой, самой жизнью ради Отечества… Сорганизовавшись, мы сумеем привлечь на свою сторону слабых и нерешительных. Мы убедим их, что преступно думать о теплых местечках в тот страшный час, когда родина гибнет, когда решаются судьбы многих поколений! Нет, не может русское офицерство быть поголовно врагом вскормившего его народа!», – излагал свои мысли Петр Шмидт четырнадцатилетнему сыну.

В «Союз офицеров – друзей народа» кроме автора идеи вошли давний друг Петра Шмидта по службе в Сибирской флотилии капитан инженер-механик военного транспорта «Дунай» Виктор Генрихович Володзько-Костич, инженер-механик поручик 29-го флотского экипажа Максимилиан Гарсмен и лейтенант Дмитрий Вердеревский. Кстати, стоит обратить внимание на инородческое происхождение всех без исключения «друзей» русского народа. В чем проявилась это «дружба и любовь» в ходе двух инородческих революций в России нам хорошо знакомо.

Даже четырнадцатилетний юноша, наблюдая за лихорадочной деятельностью отца, воспринял его идею скептически. Наблюдая со стороны за новоявленными заговорщиками, Евгений Шмидт отмечает, что даже старый, преданный друг Петра Петровича Володзько примкнул к Союзу не за идеей, а за Шмидтом… Что этот союз четырех эмоционально возбудимых, неравнодушных к косности и несправедливости четырех офицеров против отлаженной, громадной, флотской бюрократической махины не более как жалкая пушинка…

Но Петр Шмидт своим воспаленным воображением уже рисует необозримые перспективы. За ночь он пишет воззвание к офицерам флота. Вот некоторые строки из этого обращения:

«Вы не можете не знать, что правительство, навязавшее стране неслыханно-позорную войну, продолжает душить свой народ, стремящийся сбросить цепи тысячелетнего рабства… Как часть российских вооруженных сил, вы не можете не знать, что многое от вас зависит в завязавшейся кровавой борьбе. Как русские люди, вы не можете желать зла своему народу, желать видеть его несчастным и порабощенным. Составляйте петиции на Высочайшее имя! Просите, умоляйте, требуйте у Государя Императора дарования действительно конституционных гарантий, давно составляющих неотъемлемую собственность всех культурных народов… Организуйтесь и присоединяйтесь к нам. Союз офицеров – друзей народа».
Не знаю, поддержали ли остальные члены новоявленного «Союза» текст обращения, но наверняка, ознакомившись с текстом, они убедились в том, что дальнейшее соучастие в подобной деятельности неминуемо приведет их к суду офицерской чести, и в условиях продолжающейся войны к военно-полевому суду со всеми вытекающими отсюда последствиями…

Тем, кто заинтересуется дальнейшим ходом, невольно потревоженных нами событий, я рекомендую прочитать мое военно-историческое исследование «Движущие и направляющие силы первой русской революции, на примере севастопольского вооруженного восстания в ноябре 1905 года», вышедшее в Севастополе в издательстве Леонида Кручинина в апреле 2009 года и продублированное в 2016 году.

Я обратился к этому эпизоду в биографии адмирала Дмитрия Вердеревского, официально нигде не отраженному, не столько из желания подтвердить его столь раннюю революционность и приверженность к демократическим переменам в обществе, сколько из убеждения в весьма сомнительной чести связывать ему свое имя с именем Петра Шмидта… Для нашего же исследования этот факт представляет некоторый интерес, более того, рождает и некоторые вопросы. Как это, столь демократически продвинутые офицеры-черноморцы, служа на одном флоте, проживая в большом по тем временам городе Севастополе, не привлекли в свой «Союз» лейтенанта Александра Немитца, уже открыто заявившего о своей приверженности идеалам демократии?

Несколько позже эта деятельность получит уже более скандальную известность на флоте после вызова лейтенанта Немитца на дуэль офицером, усмотревшим в его «правозащитной» деятельности явные признаки деяния, не совместимого с честью офицера флота…Судя по всему, своей «правозащитной» деятельностью Александр Немитц настораживал даже явных заговорщиков, при том, что возглавлял их офицер с признаками психических отклонений – Петр Петрович Шмидт. Бог миловал Дмитрия Вердеревского от дальнейшего общения с Петром Шмидтом – в сентябре 1905 года он был назначен старшим артиллерийским офицером старейшего броненосца «Петр Великий», являвшегося флагманским кораблем учебно-артиллерийского отряда кораблей на Балтике, и убыл в Кронштадт.

Ну а до тех пор, пока адмирал Дмитрий Вердеревский в должности Морского министра станет решать вопрос о назначении на должность командующего Черноморским флотом капитана 1 ранга Александра Немитца, пройдут еще долгие 12 лет…

По признанию сослуживцев, Дмитрий Николаевич был «артиллеристом от Бога», участвовал в выработке новых приемов в использовании корабельной артиллерии, руководил подготовкой офицеров- артиллеристов. В 1906 году Дмитрий Николаевич в должности флагманского артиллериста Учебного артиллерийского отряда (УАО) руководит артиллерийскими курсами. Во время матросского мятежа 1906 года на крейсере «Память Азова» он был тяжело ранен, чуть не утонул. Должно быть, в этот период происходит и некоторая корректура в отношении Вердеревского к «демократическим» процессам на флоте. В своих последующих статьях в «Морском сборнике» Дмитрий Николаевич заявляет себя решительным противником политизации флота, сторонником поддержания твердой воинской дисциплины. В 1908 году Дмитрий Николаевич – старший офицер броненосца «Петр Великий». В 1909-1910 годах капитан 2 ранга Вердеревский – флагманский артиллерийский офицер штаба начальника действующих сил Балтийского моря, завоевал исключительное доверие адмирала Н.О. Эссена. Продолжая исполнять обязанности по своей основной должности, в этот же период Дмитрий Николаевич читал курс боевого использования корабельной артиллерии в Морской академии. Это, кстати, уже второй случай в ходе нашего исследования, где вполне могли пересекаться и общаться Александр Немитц и Дмитрий Вердеревский. Академия по размещению, по составу была небольшой – преподавателей, в том числе и приходящих, было немного и все они друг друга знали.

В 1910-1911 годах – Вердеревский командир эскадренного миноносца «Генерал Кондратенко», в 1911-1914 годах – командир новейшего эскадренного миноносца «Новик». 20 января 1914 года капитан 1 ранга Вердеревский назначен командиром крейсера «Адмирал Макаров». В этот период у Дмитрия Николаевича не сложились отношения с командованием бригады крейсеров, что было не мудрено при его характере, и он в очередной раз вышел в отставку. Работал консультантом петербургских заводов по изготовлению точных измерительных приборов. Фактически эти заводы выпускали приборы по управлению артиллерийской стрельбой. С началом Первой мировой войны Дмитрий Николаевич вернулся на службу. С 12 января 1915 года он командир крейсера «Богатырь». В 1916 году награжден Георгиевским оружием. С 10 ноября 1916 года – командующий дивизией подводных лодок Балтийского моря. Был произведен в контр-адмиралы.

Обратите внимание, насколько напряженной и насыщенной, даже с учетом двух отставок, была служба Дмитрия Николаевича Вердеревского. По всем параметрам, это был моряк-универсал высокого уровня с внешностью и хваткой настоящего волкодава. Любопытна характеристика, данная Вердеревскому в 1908 году его начальником адмиралом А. Герасимовым: «Способный работящий офицер, несколько теоретик. Доброе сердце, хотя старается быть строгим. Любим подчиненными офицерами и командой… О корабле весьма попечителен. Скорее горяч, чем хладнокровен. В кают-компании часто поднимал разговоры на военные темы и тем способствовал возбуждению интереса к этим вопросам со стороны молодых офицеров, высказывая сам верные военно-морские взгляды».

Следует принять к сведению, что характеристика эта давалась Вердеревскому в период его службы старшим офицером крупного учебного артиллерийского корабля. По анализу этапов служебной деятельности Дмитрия Вердеревского, невольно задаешься вопросом – разве сопоставима его напряженная и по-своему творческая карьера моряка-энтузиаста с «кабинетной» деятельностью того же Александра Немитца? Но это пока так, к слову… Личность Вердеревского нам интересна не только его участием в шмидтовских посиделках с бредовыми идеями, сколько участием в событиях июня – июля 1917 года по «продвижению» на должность командующего Черноморским флотом Александра Немитца.

Вторым министром, входившим в Совет Обороны и решавшим вопрос о назначении Немитца, был Военный министр генерал-майор Верховский Александр Иванович.

Верховский Александр Иванович

По возрасту он был на тринадцать лет моложе Вердеревского, но по происхождению и по характеру они были чем-то похожи… Оба они родились в семьях петербургских чиновников; отец Вердеревского был присяжным поверенным, у Верховского – тайным советником, что, кстати, позволило Александру Ивановичу поступить в Пажеский корпус. Высокое доверие, ему оказанное, юнкер Верховский не оправдал, и в 1905 году за «либерально-конституционные взгляды» он был исключен из корпуса. Отправившись вольноопределяющимся в действующую против японцев армию, служил наводчиком в артиллерийском дивизионе, был награжден солдатским Георгиевским крестом и ранее своих бывших «однокашников» по Пажескому корпусу произведен в первый офицерский чин. В 1911 году закончил академию Генерального штаба. С началом войны служил в Восточной Пруссии, исполнял должность старшего адъютанта штаба 3-й Финской стрелковой бригады. С 1915 года начальник оперативной части 22-го армейского корпуса. С июля 1915 года исполнял дела помощника старшего адъютанта отдела генерал-квартирмейстера штаба 9-й армии. В 1916 году старший адъютант отделения управления генерал-квартирмейстера штаба 7-й (десантной) армии.

В марте 1916 года начальник штаба группы войск, предназначенной для овладения Трапезундом с моря. С сентября 1916 года состоял помощником по оперативной части русского представителя при Румынской главной квартире. С ноября 1916 года помощник флаг-капитана по сухопутной части штаба начальника высадки десанта в район Босфора (т.е. капитана 1 ранга Смирнова – Б.Н.) С 16 февраля 1917 года исполнял обязанности начальника штаба отдельной Черноморской десантной дивизии.

Должен заметить, что внешность Александра Ивановича Верховского крайне обманчива. Внешне он походил больше на учителя гимназии, позднее – на профессора университета, оставаясь, по сути своей, настоящим прирожденным генштабистом. С Дмитрием Вердеревским его роднила непреодолимая жажда интриги и авантюры, но если Вердеревский до конца своей жизни оставался авантюристом-романтиком, то Верховский предпочитал быть авантюристом-карьеристом…

Обратите внимание, по прохождению службы в период мировой войны, Александр Верховский неоднократно пересекался с генералом Щербачевым, адмиралом Колчаком, капитаном 1 ранга Смирновым, капитаном 1 ранга Кетлинским, капитаном 1 ранга Щегловым, капитаном 2 ранга Яковлевым, капитаном 1 ранга Немитцем, и уже по этой причине его деятельность представляет для нас особый интерес.

C первого же дня Февральской революции Александр Верховский выступал в поддержку свержения монархии. В марте 1917 года избран членом и товарищем председателя Севастопольского совета рабочих депутатов. Разработал положение о местных солдатских комитетах. В конце марта направлен в Петроград для работы в комиссии по пересмотру законоположений и уставов в соответствии с новыми правовыми нормами. Один из разработчиков Положения о комитетах, утвержденного 30 марта. Затем вернулся в Севастополь, где активно участвовал в работе комитетов. Всеми правдами и неправдами, желая обратить на себя внимание командования в столице, подполковник Верховский возглавляет делегацию от войск Севастопольского гарнизона и Черноморского флота на Румынский фронт. Кстати, в это же время в столицу во главе аналогичной делегации отправился капитан 1 ранга Александр Немитц. Теперь то уж точно мы знаем, что обе делегации были весьма успешны, по крайней мере, для карьеры тех, кто их возглавил. Уже 31 мая перспективный подполковник Генерального штаба Верховский становится полковником и назначается командующим войсками Московского Военного округа.

Кстати, все этим карательные акции Верховский проводил с согласия Совета рабочих и солдатских депутатов. Во время выступления генерала Льва Корнилова Верховский объявил округ на военном положении, отстранив от должностей всех сторонников Корнилова. 30 августа он выделил 5 полков для нанесения удара по Могилевской ставке.

С мая в звании полковника Александр Иванович Верховский являлся командующим войсками Московского военного округа. В июле 1917 года находившиеся под его командованием войска подавили солдатские выступления в Нижнем Новгороде, Твери, Владимире, Липецке, Ельце. При этом эти действия получили поддержку со стороны Совета рабочих и солдатских депутатов, большинство в котором составляли эсеры и социал-демократы. По приказу Верховского производились аресты в Московском отделе Союза офицеров армии и флота.

Если объективно анализировать деятельность Александра Верховского с февраля по август 1917 года, столь противоречивые поступки его можно объяснить только тем, что он беспрекословно выполнял чьи-то приказы, которым не смел противоречить. Приказы эти не всегда совпадали с решениями Временного правительства, тем не менее, Верховский был назначен Военным министром.

Уделив слишком много внимания Александру Немитцу, менее полугода командовавшему Черноморским флотом, непременно следует отметить и тот факт, Александр Верховский, опять-таки, как «наш» севастопольский выдвиженец стал последним военным министром временного правительства.

Чтобы более не возвращаться к личности Верховского завершим справку по его биографии.

Как уже отмечалось, 12 сентября 1917 года Александра Верховский был назначен военным министром Временного правительства, а через два дня произведен в генерал-майоры. Входил в состав Директории вместе с пятью министрами во главе с Александром Керенским. Являлся сторонником решительных социальных реформ с целью создания «однородного социалистического правительства» посредством компромисса с умеренными большевиками. Провел частичную демобилизацию, старался повысить боеспособность разваливавшейся армии.

Тогда же Верховский пытался обновить высший командный состав, инициировал назначение на ключевые посты молодых офицеров, которые, между тем, проявили нерешительность в борьбе с большевистской революцией. Не исключено, что так и было им задумано… Его деятельность на посту министра вызвала резкую критику со стороны представителей генералитета, в том числе Антона Деникина. На заседании Временного правительства 31 октября Верховский выступил за заключение мира с Германией, но не получил поддержки остальных членов правительства. Кстати, мирная инициатива в этот момент, если не устраняла, то могла отодвинуть опасность большевистского переворота…

На следующий день Верховский подал рапорт об отставке, а 2 ноября изложил свою позицию в ходе совместного заседания комиссий по обороне и иностранным делам Временного совета Российской республики. Не получив поддержки в Предпарламенте, 3 ноября был он был уволен в двухнедельный отпуск. На следующий день выехал на Валаам, где благополучно «пересидел» период прихода к власти большевиков.

Вернувшись в Петербург, Александр Иванович направился в Ставку в Могилев, где вместе с членами Центрального комитета партии эсеров участвовал в попытке формирования «однородного социалистического правительства». В декабре 1917 года по поручению руководства партии эсеров прибыл в Киев для организации совместно с Украинской Радой борьбы против советской власти путем создания «армии Учредительного собрания». Затем вернулся в Петербург, где вскоре ненадолго арестован. Являлся одним из руководителей петроградской военной организации левоцентристского Союза возрождения России. Впоследствии, описал события на основе дневников военного времени под названием «Россия на Голгофе». С июня 1918 года находился в заключении в тюрьме «Кресты». Освобожден из тюрьмы по приказанию Льва Троцкого, при условии вступления в Красную армию.

Некоторое время служил начальником оперативного отдела штаба Петроградского военного округа. Обратился с просьбой отправить его на фронт, однако большевики, не доверявшие генералу, направили его на формирование тылового ополчения. С мая по октябрь 1919 года вновь находился в заключении. Затем занимал должность инспектора военно-учебных заведений Запасной армии, читал курс тактики на Казанских инженерных курсах. Со 2 мая 1920 года являлся членом Особого совещания при Главнокомандующем, которым являлся Лев Троцкий. С июня состоял в распоряжении Главного управления военно-учебных заведений. В августе стал главным инспектором военно-учебных заведений республики. В 1921 году занимал пост начальника штаба Северо-Кавказского военного округа. В 1922 году являлся военным экспертом советской делегации на Генуэзской международной конференции. В том же году официально отказался от политической деятельности, тем не менее, привлекался в качестве свидетеля на следствии по делу правых эсеров. Дал показания следователю Агранову, который заявил Верховскому от имени коллегии ГПУ и ЦК ВКП(б), что эти показания необходимы для исторического выяснения роли партии эсеров, а не для привлечения ее членов к ответственности. Когда его показания использовали на суде, выступил с протестом.

В июне этого же года Александр Иванович Верховский возглавил учебный отдел Военной академии Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Также являлся руководителем Военно-академических курсов высшего комсостава РККА. В 1927 году получил звание профессора. Автор ряда работ по военной теории и истории, публиковался в журнале «Военное знание». В своих работах пришел к выводу, что массовые армии, подобные тем, что участвовали в Первой мировой войне, рано или поздно отойдут в прошлое. Будущее видел за небольшими, хорошо оснащенными элитными вооруженными силами. Отстаивал идею превосходства небольшой, но профессиональной армии над большей по размерам, но хуже обученной и при этом укомплектованной на основе всеобщей воинской обязанности. Такая позиция вызвала резкую критику со стороны большинства советских военных теоретиков, бывших сторонниками массовых армий.
23 декабря 1929 года Верховский, в очередной раз, был назначен начальником штаба Северо-Кавказского военного округа. Арестован 2 февраля 1931 по делу «Весна», находился в Воронежском следственном изоляторе, позднее переведен в Москву в Лефортово. Отказался подписать устраивавшие следствие показания. Коллегией ОГПУ 18 июля приговорен к расстрелу, но 2 декабря приговор заменен десятью годами заключения. Находился в Ярославском политизоляторе, где продолжал заниматься исследовательской деятельностью. Дважды объявлял голодовку, требуя пересмотра дела.

После досрочного освобождения 17 сентября 1934 года, Александр Верховский был направлен в распоряжение Разведывательного управления Рабоче-Крестьянской Красной Армии, занимался редактурой статей для информационного сборника Разведупра. С 1935 года преподавал на курсах «Выстрел» и в Военной академии имени Фрунзе. С 1936 года являлся старшим руководителем кафедры тактики высших соединений Военной академии Генерального штаба.

11 марта 1938 года вновь арестован. Обвинен в активной вредительской деятельности, участии в антисоветском военном заговоре, подготовке террористических актов против руководителей партии и правительства. Одним из «доказательств» его причастности к подготовке террористических актов послужил найденный при обыске наградной пистолет, полученный им в 1916 году за отличия в боях с немцами.

Военной коллегией Верховного суда 19 августа 1938 года Александр Иванович Верховский приговорен к расстрелу и в тот же день приговор приведен в исполнение. Похоронен на спецобъекте «Коммунарка».

В течение двадцати послереволюционных лет, от, казалось бы, неминуемой расправы Александра Верховского, связавшего свою судьбу с большевиками, спасали масонские контакты, связывавшие его, сначала с Троцким и Брусиловым, затем с Бухариным и Луначарским…

Возвращаемся к событиям июня 1917 года в Петрограде. В этот период такими же противоречивыми действиями, как и генерал Верховский, заявил о себе адмирал Вердеревский. Как уже говорилось, командуя Балтийским флотом, он получил 4 июня от помощника морского министра капитана 1 ранга Бориса Дудорова телеграмму с требованием высылки в Петроград 4-х эскадренных миноносцев с перспективой их использования против агрессивно настроенных кронштадских моряков, участвовавших в демонстрациях протеста. С получением телеграммы Вердеревский заявил членам Центробалта: «Я служу не людям, а Родине. И если флот вовлекают в политическую борьбу, то я не исполню приказания, а там меня могут сажать в тюрьму». 5 июня он был арестован и отдан под суд за невыполнение приказов Временного правительства. В дни выступления генерала Льва Корнилова Временное правительство признало, что поведение Вердеревского в Июльские дни «вполне оправдывалось обстоятельствами дела». 30 августа Вердеревский назначается Морским министром.

С 1 по 24 сентября Вердеревский входил в Директорию. 9 сентября вместе с Военным министром А.И. Верховским и верховным главнокомандующим А.Ф. Керенским подписал обращение к армии и флоту: «Временное правительство обращает внимание армии и флота на то, что недостаточно спаянные сверху донизу во единое целое во имя защиты Родины армия и флот могут оказаться не в силах противостоять новой попытке какого-либо честолюбца, могущего в подходящий момент вновь посягнуть на свободу русского народа» («Революционное движение в России в сентябре 1917 года. Общенациональный кризис». С.-Пб. М., 1961, с. 223). Очередной раз убеждаемся в том, что для авторов подобного обращения устранение с военно-политической арены адмирала Колчака, являлось первейшей необходимостью.
Последнее слово при назначении на пост командующего Черноморским флотом Александра Немитца принадлежало министру-председателю А.Ф. Керенскому, в одном лице совмещавшего министра-председателя правительства и председателя Высшего Совета масонства.

Керенский Александр Федорович

Из всей многогранной и пестрой биографии Александра Федоровича Керенского нас интересует только «звездный» ее период – между февралем и октябрем 1917 года. С первого дня Февральской революции Александр Керенский – член Временного комитета Государственной думы, товарищ председателя исполкома Петросовета. С марта – занимает одно из лидирующих мест в партии эсеров. Министр юстиции во Временном правительстве со 2 марта по 5 мая 1917 года. В 1-м и 2-м коалиционных правительствах с мая по сентябрь – военный и морской министр. С 8 июля по 25 октября – министр-председатель Временного правительства, 30 августа – Верховный главнокомандующий.

Судя по всему, Александр Керенский наблюдая рост авторитета Колчака среди масс, сориентированных на эсеров, и разглядев раньше других в адмирале фигуру, вполне способную стать военным диктатором, решил устранить опасного конкурента.

Анализ ситуации в столице позволял сделать вывод о том, что все назначения уровня: армия, фронт, флот кроме министерского, правительственного уровня согласовывались с Высшим советом российского масонства. Кстати, обе эти инстанции представляли одних и те же лиц.

По возможности, воздерживаясь от бесконечного и безнадежного анализа замороченной ситуации августа-октября 1917 года в Петербурге, я считаю, что мы «навели резкость» на тех министров Временного правительства, что на данном историческом этапе пришли к руководству страной и вооруженными силами России, и с чьей непосредственно подачи состоялось устранение с поста командующего Черноморским флотом адмирала Александра Колчака и назначение на этот пост Александра Немитца.

Немного разобравшись с ситуацией на самом высоком, правительственном уровне, перейдем на следующий, более низкий, армейский и флотский уровень.

Я достаточно подробно остановился на прохождении службы Александром Верховским и при этом упомянул, что полковник Александр Верховский на Румынском фронте успел послужить под началом генерала Щербачева, а по кругу своих обязанностей в Севастополе многократно общался с адмиралом Колчаком, капитаном 1 ранга Немитцем и объективно мог оценить деловые, боевые качества, политическую и социальную ориентацию каждого из них.
Было бы несправедливо утверждать, что Александр Васильевич Немитц не предпринял и сам всевозможных мер для того, чтобы заметно выделиться на фоне развивающихся событий, и уже тем помочь своим благодетелям в столице. Так, с первых же дней Февральской революции он возглавил в Севастополе «Союз офицеров – республиканцев», являвшихся «сторонниками демократической республики» и активно поддерживавших Временное правительство.

В июне 1917 года капитан 1 ранга Александр Немитц возглавляет делегацию от Черноморского флота, направленную в Петроград для представления Временному правительству. Знал бы прямодушный и рыцарски-прямой адмирал Александр Васильевич Колчак, что посылает на «смотрины» Керенскому и Милюкову с Гучковым своего потенциального преемника на посту командующего флотом…
3 августа 1917 года командир Минной бригады Черноморского флота капитан 1 ранга Александр Васильевич Немитц производится Временным правительством в контр-адмиралы и назначается командующим Черноморским флотом. В приказе о назначении министр-председатель Временного правительства А.Ф. Керенский ставил задачи новому комфлоту: «…не допустить впредь состояния того открытого бунта, в результате которого был смещен с должности вице-адмирал Колчак…». Как показали последующие в декабре события, не оправдал Александр Неметц «высокого» доверия, оказанного ему вождем масонов, – не только не удержал флот от открытого и жестокого бунта, но и сам позорно бежал со своего поста командующего флотом.

Далее, А.Ф. Керенский, действуя по своему плану, направлялся в Ставку верховного главнокомандующего вместе с А. Немитцем. Там же должен был состояться приказ о назначении Александра Васильевича командующим Черноморским флотом. В ставке Немитц присутствовал на двух заседаниях. Первое заседание прошло под председательством главнокомандующего генерала Брусилова.

В перерывах между заседаниями генерал Брусилов подписал приказ о назначении Александра Немитца командующим Черноморским флотом. Немитцу было разрешено присутствовать на втором заседании Ставки Верховного Главнокомандующего, на котором председательствовал генерал Алексеев, присутствовали командующие фронтами: Рузский, Клембовский, Деникин, Корнилов. Заседание это постоянно прерывалось упреками в адрес правительства со стороны генерала Деникина и парирования их Керенским. Критическая позиция Антона Деникина объяснялась, прежде всего, тем, что он и Лавр Корнилов оказались «не охваченными сетью масонского заговора, и пытались активно противостоять развалу армии… В ходе заседания явно прослеживалось взаимное непонимание руководителей правительства и командования армией и отсутствие какой-либо твердой программы (кроме масонской – Б.Н.) взаимодействия этих структур».

Среди участников заседания были Борис Савинков – генеральный комиссар Временного правительства в Ставке, и генерал Лавр Корнилов. Они не скрывали своего плана – любыми средствами восстановить твердую воинскую дисциплину в армии и навести порядок в тылу.

Приняв дела и обязанности командующего флотом, Александр Немитц с докладом прибыл из Севастополя в Ставку, где в должности Верховного главнокомандующего застал уже генерала Корнилова, сменившего на этой должности генерала Брусилова. Корнилов поставил в известность Немитца о том, что принято решение перейти на всех участках фронта к обороне, сосредоточив основные усилия на блокаде и захвате черноморских проливов и Константинополя. Решив константинопольскую проблему, немедленно добиваться мира с Германией. Уже только этим решением Лавр Корнилов противопоставил себя всей эсеровского-масонской камарилье, действовавшей исключительно в интересах американо-британского банковского капитала, нацеленного на решительный разгром Германии и окончательный развал России.

Обратите внимание, как ситуация в России летних месяцев 1917 года напоминает позднюю осень 1825 года. Когда группа военных масонов, позже названных «декабристами», не согласовав своих планов с верховными вождями российского и европейского масонства, решилась на открытый мятеж, с целью убийства Императора и захвата власти в России. После разгрома мятежа, во главе суда над его организаторами и активными участниками, были поставлены те же масоны, но, в отличие от «повстанцев», нацеленные на постепенное, плановое реформирование власти. Так и в июле 1917 года руководители российских масонов, во главе с Керенским, решительно пресекли действия Лавра Корнилова, пытавшегося с помощью армейского мятежа установить в России власть военной диктатуры.

Поставив перед вооруженными силами России задачу: установления военной диктатуры, и не согласовав ее с союзниками и с министрами Временного правительства, по-солдафонски прямодушный Лавр Корнилов фактически подписал себе отставку, а может быть и смертный приговор, так как подобные действия в тот период противоречили планам мировой масонской закулисе.

О неудавшимся «заговоре» или «путче» генерала Корнилова писалось очень много, но в редких случаях авторы публикаций доискивались до истинных причин событий июля-августа 1917 года в Петрограде. В этой связи я вынужден сделать кое-какие пояснения.

Наши современные исследователи, придерживающиеся тактики демократов-»либерастов», утверждают, что в основе февральской и тем более октябрьской революций были свои внутренние, давно назревшие причины.

По анализу ряда отечественных и ставших доступными западных источников четко прослеживается, что основной организующей силой февральской «демократической» революции, послужил масонский заговор, а направляющей и щедро финансируемой основой октябрьского переворота стала широкомасштабная операция англо-американских специальных служб, поддержанная спекулятивным банковским капиталом этих стран, крайне заинтересованном в окончательном развале и последующем разделе России.
Безусловно, и в первом, и особенно, во втором случае, был задействован внутренний фактор, в виде беснующейся, дикой стихии «народных» масс, в основном представленных в Петербурге, громадными толпами пьяных, вооруженных «отказников» от фронта, потенциальных дезертиров, и хорошо организованными отрядами, озлобленных на любую власть, отчаянных кронштадтских матросов, одуревших от безделья на линейных кораблях, годами стоявших в базах.
Поскольку Севастополь и Крым на всех исследуемых нами этапов привлекал особое внимание организаторов этого псевдореволюционного процесса, я позволю в развитие своей версии дать некоторые пояснения.

Для начала я обратился к американским первоисточникам, чтобы сразу отсечь всякие подозрения в какой-либо «натяжке» по высказанной мной версии.

Американский разведчик и журналист в журнале «Нэйшнл Джиографик» опубликовал статью, которой мы узнаем подробности об американской Специальной Миссии лета 1917 года, в которой в качестве корреспондента и офицера разведки принимал участие сам автор. Статья сопровождалась множеством фотографий, в известной степени документировавших действия Специальной Миссии. В той же статье Стэнли Вошборн утверждал, что в Петрограде летом 1917 года «работали» тысячи иностранных агентов, разумеется, помимо американских, которых по признанию автора тоже было немало.

В июне 1917 года в Россию из Америки прибыла, так называемая «Специальная Миссия». Ее специфика прослеживается из отчетов разведуправления армии США. «Специальная Миссия» въехала в Россию через Владивосток. Весьма символичным был факт, что Керенский предоставил в ее распоряжение бывший царский поезд, именно тот, в котором Николай Второй подписал свое отречение от престола. Начало ознакомительного маршрута согласовывалось на самом высоком уровне, как бы забывая о том, что сам Транссиб уже представлял секретный стратегический объект. Специальная американская миссия проследовала до Питера, где имела встречи с Керенским, министрами его правительства, лидерами Государственной думы, включая и лидеров большевиков, о чем наша историческая наука советского периода скромно умалчивает, но что явствует из фотографий Стэнли Вошборна. Представители этой миссии побывали в Москве и, что для нас особенно важно, в Севастополе.

По самым примитивным подсчетам, не менее 10 дней заняла дорога из Владивостока в Питер, не менее 10 дней из Питера во Владивосток, не менее двух недель комиссия пробыла в столице России. Накануне рейда «Специальной Миссии», прибывший из Америки Лев Троцкий, имевший официальный паспорт гражданина США, со своими нью-йоркскими «соратниками-журналистами», которых мы уже перечисляли, предпринимают в Питере – июльскую попытку вооруженного государственного переворота.

В этой связи имеет смысл внимательно присмотреться к членам «Специальной Миссии» США в России.

Официальный руководитель миссии – бывший Госсекретарь США Элияху Рут, американский еврей, юрист, дипломат и государственный деятель США, государственный секретарь в администрации президента Теодора Рузвельта и счастливый обладатель Нобелевской премии 1912 года. Читаем, что о нем написано во всемирно известном издании «Вики» относительно специальной миссии Элияху Рута: «…В июле 1917 года, в возрасте 72 лет, был послан в Россию президентом Вильсоном, чтобы организовать кооперацию США с новым революционным правительством». Нас уже давно приучили к тому, что если речь идет о «кооперации с другой страной», то США всегда подразумевают «кооперацию на своих условиях» и исключительно и в свою пользу. Элияху Рут позже выпустил книгу под названием: «США и война, миссия в Россию, политические цели».

Так, в состав миссии входил Джеймс Дункан – лидер профсоюзов, о котором Вики говорит, что «…в июне 1917 года президент Вильсон назначил Дункана «Чрезвычайным Посланником в Россию». Не следует воспринимать это утверждение буквально. Дело в том, что не только миссия была «Специальной», но и каждый ее участник был наделен рангом «Чрезвычайного Посланника», то есть, каждый имел неограниченные полномочия по своей сфере деятельности. Так, в Миссию входил журналист и политик Чарльз Эдвард Рассел. Вики говорит в статье о Расселе, что «…отчет Миссии, в частности, рекомендовал, чтобы Комитет публичной информации Джорджа Криля развернул активную провоенную пропаганду в России. Джорж Криль был натурализовавшимся американским евреем, возглавлявшим Комитет Публичной информации, созданный специально с целью вовлечения Америки в мировую войну». Чарльз Рассел персонально лоббировал президента Вильсона, чтобы в целях воздействия на русскую публику использовать новое тогда средство – кинематографию. Комитет Публичной Информации тогда быстро отснял пропагандистские фильмы и распределил их через свою сеть в России. Сам Рассел снялся в одном из таких фильмов 1917 года под названием «Падение Романовых».

Еврейское лобби в администрации США проводило ставшую уже традиционной политику: первые, самые напряженные годы мировой войны, американцы отсиживались за океаном, зарабатывая миллиарды долларов на крови воюющих сторон и, наконец, решившись возглавить лагерь потенциальных победителей, вдруг стали резко агитировать «за войну» тех, кто этой войной успел пресытиться, что называется, «по самое не могу».

Так, следующий Чрезвычайный Посланник был нью-йоркский банкир Самуил Бертрон. По всем признакам, он являлся полномочным представителем американского олигарха и отъявленного русофоба Якова Шиффа. К описываемому моменту финансовые агенты этого банкирского дома уже предоставили Троцкому пароход с оружием и боеприпасами и 20 миллионов долларов наличностью с правом неограниченного кредита на «текущие расходы» в России. Тому имеются многочисленные подтверждения, прежде всего, в американских источниках.

Следующий Чрезвычайный Посланник в революционную Россию – бывший военный министр США и действующий Начальник Генерального штаба – генерал Хью Скотт.

Была еще одна загадочная личность в составе миссии – очень богатый человек и ученый – «арабист» Чарльз Крейн. Официально Крейн был включен в состав миссии, как «специалист по России и Ближнему Востоку». Еще в апреле по инициативе Крейна в США были приглашены для чтения лекций Максим Ковалевский и Павел Милюков – лидеры масонов России. В тематике лекций, прочитанных в США этими уважаемыми профессорами, доминировали национальные (читай, еврейские. – Б.Н.) проблемы в «революционной» России. Выбор «лекторов» становится понятным, когда перед нами лежат фотографии Максима Ковалевского и Парвуса-Гельфанда, – невольно возникает вопрос – не братья ли они?

Приятным сюрпризом является и то, что Максим Ковалевский номинировался на получение Нобелевской премии одним списком с Элияху Рутом. Другим «русским» профессором, приглашенным читать лекции в США, был небезызвестный нам профессор Павел Милюков. Для упрощения анализа ситуации Вики доверительно сообщает нам, что «русский» род Милюковых происходит от бухарского еврея Симена Мелика (Мелюка?). По ходу дела, вспоминаются репортажи журналиста-международника Сейфуль-Мулюкова. Видимо, его прямые предки слегка подзадержались в Бухаре, и потому остались в России.

Специальную миссию, как водится, сопровождало много офицеров-разведчиков под видом обсуживающего персонала.

Для начала рассмотрим общее фото членов миссии справа налево: Майор Стэнли Вошборн – автор статьи, ассистент-секретарь миссии, Базиль (Василий) Майлз – секретарь-переводчик, лейтенант Элвис Бернхард – помощник адмирала Гленнона, хирург Холтон, Моран и бригадный генерал Гудсон (остался в Петрограде военным атташе американского посольства. Замешан в «Заговоре послов» и впоследствии написал мемуары о службе в России). Затем стоит бригадный генерал Р. Мич – помощник начальника Генерального штаба генерала Скотта, барон Де Рамсей – военный атташе (прикрепленный) при российском министерстве иностранных дел, Ф. Смит – секретарь и американский консул в Тифлисе, подполковник T. Мотт.

Начальники сидят справа налево: Чарльз Рассел (политик), Samuel R. Bertron (банкир), John R. Mott (глава американской молодежи), Rear Admiral James H. Glennon R. Fransis (посол США в России, выгнанный в сентябре 1918 года за участие в «Заговоре послов» – мятеж в Ярославле, убийство Мирбаха, покушение на Ленина и попытка государственного переворота в пользу Троцкого), Elihu Root – Глава миссии, Hugh L. Scott – начальник Генерального штаба США, James Duncan (профсоюзный босс), Charles R. Crane (очень богатый «Арабист»), Cyrus H. McCormick (неизвестный).

Отдельные фамилии и имена указаны без перевода, чтобы не тиражировать старые и не добавлять новые ошибки в этот эпохальный список…
На фото, где в вагоне бывшего поезда Императора, перед объективом фотоаппарата расположился обслуживающий персонал миссии. Сидят слева направо: у стола, за которым последний русский Император подписал отречение от престола – бригадный генерал…

Если я еще несколько сомневался, определяя его национальность, вглядываясь в изображение на общей фотографии, то, взглянув на фотографию на обложке книги, а без колебаний перевел его фамилию – «Жидсон». Рядом, на столике сидит военный корреспондент, он же – военный разведчик, написавший заинтересовавшую нас статью, майор Стэнли Вошборн. Затем, на диванчике: майор Паркер и майор Кёрс – американские военные специалисты по России; стоит в дверном проеме подполковник Бентли Мотт и капитан Риггс сидит справа – такие же специалисты американской разведки по России.

А вот и главная по информативности фотография.

То, что с американцами сфотографировался М. Терещенко, так это по должности он был обязан их курировать, возглавляя в те дни МИД. А чем же им так приглянулся заморским гостям скромный, симпатичный генерал Брусилов? Почему выделили его среди остальных 12 министров правительства Керенского, тем более что Брусилов и министром даже не был. Читаем пояснение к фотографии на американском сайте: «Родная сестра жены Брусилова была американка. Mrs Charles Johnston – жена известного нью-йоркского русского писателя, Таким образом, выясняется, что генерал Брусилов был совсем не чужой для американских евреев, а именно они и сформировали, как «специалисты по России» на 75% Специальную Миссию. Если бы Троцкий позволил так же свободно, как американцы, фотографировать персонал своего личного бронепоезда, на котором он в самом скором времени станет колесить по многочисленным фронтам гражданской войны, то эти бы фотографии могли бы стать еще одним документальным подтверждением кровного и идейного родства евреев американских и евреев российских в их неистребимом желании разрушить российскую государственность.

На всей этой колоритной компании «Чрезвычайных Посланников» я задержал ваше внимание только для того, чтобы на их фоне более рельефно выделить Чрезвычайного Посланника адмирала Джеймса Гленнона, проявившего повышенный интерес к Черноморскому флоту, побывавшего в Севастополе, и вольно или невольно, причастного к судьбе Александра Колчака. Многие источники представляли этого адмирала, как главу самостоятельной военно-морской миссии США в России, но при этом следует учесть, что все основные члены миссии были, как и он, наделены правами «Чрезвычайных Посланников».

Теперь же, мы можем убедиться, что его «скромная роль» была лишь частью коварного плана США, призванного уточнить и затем окончательно дестабилизировать обстановку на флотах «революционной» России. Мы уже говорили о том, что адмирал Гленнон со своей свитой появился в Севастополе, прежде всего, для того, чтобы констатировать факт неспособности флота и армии России захватить проливную зону Черноморских проливов. Такой вывод, несколько опечалил американского адмирала, потому как он рассчитывал, что русский флот, воздействуя своей артиллерией, а возможно и десантом со стороны Черного моря по району противной зоны, окажет существенную помощь флоту и армии союзников, блокировавшему район проливов со стороны Эгейского моря и армии, наступавшей с Солоникского плацдарма. В качестве единственного приза за свое участие в «миссии», Гленнон рассчитывал усилить штаб союзной группы кораблей в Средиземном море специалистом в области минной войны и автором плана по захвату проливной зоны – адмиралом Колчаком.

Уже получив предварительное согласие адмирала Колчака убыть вместе с ним в Петроград, Гленнон безнадежно агитировал русских матросов «за войну». Не будучи твердо уверен в правильности перевода, привожу оригинальный текст, публикуемый Вики:
«At the risk of his life, Glennon persuaded mutinous Russian sailors who had taken over Rassian ships-of-war in the waters of Sevastopol, to restore command to their officers».

«С риском для жизни, адмирал Гленнон убеждал революционных моряков, захвативших власть на боевых кораблях в Севастополе, передать командование своим офицерам».

То есть, в Севастополе, Гленнон стал свидетелем тех результатов, к которым привела щедро проплаченная американскими банкирами революционная пропаганда, и попытался, пользуясь своими полномочиями, хоть как-то сдержать этот выходящий из-под контроля процесс. Не станем анализировать на тот предмет, по какому из вариантов действовал в этой ситуации Гленнон, но на масонского функционера ни своими действиями, ни солидной внешностью он не походил…
Будем считать, что волею случая адмирал Гленнон, как член Специальной Миссии Элияху Рута, вдруг оказался в Севастополе. И так же случайно в его поезде прибудет в Петроград адмирал Колчак. Не слишком ли много случайностей? Для нас важен факт замены строптивого и волевого адмирала Колчака, на менее талантливого, но более управляемого Александра Немитца.

Остается подвести некий промежуточный итог: назначение Александра Васильевича Немитца командующим Черноморским флотом состоялось приказом военного министра Временного правительства А.Ф Керенского, совмещавшего эту должность с постом верховного руководителя масонов России, при активном содействии члена масонского Верховного Совета, ложи «Великого Востока Франции», «Астрея», а «в миру» – Морского министра адмирала Дмитрия Вердеревского; и активного функционера Военной ложи, Военного министра генерал-майора Александра Верховского.

Вернемся к событиям в Севастополе, накануне убытия из него Колчака.

Вечером 7 июня 1917 года делегация Севастопольского совета явилась к командующему флотом, и ее глава потребовал от Александра Колчака передачи секретных документов и оставления поста командующего. Военный министр Керенский в тот же день «…с целью спасения командующего флотом от расправы со стороны радикально настроенных матросов», послал Колчаку грозную телеграмму с требованием немедленно подчиниться законной власти. Колчаку и начальнику штаба капитану 1 ранга Смирнову «…допустившим явный бунт, немедленно выехать в Петроград для личного доклада. Временное командование Черноморским флотом принять адмиралу Лукину».

В присутствии специально созданной для контроля деятельности командующего флотом комиссии из десяти человек, Колчак сдал командование Черноморским флотом начальнику 2-й бригады линейных кораблей (старых броненосцев. – Б.Н.) контр-адмиралу В.К. Лукину, и в ночь на 8 июня с капитаном 1 ранга М.И. Смирновым выехал в Петроград в вагоне американской военно-морской миссии контр-адмирала Д. Гленнона, как уже говорилось, днем раньше прибывшего в Севастополь для «обмена опытом».
После доклада военному министру Временного правительства эсеру Керенскому о развитии событий на флоте и в Севастополе, Морской министр адмирал Дмитрий Вердеревкий, в известной мере сочувствуя Александру Васильевичу, что называется, от греха подальше, направил адмирала Колчака в командировку в США, якобы для того, чтобы поделиться с союзниками опытом борьбы с минной опасностью на морских и океанских театрах… Скорее всего, легенда для будущей командировки в США была заранее оговорена с адмиралом Гленноном при совместном следовании из Севастополя в Петроград. В США Александр Колчак пробыл до середины ноября 1917 года. Привыкший «схватывать» обстановку, что называется «на лету», и действовать решительно, Александр Васильевич, решил, что повлиять на разраставшийся российский бардак, можно взять под контроль, расставив своих доверенных лиц в приграничных областях.
Так, адмирал Пилкин очутился в Прибалтике, капитан 1 ранга граф Келлер – в Румынии… Оставались надежные, преданные адмиралу соратники в Гельсингфорсе и Севастополе. Кстати, с их помощью была эвакуирована на Запад семья адмирала. Была надежда на адмирала князя Трубецкого, но тот в последний момент отказался участвовать, по его убеждению, в безнадежной борьбе. И это был его, княжеский выбор…
И эти действия Колчака не следует считать авантюрой: на должностях военно-морских агентов в ведущих государствах оставались преданные ему офицеры, служившие под его началом в Морском Генеральном штабе. Не все же оказались такими «ужами» как Александр Немитц-Биберштейн…
С целью активизировать и сориентировать действия этой категории офицеров Генерального штаба, свой путь в США Александр Васильевич начал с посещения Англии, где он провел несколько встреч и совещаний с узким кругом своих сторонников. Этот факт свидетельствует о том, что, отправляясь в США, Александр Колчак, как опытный шахматист, просчитывал свои дальнейшие ходы-действия по спасению? России. Об этом процессе я подробно написал в книге «Последние рыцари Российской Империи», выпущенной издательством Леонида Кручинина в Севастополе в 2012 году.

Дальнейшая судьба бывшего командующего Черноморского флота общеизвестна. Единственно, на чем не акцентировалось внимание, это то, что под лед Ангары адмирала Колчака отправили все те же марионетки-эсеры, руководимые все теми же кукловодами-масонами.

В 2002 году под редакцией адмирала Комоедова был издан исторический очерк «Черноморский флот в истории Отечества». Книга в 460 страниц вышла тиражом в 5000 экземпляров. Когда читаешь главу восьмую, озаглавленную «Великий перелом», то возникает странное ощущение, что авторы этой книги исходили из тех установок и пользовались только той информацией, что давалась им в академии Ленина до 1986 года. Но, даже механически воспользовавшись теми штампами, что кочевали из одного издания в другое в течение последних 90 лет, составители этой книги только подтвердили мою версию о масонском следе в интриге против адмирала Колчака.

На странице 151 читаем: «Стремясь предотвратить новый взрыв революционного движения, 18 июля 1917 года Военный министр Временного правительства во главе Черноморского флота поставил под брейд-вымпелом Минной бригады Черного моря 38-летнего капитана 1 ранга А.В. Немитца, произведя его в тот же день в контр-адмиралы. Начальником штаба флота был назначен контр-адмирал Саблин, возвратившийся с Балтики, куда изгнал его осенью 1916 года Колчак. Назначением Немитца Временное правительство надеялось не допустить того «открытого бунта», в результате которого был смещен Колчак. Терпимо относившийся к демократическим преобразованиям на флоте, признанный судовыми комитетами кораблей, молодой командующий усердно поддерживал и боевую подготовку, неоднократно совершая выходы на разных кораблях, в том числе на миноносцах...».
С назначением А.В. Немитца командующим флотом пост Генерального комиссара Временного правительства на флоте занял член ЦК левых эсеров Фондаминский, сменив на этой должности меньшевика Борисова, ставшего его заместителем. По анализу деятельности масонских лож накануне и в процессе февральской буржуазной революции и октябрьского, большевистского переворота в России, я убедился в том, что при назначении Александра Немитца-Биберштейна на должность командующего Черноморским флотом, ему отводилась особая роль в Севастополе и Новороссийском крае. Причем, в группе масонских функционеров, внедренных в этот регион масоном и эсером Александром Керенским, кроме Немитца активно действовал еще один ставленник Александра Федоровича – масон и эсер Фондаментский-Бунаков, назначенный Временным правительством комиссаром Черноморского флота.
Как мы увидим позже, действуя по плану масонского центра, Немитц, в силу своих возможностей, выполнял указания Керенского, а после захвата власти большевиками, бегства Керенского из столицы, и крайнего обострения ситуации в Севастополе и на Черноморском флоте в декабре 1917 года, Александр Васильевич, видимо, действуя по резервному плану, и ориентируясь на ту роль, что отводилась ему масонами в Северо-западном Причерноморье, решительно переместился в Одессу. Причем, это было не бегство командующего флотом со своего поста, как это представляется на первый взгляд, а вполне осознанные действия масонского функционера, действовавшего по резервному плану.

Для того, чтобы дать объективную оценку действий Александра Немитца в 1917 году, нам придется вернуться к началу ХХ века, и проследить участие Александра Васильевича Немитца в скандальной истории в Константинополе в 1902 году, и событиям в Севастополе в 1906 году.

В более ранних исследованиях мне пришлось трижды обращаться к личности Александра Васильевича Немитца. Так, я обратил внимание на повышенную общественно-политическую активность мичмана Немитца в период его службы на канонерской лодке «Донец» в 1902 году, когда он вышел на контакт с представителями кайзеровской военной разведки в Стамбуле, затем – в ходе судебного процесса над организаторами бунта на черноморском транспорте «Прут» в 1906 году, и в очередной раз – в ходе событий 1917 года на Черноморском флоте. Важен тот факт, что сам Александр Васильевич, комментируя в своих воспоминаниях эти периоды своей службы и жизни, неоднократно ссылался на «влиятельных» друзей, которые поддерживали и направляли его деятельность в эти периоды. Я уверен, появление на страницах воспоминаний этих более чем «прозрачных» намеков стало следствием более чем преклонного возраста Александра Васильевича, когда автор, слегка увлекаясь, утрачивал чувства привычной осторожности и страха за возможные последствия от упоминаний таких деталей в своей биографии. Масонский след в личной и служебной деятельности Александра Немитца определенно прослеживался весь период его службы на флоте, включая период революций и гражданской войны, и служил своеобразным «оберегом» в послереволюционный период, когда бывших офицеров, и тем более – адмиралов старого флота, действуя по классовому принципу, «зачищали» очень основательно.
Обо всем этом я упоминал в своих книгах «Севастополь, год 1905» и «Последние рыцари Российской Империи». Из воспоминаний Александра Васильевича Немитца и по анализу доступных исследователю документов, я пришел к выводу, что к активной общественно-политической деятельности Александр Васильевич неоднократно привлекался и управлялся теми «…влиятельными друзьями-масонами», о которых упоминал он в своих мемуарах. Теперь же, в очередной раз, обращаясь к биографии Александра Васильевича, я обнаружил факты, о которых он не упоминал ни в одном из многочисленных вариантов своего послужного списка. Так, не указывал Александр Васильевич того, что муж его сестры Софьи – инженер-капитан 2 ранга Берг погиб в Севастополе от рук «революционных» матросов в декабре 1917 года. При этом можно учесть, что об этом прискорбном для его семьи факте, Немитц не желал упоминать, прежде всего, потому, как жестокая резня офицеров произошла сразу же после его поспешного отъезда (бегства?) из Севастополя, когда во главе флота и Севастопольского гарнизона не оставалось руководителя, способного удержать, матросскую «братву» от жесточайшего бандитского беспредела.

Многократно переписывая и дополняя биографию для «личного» дела, Александр Васильевич Немитц был обязан указать, что его младший брат Аполлон Васильевич, рожденный в 1883 году, был женат на гражданке Швейцарии; что он вместе с женой и двумя малолетними детьми покинул Россию в 1919 году, и впоследствии проживал в Швейцарии.

Между тем, о существовании у него брата Александр Васильевич не упоминал ни в одном из вариантов биографии, начиная с 1922 года. Но и этот факт, как-то можно было объяснить той обстановкой, что сложилась в послереволюционной России, когда наличие родственников за рубежом, «отъехавших» в период гражданской войны, грозило массой проблем… Но уже тот факт, что Немитц ни разу не назвал учебное заведение, в котором он обучался до поступления в Морской корпус, выглядело очень странно и должно было с самого начала привлечь внимание не только чекистов, но и исследователей, желавших выяснить истоки тех или иных его действий или поступков. Особенно, если учесть, что о «чести» учиться в одесской Ришельевской гимназии за редким исключением не упускали случая напомнить ее выпускники. Даже с учетом того, что Александр Немитц учился в этой гимназии пять лет – до поступления в Морское училище, это не должно было стать причиной, замалчивая им факта обучения в этом учебном заведении. Дело в том, что во все времена при написании биографий военнослужащими, существовали и, кстати, по сей день существуют специальные «памятки» с пунктами-требованиями, которые требовалось выполнить при написания биографий на стандартных бланках. И среди этих пунктов под графой «общее-гражданское и специальное-военное» – в обязательном порядке указывался город и полное название учебного заведения. Если кандидат получил домашнее образование, то даже в этом случае указывалось учебное заведение, в котором от него были приняты экзамены за период обучения, с обязательной выдачей соответствующего официального свидетельства, что позволяло допустить кандидата к экзаменам для поступления в тот же Морской корпус. Для сравнения можно привести с десяток послужных списков, офицеров флота, поступавших в Морской корпус на тех же основания, где четко прослеживалось – в каком учебном заведении они получали общее начальное образование. Кстати, адмирал Лев Владимирский, при поступлении в ВМУ им Фрунзе в анкете указал, что в Ташкентский университет, в котором он отучился три семестра, он поступал со справкой о «домашнем» образовании, по уровню соответствовавшему общему среднему образованию тех лет. Тот же Петр Шмидт указал, что к «испытаниям» при поступлении в Морское училище он был допущен со свидетельством об окончании пяти классов в Первой гимназии города Бердянска.
В свое время, давая анализ революционному процессу в России, В. И. Ленин истоки его усматривал в декабристском движении, а дальше уже уточнял, кто кого «разбудил», кто кого и куда позвал, и к чему все это привело. Я уверен, что обращаясь к этой проблеме, вождь мирового пролетариата, сознательно не стал доводить до широких масс, вовлекаемых в революционный процесс, истоки появления тех же декабристов, чтобы не возбуждать интереса к масонским структурам, породившим тех же «декабристов»… Но, коль мы, вольно, или не вольно, задели эту тему, то стоит дать некоторые пояснения.
Не станем углубляться в историю российской масонщины ХVIII века, ограничимся началом ХIХ, и в качестве ближайшего к Крыму источника этой заразы рассмотрим Одессу…

Мои читатели старшего возраста застали период, когда группы, специально отобранных, и прошедших тесты на «профпригодность» выпускников московских вузов, в соответствии с планами «гайдаровских» реформ, направлялись для прохождения специальных «менеджерских» курсов при ведущих американских вузах. Тогда же, для преподавателей общественных дисциплин вузов и учителей средних школ на средства «фонда» Сороса организовывались курсы «переподготовки», и за средства того же фонда направлялись на учебные сборы, проводимые «проповедниками» смутного, но точно не православного направления, пятые-шестые классы средних школ Москвы, Петербурга, Нижнего Новгорода… «Заботливые» и «чадолюбивые» американские «дяди» на всех доступных уровнях пытались привить молодому поколению российских школьников и студентов «новый образ мышления», соответствующий европейским, – читай масонским ценностям… По тому, что мы наблюдаем сейчас, – в известной мере им это удалось. Недавно, на фоне истерии, связанной с коронавирусом в Европе и Америке, вдруг выяснилось, что в американских и европейских вузах обучаются сотни российских студентов, попавших туда по «особым» льготным каналам, которые не имеют ничего общего с так называемым «обменом» студентами по системе межвузовских соглашений. Здесь принцип был совсем иной: учеба и проживание этих юных «дарований» оплачивалась, опять-таки, какими-то мутными фондами, за не совсем понятные «заслуги» их родителей. Вот только медицинская страховка, этой схемой не предусматривалась… Вот, слегка и «трухнули» эти ребята, девчата и особенно – их родители…
Да, и выяснилось это только потому, как эвакуации в Россию из городов Европы и США, охваченных эпидемией, поначалу подлежали только граждане, оказавшиеся в США с началом той эпидемии, а не раньше… Как выяснились, основания для опасений за жизни и здоровье этих ребят были не напрасны…
Как быстро мы забыли о том, что основными носителями идей французской революции стали молодые люди из самых знатных и богатых русских семей, получивших образование во Франции, и о том, что молодежи, получившей в те же годы образование в Англии и Германии, были привиты консервативные взгляды на преимущества монархического управления государствами.

Но и это не стало залогом того, что эти молодые люди, прониклись любовью к России: в лучшем случае, они стали носителями английской или немецкой традиции в нашей культуре, или в управлении государственными структурами. Ярчайшим примером этого явления был граф Воронцов. Так и тот, в ходе пребывания в Париже после завершения войн с Наполеоном, успел напитаться духом французской «масонщины». И это при его воспитании, уме и разнообразным талантах… Так, стоит ли надеяться на то, что нынешним юным представителям не самых бедных и влиятельных семей в процессе обучения в вузах Америки и Европы привьют чувства любви и уважения к современной России?

Так что же, остается благодарить те вспышки короно вирусной инфекции в ведущих странах Европы и в США, которые в части касающейся, высветили внутренние вывихи и гримасы в воспитании и образовании наших детей, в том числе, и во время ранее практиковавшегося на Западе «дистанционного» обучения.

Так, стоит ли надеяться на то, что юным представителям не самых бедных и влиятельных семей России, в вузах Америки и Европы привьют чувства любви и уважения к современной России? Наверное, остается благодарить те вспышки коронавирусной инфекции в ведущих странах Европы и в США, которые в части касающейся, высветили внутренние вывихи и гримасы в воспитании и образовании наших детей.
Для тех родителей, что умудрились «пристроить» своих чад, чуть ли не на «халяву», в европейские вузы, не составило большого труда поставить, что называется – «на уши» все правоохранительные структуры, а главное, «правозащитников» прозападной ориентации для того, чтобы вывести этих студентов и школьников в Россию. Стоило бы проанализировать социальное и национальное происхождение этих студентов… И имело бы смысл, хотя бы теперь взять эту ситуацию под контроль. При этом, следует обратить особое внимание, на те средние учебные заведения, в которых эти «счастливчики» обучались в России перед тем, как продолжить учебу в особой группе вузов Америки и Англии.

Неплохо бы теперь, когда «высветилась» эта межвузовская и межшкольная «кооперация», выяснить ее фактическое происхождение и истоки финансирования. Щадя родительские чувства, а более того, не желая приключений на свою задницу, я не стану называть конкретных участников процесса, но уже только тот факт, что они «нашлись» даже в Севастополе, находящимся под жесточайшими санкциями западных государств, несложно себе представить число студентов и школьников, из столичных городов России, «вписавшихся» в эту схему. Пустив, на самотек этот процесс, не стоит удивляться росту числа так называемых «спящих» агентов западных специальных служб, получивших основательное образование за рубежом…

Однако в очередной раз вернемся к проблемам Севастополя и флота. С Ришельевской гимназией бывшего командующего флотом Александра Немитца связывало и то, что его младший брат – Аполлон обучался в этом учебном заведении с 1893 по 1899 годы. Женой Александра Васильевича стала сводная сестра известного художника Врубеля, так же несколько лет учившегося в Ришельевской гимназии

Стоит ли при этом удивляться, что Александр Васильевич Немитц, несмотря на то, что в гимназии он отучился только пять лет, но тот образ мышления и заряд духа, привитый ему преподавателями, слишком явственно прослеживался на протяжении всей его сознательной жизни и особенно, службы? Видимо, сама атмосфера этого учебного заведения немало способствовала тому, что по своей восприимчивой, предприимчивой и авантюрной натуре Александр Немитц заявил о себе с первых лет службы на Черноморском флоте. Накануне первой мировой войны более основательно «отметился» в деятельности Генерального Морского штаба, а затем вошел в «десятку» фигурантов, повлиявших на развитие событий в Севастополе и на Черноморском флоте в период революции и гражданской войны.

Несколько отвлекшись на роль Александра Немитца в истории флота и Севастополя, возвращаемся к планомерному исследованию событий на флоте и в Крыму в 1917 году.

 
События в Крыму и Севастополе после большевистского переворота в столице

25 октября 1917 года было созвано собрание представителей общественных и революционных организаций Крыма для обсуждения последних событий в Петрограде. Единогласно была принята резолюцию: «Собрание осуждает попытку насильственного захвата власти со стороны большевиков Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Попытка эта является преступной авантюрой, могущей затормозить своевременный созыв Учредительного собрания. Собрание избрало Губернский революционный комитет. 29 октября он был переименован в «Губернский комитет спасения родины и революции».

В целом же октябрьские события в Петрограде сколько-нибудь заметной реакции в Крыму не вызвали. Губернский комиссар, назначенный в свое время временным правительством, 24 ноября телеграфировал в адрес министра внутренних дел: «В губернии порядок не нарушался. Законные власти на местах. Выборы в Учредительное собрание состоялись».

Политика меньшевиков вращалась вокруг основного тезиса, сформулированного П.И. Новицким следующим образом: «В то время, как наша страна доросла только до демократического строя, делается попытка устроить у нас социализм… Мы должны разоблачать большевизм и его авантюристскую и гибельную для пролетариата тактику…».
Через несколько дней, в ответ на события в столице, воплем отчаяния прозвучала статья П.И. Новицкого в газете «Прибой».

«…Не видно осознания трагической ответственности за поступки…
…Конца не видно гражданской войне, самой нелепой и самой гнусной из войн, так как питает ее разъяренная стихия анархии и темноты…
…Должны ли мы принять в ней деятельное участие, чтобы ускорить ее завершение?

…Нет, в братоубийственной бойне, в войне против революционной демократии, в момент смертельной опасности для страны мы не можем, не должны участвовать!
…Мы должны объявить войну гражданской войне…».

Усматривая начало Гражданской войны уже в ноябре, лидер социал-демократов Крыма выделяет три характернейшие, по его мнению, черты:

1) это война всех против всех (речь уже не о двух лагерях), поддерживаемая идеологическим тупоумием, исчезновением чувства ответственности за страну и базируется на всевозможных негативных комплексах и инстинктах;
2) это совокупность центробежных сил, стремящихся поделить «достояние народа» России, отдельные области и народы уже откладываются, объявляют свою независимость, образуют свои государства;
3) это развязывание вождями, пусть и бессознательно, самых зверских побуждений черни…».
Можно смело подписаться под каждой фразой этой статьи.

Теперь вернемся в Севастополь начала ноября 1917 года.

6-10 ноября в крайне наэлектризованной обстановке проходил 1-й Общечерноморский съезд, где большевики вместе с левыми украинскими эсерами диктовали всем остальным свои условия. Основная тема – полемика о гражданской войне. Большевик Н.А. Пожаров и лидер украинских эсеров К.П. Величко настойчиво доказывали органическую связь между революциями и гражданскими войнами. Правый эсер С. Риш аргументировано доказывал, что гражданские войны губили начинания революций. В конце концов, меньшевики и правые эсеры съезд покинули. В русле установок, предложенных большевиками на развязывание гражданской войны, и принимая во внимание просьбу рабочих Ростова-на-Дону помочь им в борьбе с казаками Каледина, съезд постановил отправить на Дон отряд матросов. Вооруженные отряды было решено послать также в Киев и на Кубань. Для крымских большевиков в этом решении был свой особый резон: они получили право на формирование вооруженных отрядов, возможность проверить их в практических боевых действиях с перспективой дальнейшего использования их в Крыму.

Съезд одобрил украинизацию флота при условии санкции на то Всероссийского Учредительного собрания, хотя для всех присутствующих было очевидно, что процесс этот шел спонтанно без всяких санкций. Как было уже в ту пору заведено, съезд направил приветствия всем флотам и армиям революционной России, Владимиру Ленину и Совету Народных комиссаров с клятвенным обещанием поддержки Черноморским флотом, а также принял резолюцию «О текущем моменте», предложенную Юрием Гавеном: «…Черноморский флот считает вновь избранный съездом Советов ЦИК единственным источником власти… Съезд призывает всех матросов, солдат, рабочих и крестьян сплотиться вокруг своих Советов и поддерживать их в борьбе с контрреволюцией».

После Октябрьского переворота в Петрограде события в Тавриде и Севастополе развивались стремительно и угрожающе. В Севастополе власть присвоил себе Совет военных и рабочих депутатов. В новый президиум Совета от большевиков вошли Надежда Островская и Юрий Гавен; от эсеров И. Бунаков (Фондаминский), от меньшевиков – Н. Канторович, и Н. Борисов.

Для начала стоит обратить внимание на национальность членов президиума, и учесть те национальные черты, что особенно ярко проявятся в их дальнейшей деятельности…

На личности Фондаминского и его роли в общественных процессах, происходивших на флоте и Севастополе, мы уже вкратце останавливались.

Ян Эрнестович Дауман, он же – Юрий Гавен.

Личность Юрия Гавена заслуживает особого внимания, по жестокости, проявленной в акциях террора, он не уступал Розалии Залкинд (Землячке), Белла Куну и Надежде Островской. Основные сведения о нем – в Приложении [4].

По предложению Надежды Островской [8] в столицу послана телеграмма Второму Всероссийскому съезду советов с приветствием победы революции, а командующий флотом Александр Немитц с готовностью признал высшей административной властью на флоте и в главной базе Центрофлот. Борьба на флоте и в Севастополе только разгоралась. Под давлением Морской генеральной рады, представляющей Центральную раду Украины, Первый Общечерноморский съезд передал вопрос о так называемой «украинизации» флота на рассмотрение Учредительному собранию. Центральная рада вела активную борьбу со структурами Советской власти, зарождавшимися на Украине, приютив бежавших на юг офицеров, поддерживала офицерские отряды, направлявшиеся к Каледину с Румынского фронта, и одновременно вступила в тайные переговоры с Антантой и с Германией, рассчитывая на поддержку в борьбе за независимость от российского центра, какую бы власть он не представлял.

Сместив на посту Верховного комиссара Черноморского флота эсера Илью Фондаминского, назначенного Временным правительством и теперь убывшего в Петроград в качестве делегата от флота в Учредительноесобрание, съезд назначил на его место матроса-большевика В.В. Роменца [9].

 Командующий Черноморским флотом контр-адмирал А.В. Немитц, оставаясь в оперативном подчинении командования Румынским фронтом и выполняя директивы генерала Щербачева, пытался протестовать против решения съезда о формировании отрядов моряков для экспедиции на Дон, особенно против посылки отряда судов с десантом в Таганрог, однако его протесты Советом игнорировались. Севастопольский совет после ожесточенной полемики, благодаря альянсу большевиков с украинскими эсерами, поддержал необходимость направления отрядов моряков на Дон и в Киев. Украинские эсеры любыми средствами стремились поддержать Центральную Раду, а проблемы Дона их волновали меньше всего.

В результате принятых решений на помощь восставшим рабочим Ростова и Таганрога из Севастополя отплыла флотилия с десантом, и отправился эшелон с матросами в количестве 2500 человек во главе с анархистом А.В. Мокроусовым. Во главе матросских рот добровольно-принудительно были поставлены четыре флотских офицера. Отряд численностью в 700 человек отправился в Киев.

Значительная часть офицеров флота и гарнизона Севастополя в этой ситуации с тревогой наблюдала за развитием ситуации, но даже такая их позиция агрессивно настроенным Советом была расценена как поддержка Каледина. С 15 ноября в Севастополе начались аресты офицеров матросами.

На фоне нарастающего беспредела в городе и на флоте к власти в совете неудержимо рвались большевики, все громче и угрожающе звучали призывы расправиться с офицерами, буржуями и вообще, с «чистой публикой»… В основе этого нарастающего хаоса все более явно прослеживалась коварная и жестокая направляющая сила, направленная на создание обстановки всеобщего хаоса и беспредела на всей территории теперь уже бывшей Российской Империи.

Командующий флотом контр-адмирал Немитц, не пытаясь принять решительных мер по наведению порядка на флоте и в гарнизоне, и, получив соответствующие указания из «центра», 13 декабря 1917 года покинул свой пост, оповестив флот: «Отбываю по телеграмме Управления Морского министерства в Петроград по делам службы, временно сдаю должность контр-адмиралу Саблину». Кстати, в Петроград контр-адмирал Немитц убыл вместе с председателем Центрофлота матросом Роменцом. На каком этапе разошлись пути Немитца и Роменца не ясно, но в Петроград адмирал не прибыл. Приказом Центрофлота от 16 января он объявлялся находящимся «в безвестной отлучке» и приказом от 30 января 1918 года оповещалось о его «…увольнении от службы и преданию суду за неисполнение приказов Верховной морской коллегии явиться для отчета о делах ЧФ».

Как вывод: контр-адмирал Немитц, отказавшись выполнять приказы Верховной морской коллегии, вступил в прямой конфликт с большевистским командованием, но, учитывая переменчивую ситуацию в Ростове, примкнуть к Каледину не решился... Похоже, что позволив Немитцу «уйти в тень», руководители Военной ложи выводили своего активного функционера из-под удара. В течение нескольких месяцев, скрываясь в Одессе в особняке своей «маменьки», Александр Васильевич Немитц признавался изменником в двух враждующих лагерях. Хотя в той кутерьме первых месяцев 1918 года исчезли, став жертвами большевистско-бандитского беспредела, сотни офицеров гвардии, армии и флота.

Большевики в этот период опробовали бредовый эксперимент с введением по флоту и Морскому ведомству коллегиального руководства, в этой связи новый командующий флотом не назначался, а в управление флотом Черного моря вступил Центральный комитет Черноморского флота. Как следствие, флот, оказавшись фактически без централизованного жесткого руководства, стал орудием в руках безответственных, малообразованных демагогов и политических авантюристов, и наиболее активной части моряков, идущей на поводу очумевшей от «дарованной» свободы беснующейся толпы... В советской исторической литературе этот период вошел под названием «триумфального шествия Советской власти», сопровождавшегося «стихийным движением народных масс».

20 ноября делегаты от земств, городов, советов и профсоюзов Крыма собрались в Симферополе на Губернский съезд представителей городских и земских самоуправлений. Представители партий крайних направлений – большевики и кадеты на съезде демонстративно отсутствовали. На съезде был учрежден орган управления Таврической губернией – Совет Народных Представителей (СНП). СНП формально имел свои вооруженные силы в виде частей, в основном расквартированных вблизи Симферополя, и подчинявшихся Крымскому революционному штабу – он же объединенный, краевой или Штаб Крымских войск. Штаб подразделялся на отделы: политический, снабжения и интендантский, юридический, санитарно-ветеринарный, канцелярию военного директора – Джона Сайдамета. Помощником Сайдамета и начальником политотдела стал полковник Макухин (правильно – Макуха). Любопытен факт, что должность командующего войсками предлагалась генералу П.Н. Врангелю, оказавшемуся в это время в Симферополе, по семейным обстоятельствам. Петр Николаевич, объективно оценил складывающуюся в Крыму обстановку и от предложенной должности отказался.

Бездумная установка Сайдамета на разделение войск СНП по национальному принципу привела в дополнение к украинцам и татарским эскадронцам, к формированию греческого батальона, еврейского отряда, армянской и польской рот. В условиях Крыма такое явление только расшатывало ситуацию и увеличило вероятность вооруженных столкновений.

Врангель вспоминал: «Начальник штаба полковник Макуха произвел на меня впечатление скромного и дельного офицера. Поглощенный всецело технической работой, он видимо был далек от политики. Последняя оказалась окрашенной типичной керенщиной: предлагая опереться на армию, штатский крымский главковерх Сайдамет, так же как его коллега в Петербурге – Крыленко, мыслил иметь армию демократизированную, с соответствующими комитетами и комиссарами. С первых же дней моего свидания с Cайдаметом, я убедился, что нам с ним не по пути, о чем я откровенно ему и сказал, заявив, что при этих условиях, я принять предлагаемую мне должность не могу».

Многим в Крыму казалось, что создание временного крымского правительства утихомирит радикалов, обеспечит единство и авторитет демократических сил, укрепит союз националов и умеренных русских социалистов. Как и следовало ожидать, большевики и левые эсеры СНП не признали, более того, усмотрели в его деятельности угрозу своей гегемонии.

Было очевидно, что последним препятствием на пути в новой Смуте могло бы стать Всероссийское учредительное собрание. Членами Учредительного собрания от Таврической губернии были избраны: С.А. Никонов (ПСР), В.Т. Бакута, И.П. Попов, Н.И. Алясов, С.С. Зак (меньшевик), Д.Г. Головко (ПСР), В.Н. Салтан (украинский эсер), Дж. Сайдамет (крымский татарин).

Членами Учредительного собрания от флота избираются эсер И.И. Бунаков (Фондаминский), принявший активное участие в единственном историческом заседании, и большевичка Н.И. Островская.

Большевики могли быть довольны выборами, особенно на решающих участках – в Севастополе и на флоте. Союз с левыми эсерами и анархистами, исключительная энергия и отсутствие каких-либо парламентских «предрассудков» давали им в сложившейся ситуации, когда на повестку дня выносилось насилие и террор, неплохие шансы на успех. Другой вопрос: как справиться с накатывавшейся снизу стихией, подчинить себе массы?

Я обращаю ваше внимание на деятельности Совета Народных Представителей, особенно на воинских формированиях, находившихся в его распоряжении, так как пройдет немногим больше двух недель, и севастопольские большевики объявят об угрозе завоеваниям революции со стороны СНП и силами матросских отрядов, усиленных артиллерией кораблей, организуют акции массового террора в южнобережных городах и погром в Симферополе.

Что же представляли собой силы потенциальных противников в декабре 1917-го – январе 1918 годов?

Крымский штаб. Кавалерийская бригада из двух полков, две полевые батареи, мусульманский батальон, реорганизованный в полк пехоты. Последний был расквартирован в Симферополе, включал четыре роты – около 700 солдат, а также, в качестве добровольцев учащихся татарской гимназии. Здесь же располагались формирования из офицеров, фактическую численность которых трудно оценить, но очевидно, что они не превышали трех рот неполного состава. В Крым проникли также два куреня украинских гайдамаков.

Севастопольский ВРК. Большая часть судов Черноморского флота с экипажами, крепостная артиллерия севастопольской крепости, сформированные из матросов, солдат гарнизона и рабочих отряды. Превосходство над противником – в 7-8 раз.
 В большинстве исследований, посвященных этому сложному периоду в истории Крыма, указывается, что численность офицерских формирований, подчиненных Крымскому штабу, достигала двух тысяч человек. Цифра эта появилась из весьма приблизительного подсчета числа офицеров, находившихся на тот момент в городах Крыма и в госпиталях Южного берега. Но это вовсе не значит, что все они были охвачены «Ополчением защиты народов Крыма». Тем более, что в результате очередного конфликта «курултаевцев» с русской общественностью Симферополя в начале января, офицеры, изъявившие поначалу желание участвовать в ополчении, большей частью предпочли остаться в стороне. Численность же офицерских формирований, якобы угрожавших «революционным завоеваниям» Севастополя и Черноморского флота, была искусственно завышена в попытке оправдать те зверские меры по наведению «революционного порядка» в городах Крыма матросскими отрядами в январе–феврале 1918 года.

Теперь вернемся к анализу официальных источников информации и к материалам прессы тех дней.

В течение неполных двух недель своего существования Крымский штаб издает один за другим приказы:

1. «…О направлении своих частей в приморские города…». Что, собственно, и вызвало вооруженное столкновение эскадронцев с рабочими на симферопольском вокзале, конфликты в Евпатории и прочее…,
2. «О разоружении евпаторийского гарнизона…». Что резко усилило напряженность в этом городе и в Севастополе,
3. «…О разоружении солдат не крымчан, отправляемых по местам призыва по плану демобилизации…».
4. «О всеобщей мобилизации…». Которая по определению не могла быть «всеобщей» из-за установки на национальный принцип комплектования частей.

26 декабря напряженность между Крымским штабом и Севастопольским ВРК усилилась еще более. ВРК потребовал разоружить служивших в штабе русских офицеров, на что глава правительства Челебиев ответил категорическим отказом.

Не обошлось и без явно авантюрных и провокационных действий со стороны руководства СНП. Так, штаб СНП под руководством полковника Достовалова разрабатывает план захвата Севастопольской крепости. П.Н. Врангель вспоминает: «Хотя предложенный и разработанный полковником Достоваловым план и был всеми присутствующими на совещании (видимо, 6-го или 7-го января 1918 года) военными лицами, в том числе и мною, и начальником штаба Макухой, признан совершенно неосуществимым, тем не менее «военный министр» (Джон Сайдамет), выслушав присутствующих, заявил, что соглашается с полковником Достоваловым, и предложил начальнику штаба отдать немедленно распоряжение для приведения предложенного полковником Достоваловым плана в исполнение».

План, как и предполагал Врангель, оказался нереальным. Но в знак протеста против принятия этого плана из СНП вышли меньшевики. Эсеры, напротив, подобные намерения одобрили. Более того, на своем партийном съезде 5-6 января они высказались за вооруженную борьбу с большевиками.

Для объективной оценки фактической обстановки в Симферополе и в остальных крымских городах во второй половине декабря и в начале января 1918 года стоит обратить внимание на воспоминания жителя Симферополя и непосредственного участника событий – капитана В. Альмендингера.

«Очутившись в Симферополе 18 декабря 1917 года по месту своего происхождения (согласно приказу Штаба Одесского Военного округа), я был зачислен в 33-й пехотный запасной полк, но там никакого особого назначения не получил. В сочельник вечером я отправился в гимназическую церковь на Екатерининской улице. Не доходя церкви меня окликнул поручик Козин, офицер Брестского пехотного полка, который был со мною короткое время в запасном батальоне в Харькове. С того времени я с ним не встречался и был поражен, как он после трех лет в темноте смог узнать меня. Разговорились об общем положении, и он мне сказал: «Завтра утром в собрании Крымского Конного полка будет собрание офицеров. Приходи». По какому случаю и кто собирает офицеров, он не мог мне объяснить.

…Утром 25 декабря, придя в офицерское собрание, в комнате направо от входа я увидел группу офицеров человек в десять (все штаб-офицеры). Зайдя туда, я встретил там знавших меня еще перед войной полковника Харагезяна и полковника Готшалька (оба – офицеры 51-го Литовского полка). Они ничего о собрании не знали, но сказали, что они позваны сюда, но для какой цели – им неизвестно. Было впечатление, что приглашены сюда только штаб-офицеры, и я, будучи штабс-капитаном, решил уходить. Они, однако, настояли, чтобы я остался. Ждали мы часа полтора – никто никого никуда не звал и никто не приходил. Вдруг в дверях появился элегантный, одетый с иголочки, генерального штаба полковник. Представился – полковник Достовалов. Он объяснил, что собрал присутствующих по очень важному делу и, так как эта комната не была удобна для разговоров, предложил пройти с ним на хоры в главном зале, где можно будет спокойно обсуждать. Большой главный зал собрания был занят разными отделениями штаба – вдоль стен стояли столы, за которыми работали офицеры и писаря.

…Прежде всего, бросалось в глаза обстоятельство: совершенно случайный состав участников совещания (как я, например). Суть вопроса была в следующем: Крым в настоящее время является отдельной военной единицей, так как отрезан от штаба округа в Одессе. В Крыму пока что у власти Краевое правительство, однако, большевики, особенно в Севастополе, развивают большую пропаганду между рабочими и матросами, и можно ожидать, что в скором времени они постараются взять в свои руки власть в Крыму. Войск, верных правительству или, вернее, надежных в случае восстания, в Симферополе или в других городах Крыма, почти нет. В Симферополе была часть Крымского полка, прибывшего с фронта, и запасные полки, но на них надеяться трудно. Учитывая такое положение, Штаб решил организовать из числа надежного населения своего рода «самооборону». Как это организовать и как провести в жизнь – предстояло решить нашему собранию. Здесь необходимо заметить, что все присутствующие были офицеры с фронта, прибывшие в Крым сравнительно недавно, мало знакомые с обстановкой тыла, а некоторые не были даже уроженцами Крыма. На этот, по нашему мнению, недостаток сразу же было обращено внимание полковника Достовалова. Но положение было серьезное, и нужно было что-то делать!

Ежедневно, в течение семи-десяти дней, по несколько часов в день, в совещаниях разбирались все возможные способы организации. В результате была принята и одобрена Достоваловым и Штабом схема создания так называемого «Ополчения защиты народов Крыма».

Схема была такова: во главе «Ополчения защиты народов Крыма», как его начальник, становится полковник Достовалов; начальником его штаба назначается полковник Готшальк (он был старший по возрасту). Организация распространяется на всю территорию Крыма и делится на Отделы (район Отдела – уезд). Во главе каждого отдела назначается один из нас. Он отправляется в уездный город и там проводит организацию в жизнь. Организация на местах должна проводиться следующим образом: в распоряжение начальника отдела выдается необходимое количество винтовок и патронов; указывается место для его центра. Прибывши на место, начальник отдела, при посредстве местных властей, должен найти среди населения подходящий элемент, обучить владению оружием и, в случае возникновения беспорядков (восстаний), использовать набранных «ополченцев» в помощь местным властям. Схема была принята и утверждена… Дальше встал важный вопрос, кто из нас примет какой уезд. В результате это было предоставлено выбрать каждому. Здесь следует сказать, что никто из нас не мог себе точно представить детали предстоящей работы. Общее и политическое положение в каждом уезде было различное, а объяснения обстановки в уездах получить от Достовалова не было возможно. Я лично, например, выбрал Евпаторийский уезд. Почему? Только потому, что в Евпатории имел знакомых. Так делали и другие. Приблизительно 5-го или 6-го января подполковник Х. (фамилии не помню, туркестанский стрелок), выбравший Феодосийский уезд, получивший документы и все необходимое, отправился к месту своего назначения в Феодосию. Но…через два дня он вернулся обратно с сообщением, что сделать что-либо там невозможно. Этого, конечно, можно было ожидать.

…В Симферополе в конце декабря начали формироваться три офицерские роты. События стали развиваться быстрее, чем нам, рядовым офицерам, представлялось. В Штабе, казалось, работа проходила нормально. Нас, офицеров «ополчения» отъезд на места назначения задерживался, но было приказано являться ежедневно в штаб к полковнику Готшальку за получением информации…».

10 января на станции Симферополь был задержан товаро-пассажирский поезд, в составе которого был один вагон со снарядами и амуницией и несколько вагонов с матросами. Для ареста матросов выделялась станционная комендантская команда из 15 человек. Разгрузка вагона была произведена особой командой, посланной из штаба. Матросы, возвращающиеся в Севастополь из отпусков, после отметок в отпускных и командировочных документах с очередным составом были отправлены на север за пределы Крыма.

«…Слухи уже были, что Севастополь в руках большевиков и что со дня на день можно ожидать их наступления на Симферополь. Штаб же действовал так, как будто ничего этого не знал – было ли это невежество или преступление?...».
Мы еще вернемся к воспоминаниям подполковника Владимира Альмендингера, в части касающейся личности полковника Евгения Достовалова, так же оставившего «мемуары».

Обращаясь к мемуарным источникам информации, всякий раз задаешь себе вопрос – с какой целью написаны те или другие воспоминания? Очень часто приходится убеждаться в том, что мемуары, написанные «фигурантами», изрядно «наследившими» в истории, в основном нацелены на оправдание тех или иных действий, поступков, а то и преступлений. Большая часть «воспоминаний» Евгения Достовалова относится именно к последней категории, в чем мы еще сможем убедиться.

К счастью, в нашем распоряжении имеются воспоминания очевидцев событий той поры, я бы их назвал – сторонними наблюдателями. Они не отягчены грузом ответственности за свои действия, или за факты бездействия; они не ангажированы властью на вынужденные признания, либо на откровенную фальсификацию фактов. К такой категории относятся воспоминания Алексея Львовича Сапожникова, и подполковника Кришевского.

Я считаю большой удачей для исследователей возможность использовать в работе материалы, любезно переданные нам за последние годы наследниками первой волны русской эмиграции, а также документы и воспоминания, написанные участниками событий, остававшимися в России, но по известным причинам не решавшимися ранее их публиковать. Принимая во внимание все доступные ранее документы и материалы, но делая упор на последние два документа, вызвавших у меня большее доверие, прежде всего, благодаря личным симпатиям к их авторам, я использую их воспоминания для описания событий в Крыму и в Севастополе накануне и в ходе декабрьской трагедии.

Как уже говорилось, первый документ представляет собой воспоминания Алексея Львовича Сапожникова (1906-1989 гг.).
Алексей Львович вырос в военной среде и принадлежал к роду потомственных дворян Нижегородской губернии. С его сыном мне посчастливилось видеться и общаться в в1988 году, когда он как вице-председатель Российского Дворянского Собрания приезжал в Нижний Новгород, где я в тот период выполнял порученные мне обязанности заведующего департаментом Нижегородского дворянского собрания по работе с молодыми людьми – наследниками дворянских родов.

По матери Алексей Львович принадлежал к роду Кази – владельцев имения Бурлюк на реке Альме, многими нитями, связанными с Крымской землей. Среди родственных роду Кази фамилий значатся Мавромихали, Стамати, Ревелиотти, Беловодские, Бларамберги, Цакни, Кумани, Берхи, Кортацци и другие. Предки Сапожникова служили под командой графов Орловых, князя Потемкина, герцога Ришилье, адмиралов Ушакова, Грейга, Лазарева. Многие участвовали в русско-турецких войнах, в Отечественной войне 1812 года, Крымской и Первой мировой. Многие представители этого разветвленного семейства участвовали в Крымской войне и непосредственно – в обороне Севастополя в 1854-1855 гг. Могилы многих из них сохранились на главных аллеях Братского кладбища и на городских кладбищах Севастополя, Балаклавы, Евпатории, Феодосии. Многие служили морскими офицерами. Наиболее значимой для севастопольцев фигурой из числа предков Алексея Львовича был все-таки его дядя – Михаил Ильич Кази. Именно его родители владели деревнями с татарским населением по реке Каче: Галулебей, Эфендикой и Эскель. По материнской линии он происходил из известной в Греции XVIII века фамилии Мавро-Михали. Отец его служил в Черноморском флоте и после выхода в отставку в 1828 году поселился в деревне Эфендикой.
 
До 1854 года Михаил Ильич воспитывался дома, а после начала Крымской войны переехал в Симферополь. В 16 лет он становится гардемарином Черноморской гардемаринской роты в Николаеве. В 1858 году ему присваивают звание мичмана, но по недостатку первичных должностей на военных кораблях Черноморской флотилии он поступает на службу в Российское общество Пароходства и Торговли (РОПиТ). В 1865 году лейтенант Кази уже принимает в Англии пароход «Великий князь Михаил», затем принимает там же под свое командование пароходы «Генерал Коцебу», «Великая княгиня Ольга» (этот пароход который недоброй памяти Петр Петрович Шмидт посадит на камни у побережья Швеции. – Б.Н.), «Азов», «Ростов» и «Чихачев».

При этом стоит отметить, что в свое время капитан 2 ранга Корнилов заметно выделился из ряда своих сверстников фактом успешного принятия в Англии одного только парохода «Великий князь Владимир». Случаев же приемки, перевода Россию и последующего командования одним и тем же командиром в звании капитан-лейтенанта пятью судами, построенными на заграничных верфях Кази, история флота не знала ни до, ни, тем более после него. К сожалению, в этот период у Михаила Ильича Кази не сложились отношения с руководителем РОПиТ адмиралом Аркасом, усмотревшим в молодом офицере возможного кандидата на свой пост, и он выходит в отставку капитан-лейтенантом без производства в очередной чин – капитана 2 ранга.

Сразу после выхода в отставку, несмотря на незначительный для флота чин, Михаил Ильич назначается управляющим Севастопольским адмиралтейством. В 1875 году он избирается севастопольским городским головой и в связи с эти покидает государственную службу. За период «главенства» Кази в Севастополе, при его участии, либо попечении, было построено Константиновское реальное училище, женская прогимназия, вскоре преобразованная в гимназию, Ремесленная школа РОПиТ генерала Менькова, создан Мореходный класс, учреждено Отделение Государственного банка, учреждено Общество Взаимного кредита и создан Крымский Взаимный Земельный банк. И, наконец, благодаря его настойчивым требованиям, Южная бухта Севастополя была открыта для базирования торговых судов, а на ее берегах были выделены участки под создание портовых сооружений. Если учесть состояние, в каком находился Севастополь после разрушений периода Крымской войны до 1870 года, то не возникает сомнений, что именно с этого момента началось активное возрождение севастопольского порта и города.

При всем при этом, ходатайство городской думы о присвоении городскому голове Севастополя Кази звания «почетного гражданина» в 1876 году было отклонено, и только октябре 1895 года уже очередной «Государь Император Александр Третий высочайше соизволил присвоить бывшему городскому голове отставному капитан-лейтенанту Михаилу Кази…» это почетное звание. После двух сроков исполнения обязанностей городского головы Михаил Ильич был востребован в Петербург, где стал управляющим Балтийского завода. После передачи завода в казну, гордый и знающий себе цену Кази не захотел сотрудничать и подчиняться бюрократам из Морского министерства, с которыми у него со времен службы на флоте были испорчены отношения. По этой же причине он только один день пробыл в должности председателя Императорского Русского Технического общества – прошение об отставке он подал на следующий день после избрания на этот почетный и ответственный пост.

Умер Михаил Ильич внезапно во время пребывания на Нижегородской Всероссийской выставке в 1896 году. Михаил Ильич с 1883 года жил на улице Соборной в доме № 16. Его наследники владели этим домом до 1907 года. Затем этот дом приобрел адмирал Дефабр. Во время последней войны здание сильно пострадало, и практически заново было восстановлено на старом фундаменте. Благодарные севастопольцы, учитывая несомненные заслуги Михаила Ильича на посту городского головы, переименовали в его честь улицу Карантинную. 10 июля 1935 года к 30-летию восстания на броненосце «Потемкин» улицу Кази переименовали в улицу Константина. «Константин» – подпольная кличка Алексея Скрипника, руководившего в 1905 году севастопольской военной организацией большевиков.
В 1957 году в очередной раз улица была переименована уже в честь генерала Петрова. 8 октября 1966 года бывшие улицы Константина и Парковая были объединены в одну, с сохранением названия – «Генерала Петрова».

Наследники Кази – Сапожниковы, стали хозяевами имения в Бурлюке. Земля этого имения стало ареной Альминского сражения. На южном, возвышенном берегу Альмы ежегодно проводятся мероприятия, посвященные памяти Альминского сражения. Я надеюсь, что перечисленные мной факты, хоть и косвенно, но способствуют особому доверию к автору воспоминаний – Алексею Львовичу Сапожникову.

Грозные и трагические для нашей Родины 1917-1920-е гг. Алексей Львович провел в Крыму и непосредственно в Севастополе, оставив об этом периоде любопытные воспоминания. Нас воспоминания Алексея Львовича привлекают уже только тем, что многие описываемые им события ранее ускользали (а точнее замалчивались ангажированными властью исследователями). При этом они нам особенно интересны не только как отдельно взятые факты, но и тем, что их сопровождает нравственная оценка событий очевидцем, любившим и знавшим Крым, его обитателей.
Возвратимся по времени в Крым поздней осени 1917 года.


Планомерный процесс втягивания Севастополя и флота в братоубийственную гражданскую войну.

Севастопольская трагедия в ночь с 16-го на 17-е декабря 1917 года.
 
Осенью 1917 года на территории Крыма сложилась взрывоопасная обстановка. Известие о большевистском перевороте в столице было с негодованием встречено крымской общественностью. Против захвата власти большевиками выступили представители всех легальных политических партий. И лишь в Севастополе на кораблях и в частях флота прошли митинги в защиту Советов, завершившиеся массовой демонстрацией под лозунгом «Да здравствует пролетарская революция!». Центральный комитет Черноморского флота направил в Петроград приветственную телеграмму, а командующий флотом адмирал Немитц отдал приказ по флоту о признании власти Советов. Кстати, всего за несколько дней до описываемых событий командующий Черноморским флотом контр-адмирал Александр Васильевич Немитц выходил с предложением к руководству Центральной Рады с предложением дальнейшего сотрудничества!!??

Еще 24 октября по согласованию с Украинским Войсковым Генеральным комитетом Центральной рады при штабе флота был официально аккредитован и поставлен на все виды довольствия в качестве комиссара Центральной Рады капитан 2 ранга Е.Н. Акимов. 1 ноября в Киеве была создана Морская Генеральная Рада, и по согласованию(?) Петрограда и Киева 16 ноября приказом командующего флотом была создана комиссия о передаче крейсера «Память Меркурия» комиссару Украинской Рады. Самое любопытное и то, что контр-адмирал Немитц вел через своего представителя лейтенанта Спаде прямые переговоры с ЦР. Он предлагал создать Черноморское правительство автономных областей, прилегающих к Черному морю, организовать коммерческий украинский флот, с этой целью используя процесс «реформирования» Черноморского флота, уволить матросов старших возрастов для последующего их «трудоустройства» на суда коммерческого флота «незалежной».

Интересно бы узнать, какую должность в правительство Южно-русской республики предполагал получить А.В. Немитц, на кукую должность мог рассчитывать Теодор Спаде? Стоит обратить внимание на тот факт, что эти предложения перекликаются с аналогичными бредовыми идеями Петра Шмидта о создании «Южно-русской республики» с центром в Одессе при главенстве в ней еврейского капитала! С той только разницей, что Шмидт был марионеткой в руках разрушавших Императорскую Россию масонских структур, а Александр Немитц, масонский функционер с многолетним стажем, действовал вполне осознанно и целенаправленно.

Подробно об этих событиях я писал в своем исследовании «Севастополь, год 1905», изданном Леонидом Кручининым в 2008 году. Для обсуждения проблем, связанных с образованием «Черноморского правительства автономных областей, прилегающих к Черному морю» Александр Васильевич Немитц предложил представителям Центральной рады встретиться с ним в Одессе. Этот вопрос был положительно рассмотрен 27 ноября на заседании Генерального Секретариата, однако дальнейшие события в Петрограде помешали этой встрече.

Стоит обратить внимание на доверенное лицо адмирала Немитца в руководстве Украинской Рады – Федор Юрьевич – он же Теодор-Юргенс Спаде. Родился в 1891 году в Виндаве. Закончил реальное училище в Риге в 1909 году и два курса рижского политеха. Морской кадетский корпус закончил в 1914 году. Уже в 1915 году «за боевое отличие» присвоено звание «лейтенант». Служил на линейном корабле «Иоанн Златоуст», затем командовал номерными миноносцами Черноморского флота. С июня 1917 года – старший адъютант в штабе бригады линейных кораблей, прикомандирован «для особых поручений» к командующему украинским флотом капитану 2 ранга Акимову. В этот период активно реализовывался план на фоне «украинизации» части Черноморского флота создать в Западном Причерноморье Южно-Русскую республику с центром в Одессе. По этому плану в ее состав предполагалось включить богатейшие черноземные районы промышленный район Одессы, судостроительную базу Николаева и Херсона. Расчет делался на финансовую помощь американских (еврейских) банкиров. С этой целью контр-адмирал Немитц, не примкнув ни к «красным», ни к «белым», в течении трех месяцев находился в Одессе, скрываясь от посторонних глаз в особняке своей матушки… Реализации этих планов помешала круговерть гражданской войны.

В марте-апреле 1918 года Федор Спаде исполнял обязанности флаг-офицера морского отдела Закавказского фронта. С апреля по ноябрь 1918 года – турецкий плен. С декабря 1918 года – в Добровольческой армии. С начала 1919 года – ревизор эскадренного миноносца «Живой», с 13 июня 1919 года – комендант севастопольского гарнизона. С июля 1919 года – помощник начальника штаба главного командира портов Черного и Азовского морей. В августе 1919 года – старший офицер эсминца «Дерзкий», старший лейтенант.

С мая 1920 года на службе в латвийском флоте – начальник морской службы наблюдения, в ведении которого находилась морская разведка. С 1927 по 1928 год – учеба во французской Морской академии. 1929-1931 – прикомандирован к французскому и шведскому флотам. С 1931 по 1940 годы – командующий эскадрой и командующий флотом Латвии, адмирал. В сентябре 1940 года передал эскадру командованию БФ СССР и был уволен в отставку. Служил чиновником 3-го района Рижской квартирно-эксплуатационной городской инспекции. В 1941 году был судим, и в июня 1941 года сослан в Казахстан. Стоит обратить внимание – при том, что значительная часть латвийских морских офицеров, не успевших иммигрировать на Запад, было репрессировано, а Теодор Спаде отделался высылкой в Казахстан. Очень похоже, что он находился под контролем масонских структур Запада и их влиятельных агентов в СССР.

После завершения срока ссылки, в 1954 году, Теодор Спаде работал бухгалтером в инфекционной больнице Темиртау. Умер 25 июня 1970 года и там же был похоронен. В 1990 году его останки были перезахоронены в Риге на Лесном кладбище. Среди множества наград Спаде особое внимание вызывают: ордена Почетного Легиона 4-й и 3-й степени, финский орден Белой Розы 3-й степени, орден Немецкого Орла 2-го класса. По этим орденам не сложно вычислить покровителей этого верткого латыша на всех этапах его карьеры. Латыши пытаются нас убедить в том, что Теодор Спаде был сыном простого рыбака… Сыновья «простых» рыбаков не принимались в Императорский Морской кадетский корпус. Нам же остается отметить тот факт, что адмирал Немитц для «разыгрывания украинской карты» выбрал своим доверенным лицом очень способного и по всем признакам «перспективного» офицера…

Большевик С. Хесин вспоминает, что еще в середине июля Черноморский Центрофлот получил из Главного морского штаба срочное отношение, подписанное Раскольниковым о командировании на «культурно-просветительные» курсы в Петроград от Черноморского флота 132 матросов. Почему было названо именно это число будущих пропагандистов, не совсем понятно. Должно быть, именно столько «делегатов» Балтики было направлено на Черноморский флот с марта по октябрь 1917 года. В Кронштадте и Гельсингфорсе эти «посланцы Юга» распределились между различными партийными комитетами, но в основном попали под влияние анархистов и эсеров. Большая часть прошедших соответствующий инструктаж «пропагандистов» вернулась в Севастополь с Мокроусовым в сентябре, остальные, примкнувшие к большевикам, возвратились одновременно с Гавеном…

28 октября 1917 года газета «Революционный Севастополь» опубликовала объективный, пугающий пророческими подробностями материал: «…Укрепляя свое влияние в матросской среде, присланные из Петрограда большевистские агитаторы во главе с партийным функционером Юрием Гавеном активно выступали на митингах, претворяя в жизнь указания Владимира Ленина – «…превратить Севастополь в революционный базис Черноморского побережья, – в Кронштадт Юга».

Чем же прославился Кронштадт, начиная с мартовских событий, нам хорошо известно: по сути дела, громкие с надрывом речи ораторов, электризуя и без того буйную матросскую массу, способствовали разжиганию классовой ненависти и пробуждению звериных инстинктов.

Из публикаций тех дней в Севастополе:
«Во время вчерашней демонстрации, на митингах некоторые ораторы произносили речи о необходимости немедленно начать социальную революцию. Это было бы только смешно, если бы за этим не могли быть самые страшные последствия. Причины таких речей две. Одна: тот, кто говорит такую речь, не понимает, о чем говорит. Темный человек… Вторая причина: тот, кто призывает начать социальную революцию понимает значение слов «социальная революция», но совершенно не знает России. Человек с Луны, или человек из кабинета, а не из гущи народной. Тот, кто знает наш народ, тот никогда не станет звать сейчас к социальной революции. Чем могут кончиться такие призывы? Известно, чем. И уже вчера, под влиянием этих речей, в некоторых слоях народа, в городе и на Корабельной слободке говорилось о том, что надо устроить «Варфоломеевскую ночь», резать буржуев и т.д. А если такие социальные реформаторы по собственному усмотрению начнут «резать», то вы можете себе вообразить, во что выльется наша социальная революция…».

Дальнейшее развитие событий наглядно продемонстрировало насколько верным было это опасение. 6 ноября в помещении Морского собрания флота открылся 1-й Общечерноморский съезд, прямым следствием которого стало упрочение позиции большевиков с анархистами и принятие резолюции о формировании и последующей отправки на Дон для борьбы с атаманом Калединым отряда вооруженных матросов численностью в 2500 человек. Осуществлению этой акции безуспешно пытались противостоять командование флота и отдельные члены Севастопольского совета. В состав отряда добровольно-принудительно были включены четыре флотских офицера. В ходе нескольких боевых столкновений с отрядами добровольцев генералов Каледина и Корнилова отряд моряков имел серьезные потери и возвратился в Севастополь. Лейтенант А.М. Скаловский, бывший вместе с отрядом в «экспедиции», был обвинен во всех неудачах. Его зверски пытали и расстреляли еще под Белгородом.

Общее число потерь не называлось, но 10 декабря в Севастополь были доставлены тела 18 моряков, погибших в бою под Белгородом. Большинство тел было обезображено ударами казачьих шашек и пик и представляли собой зрелище не для слабонервных. По-хорошему, их следовало хоронить в закрытых гробах, но организаторы похорон преследовали вполне определенные цели, всемерно способствуя озверению и без того агрессивной матросской массы. Похороны вылились в мощную демонстрацию, в ходе которой раздавались призывы к немедленному избиению офицеров. Нагнетанию обстановки способствовали прибывшие вместе с Юрием Гавеном кронштадтцы, упрекавшие черноморцев в недостаточной революционности и ставившие в пример свои собственные «заслуги».

По воспоминаниям очевидцев февральских событий 1917 года: «…зверское избиение офицеров в Кронштадте сопровождалось тем, что людей обкладывали сеном и, облив керосином, сжигали; клали в гробы вместе с расстрелянными ранее людьми еще живого, убивали отцов на глазах детей и жен». Этим событиям суждено было стать прологом к страшной трагедии, разыгравшейся в Севастополе в ночь с 15-го на 16-е декабря.

12 декабря 1917 года представители возвратившегося из-под Белгорода 1-го черноморского революционного отряда заявили на заседании Севастопольского совета, что отряд не только не признает его авторитета и распоряжений, но требует в 24 часа очистить помещение исполкома, угрожая в противном случае разогнать совет силой. Местные большевики, воспользовавшись благоприятной ситуацией, тут же заявили о своем выходе из состава совета, окончательно, по их мнению, скомпрометировавшего себя перед массами, и настаивали на его переизбрании. На фоне этой «перевыборной» возни, проводится массовое разоружение офицеров. Судовые комитеты по инициативе большевиков и анархистов выносят грозные резолюции: «Сметем всех явных и тайных контрреволюционеров, старающихся препятствовать на пути к завоеванию революции»; «Ни одного револьвера, ни одной сабли у офицеров быть не должно. Все виды оружия должны быть у них отобраны».

15 декабря команда плавучих средств Севастопольской крепости обратилась в Совет с требованием создать военно-революционный трибунал с неограниченными правами для борьбы со «…спекулянтами, мародерами, контрреволюционерами и другими преступниками революции». Кстати, очень удачное определение, применимое к таким фигурантам как Дыбенко, Крыленко, Гавен и прочие.

Вечером того же дня на эсминце «Гаджибей» команда арестовала шестерых офицеров и решила повести их в тюрьму. Но начальник тюрьмы отказался принять арестованных, ссылаясь на отсутствие соответствующих указаний своего командования. Офицеров вывели за Малахов курган и расстреляли. Этой же ночью многочисленные группы матросов врывались в дома офицеров и военных чиновников, проживающих на улицах центрального городского холма, и без всяких объяснений уводили их с собой. Город погрузился в пучину самосудов и жестоких погромов. Среди убитых были начальник штаба флота контр-адмирал Митрофан Каськов, главный командир Севастопольского порта, бывший начальник дивизии минных кораблей вице-адмирал Павел Новицкий, председатель военно-морского суда генерал-лейтенант Юлий Кетриц. По официальным данным на Малаховом кургане было расстреляно 32 человека, но эта цифра ни в коей мере не может оценивать истинное число жертв бандитского произвола озверевшей матросской толпы. Многие офицеры были застрелены рядом со своими домами, многие пропали без вести. Для представления фактической ситуации имеет смысл обратиться к воспоминаниям очевидца событий этой кровавой ночи – подполковника 6-го Морского полка, георгиевского кавалера Николая Кришевского.

Казалось бы, неприятное и неблагодарное это занятие – навязчиво тиражировать вроде бы и доступную в нынешних условиях информацию, когда каждый желающий может выйти на соответствующий сайт и прочитать дословно те же воспоминания Кришевского. Суть проблемы в том, что еще с большей вероятностью те же пользователи Интернета выйдут на сайт под основательной «шапкой» – ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ ГОРОДА СЕВАСТОПОЛЯ, где заведующий в течение многих лет господин Крестьянников в аналитической статье: «Демократизация Черноморского флота в 1917 году и события 23 февраля 1918 года в Севастополе» дает свое толкование исследуемого нами процесса. Принадлежность самого сайта и ответственная должность автора публикации, имевшего возможность в полной мере использовать материалы городского, областного и более высокого уровня архивов, уже изначально настраивают нас на получение выверенной, объективной информации. Но, увы, знакомясь с ней, мы с первых же строк убеждаемся, что это совсем не тот случай… Я постараюсь в спокойном режиме, по ходу дела, обращаться к суждениям и выводам Крестьянникова, но для начала только выскажу свое мнение по самому заглавию статьи, в которой само слово «демократизация» уже звучит кощунственно. Если бы автор взял это слово в кавычки, как это сделал я, то можно было бы его понять, но назвать демократическим процессом ту кровавую драму, в которую с февраля насильственно был вовлечен Черноморский флот и Севастополь, это не просто неуважение к читателям, а некоторый вызов, а быть может, своеобразная проверка на приверженность особого рода «демократии»?

Прежде чем обращаться к «помощи» подобного рода аналитиков, я возьму на себя смелость прокомментировать воспоминания подполковника Николая Кришевского, но не так сдержанно, как это сделано в двадцати строках статьи Дмитрия Соколова: «Первые волны красного террора в Крыму (декабрь 1917-го – март 1918 г.)», а более конкретно и несколько пристрастно.

Автор воспоминаний подполковник Николай Кришевский, служивший в штабе Керчинской крепости, был вызван в Севастополь из Керчи телеграммой для принятия новой должности в штабе Севастопольской крепости. Удачно избежав оскорблений по поводу золотых погон, которые в Севастополе были «отменены», а с отдельных офицеров с оскорблениями и угрозами – сорваны, Кришевский пришел к своему другу и бывшему сослуживцу подполковнику Александру Александровичу Яцевичу.

Следует отметить, что в своих воспоминаниях, написанных в конце 30-х годов в эмиграции, часть фамилий своих бывших сослуживцев искусно «шифрует». Видимо, это было связано с тем, что часть их родственников в тот период оставались в Советской России, и могли быть репрессированы за родственные связи с бывшими старшими офицерами Российской армии и флота. Так, автор воспоминаний шифруя имя бывшего старшего офицера 13-й артиллерийской бригады Янцевича, именует Яцевичем, в расчете на то, что общие их знакомые поймут о ком идет речь, а посторонним и знать того не следовало. Общаясь с Яцевичем, Кришевский узнал от него, что накануне матросы постановили снять со всех погоны, и что по городу ходят группы, возглавляемые матросами-кронштадцами с призывами к убийству офицеров. Там же, в квартире Яцевича, находился еще полковник Петр Иванович Сергеев, их сослуживец по 13-й артиллерийской бригаде, ранее проживавший вмести с Яцевичем в одном офицерском флигеле на Северной стороне Севастополя. Кстати, и имя этого офицера по каким-то соображениям Кришевский тоже решил сохранить в тайне.

В результате этих неотразимых аргументов с шинели Кришевского спороли погоны, петлицы и пуговицы, а учитывая тот факт, что по требованиям военного времени шинель была сшита из солдатского сукна, она потеряла все признаки «офицерства» своего хозяина. Друзья поведали Кришевскому о постоянных обысках, об ужасных условиях жизни в Севастополе в состоянии страха ареста и смерти. Рассказывали как за день до его приезда в Севастополе хоронили 56 матросов и рабочих, убитыми добровольцами где-то под Тихорецкой, куда недавно ездил матросский отряд.

Обратите внимание, в официальных источниках, отмечалось, что в Севастополь были захоронены 18 погибших моряков – участников боев под Ростовом. Тогда офицеры уклонились идти с отрядом, и матросы заставили командовать отрядом лейтенанта Скаловского, а после, обвинив его в неудаче экспедиции, расстреляли. Кришевский, по своей должности не был непосредственно связан с флотом, поэтому ошибочно именует Скаловского Скадовским. Похороны погибших матросов были превращены в массовую демонстрацию: убитых положили в открытые гробы, не обмытых, в крови, в грязи, с зияющими ранами. Процессию сопровождали все матросы, весь гарнизон, все оркестры и громадная толпа простонародья, всего тысяч сорок. Вся эта масса обошла по кольцу центральную часть города, часто останавливаясь для произнесения самых кровожадных речей, направленных против офицеров и интеллигенции. Толпа ревела, требовала немедленного избиения офицеров, и только случайно оно не произошло тут же.

По возвращении матросов с кладбища, на одном из миноносцев молоденький мичман критически отозвался о происхождении и о деятельности члена совета рабочих депутатов некой Островской, давно и неоднократно призывавшей матросов к резне офицеров, и едва он произнес эти слова, как из стоящей позади него группы матросов кто-то выстрелил в него в упор из револьвера, убив наповал. Несчастного юношу должны были хоронить в день приезда Кришевского в Севастополь, причем матросы отказали для «этой падали» в оркестре.

Под впечатления эдаких невеселых мыслей, навеянных последней информацией, все три наших собеседника отправились в штаб крепости, пройдя через Морскую и Соборную улицы, где все было спокойно. Судя по маршруту, проделанному офицерами, квартира, снимаемая подполковниками Яцевичем и Сергеевым, находилась в доме на Ремесленной улице.

В штабе все старые знакомые сидели в своих кабинетах как на иголках и, видимо, с радостью направились бы домой. Из полученной в штабе последней информации, друзья узнали, что официально большевики еще не признаны, по-прежнему матросами как будто руководит партия эсеров, но фактически власть в городе и на флоте все в большей степени переходит в руки большевиков и анархистов, а все руководство флота и крепости уподобилось жалким пешкам в руках матросской вольницы, руководимой кронштадцами и членом Совета рабочих депутатов – Островской. Это уже значительно позже, когда в городе загремят выстрелы и прольется кровь, будет сделана жалкая неуверенная попытка найти конкретных виновников дикого погрома и кровопролития, имя этой невзрачной, худосочной, с сутуловатой фигурой и ассиметричным злым лицом учительницы начальной школы Надежды Островской среди прочих имен инициаторов погрома, – мужчин, несколько затеряется и как бы обезличится на фоне привычной коллективной безответственности, но накануне кровавого погрома у руководства крепости, похоже, не было сомнений о роли Островской в руководстве Севастопольским советом.

Между тем, Кришевский был принят начальником штаба крепости, который счел нужным рекомендовать ему не принимать новой и ответственной должности при столь сложной обстановке в крепости и на флоте. Поблагодарив за столь лояльное отношение и получив официальное уведомление, что он остается на старой должности в штате Керченской крепости, все три наших офицера отправились в кондитерскую Мисинского, так любимую всеми севастопольцами, выпить чаю.

…Только офицеры удобно расположились у большого зеркального окна, как показалась мрачная процессия: сначала морские офицеры несли венки, а затем, чуть колыхаясь на руках старых морских капитанов, появился черный гроб с телом убитого мичмана. За гробом шли родные, плакала и билась в чьих-то руках мать юноши, а дальше – более тысячи морских и сухопутных офицеров, печальных и мрачных, с опущенными головами, мрачно двигались за гробом без музыки, без певчих и без почетной полуроты. Улица ничем не выражала сочувствия. Ни одного матроса, ни одного солдата, рабочего или простолюдина не было в процессии, никто не останавливался, не снимал шапок, не крестился и только иногда, проходя по улице, слышно было из групп матросов и простонародья: «Собаке собачья смерть», «Всех бы их так», «Скоро всем конец».

Эта процессия настроила всех на печальный лад и, проводив ее до дороги на кладбище, мы пошли домой, где просидели до вечера и около шести часов рискнули пройти по Морской и Нахимовскому. Улицы стали необычны – та и другая стороны были сплошь покрыты матросами, и толпа медленно двигалась бесконечной черной лентой. Это потом уже станет известно, что комитеты и советы линейных кораблей без всякого ограничения разрешили командам сойти на берег, а это почти тысяча человек с каждого корабля…

Чем-то зловещим веяло от этой медленно плывущей толпы, что-то грозное чудилось в воздухе, точно перед грозой, когда ждешь разряда…

Местами на Нахимовском проспекте около переулков и Базарной улицы кружками чернели небольшие митинги – «летучки», как их называли. В середине небольшой толпы обыкновенно возвышался и отчаянно жестикулировал кронштадтский матрос, увешанный патронными лентами, патронташами, бомбами и с винтовкой в руке.

Офицеры, стараясь не возбудить подозрений, останавливались около этих митингов и все тяжелее делалось на сердце, так как матросы открыто призывали к немедленному убийству офицеров, укоряя черноморцев, что десять месяцев они дают возможность жить тем, кто десятки лет «пил их кровь», вместо того, чтобы поступить так, как кронштадтцы – вырезать всех, кто подозрителен, кто недоволен «народной властью», кто мучил при царском режиме и вообще, всех «господ»…

Эти истеричные призывы, это неприкрытое человеконенавистничество, дикие выкрики и художественная ругань с витиеватыми боцманскими вариантами было тяжело и неприятно слушать, эти трое немало послуживших, заслуженных и умудренных житейским опытом офицеров пошли домой, обменявшись предположениями, что эта ночь не пройдет благополучно.

«Тем не менее, дома под мягкий свет лампы и негромкие звуки пианино, на котором играла мастерская рука хозяйки, среди уютной обстановки и милых лиц, как-то забылись страхи и недавние предположения, как-то перестало вериться, что где-то рядом есть ненависть и убийства, что люди в России разделились лишь на две группы – «буржуев» и «пролетариев» и что буржуям уже нет места в жизни.

Вдруг Александр Яцевич встал и прислушался, а затем быстро распахнул дверь на балкон. В комнату совершенно явственно ворвались звуки частой ружейной стрельбы и крики. Выйдя на балкон, все присутствующие убедились в том, что стрельба идет во всех частях города. Зазвонил телефон…Полковник Яцевич взял трубку… Преданный солдат из штаба крепости говорил взволнованным голосом:

– Матросы начали резню офицеров, пока в центральной части – на горе. Миноносцы «Хаджи-бей» и «Фидониси» всех своих только что расстреляли на Малаховом кургане. Лучше уезжайте дня на два… Там видно будет…

– Спасибо, родной, – уедем в Ялту, – ответил Яцевич и сейчас же позвонил в штаб Черноморской морской дивизии, где он И.Д. начальника штаба, прося (как было заранее условлено) выслать его экипаж.
Получив ответ, что экипаж высылается, Яцевич и Сергеев начали собираться. Их план был обдуман заблаговременно и заключался в том, чтобы с верным человеком, выехать как будто в Балаклаву, а в действительности – в Ялту, благо пароль был известен и пост на Балаклавском шоссе был составлен не из матросов…».

Яцевич и Сергеев предложили Кришевскому ехать вместе с ними. Того же мнения была и жена Яцевича, уже заплаканная и трясущаяся… Предполагая же, что о резне в Севастополе завтра же станет известно в Керчи, и представляя себе реакцию своих родных, Кришевский решил ехать на вокзал и пытаться выехать в Керчь через Симферополь…

Скоро внизу загремели колеса экипажа, Кришевский проводил товарищей, благословили друг друга, и они поехали на Балаклавскую дорогу, а он, имея в руках узелок с погонами, орденами, шпорами и кокардой, разными проулками отправился в сторону вокзала.

«…Было около десяти часов вечера. Морская, по которой недавно еще шли толпы моряков, была совершенно пустынна – стрельба, видимо шла на горе, в районе Чесменской и Соборной улиц, где жило много офицеров. В это время показался трамвай, также почти пустой. Кришевский, решив проехать сколько возможно, вскочил в вагон, и он, видимо последний, быстро покатил его к вокзалу. В открытом вагоне сидело несколько баб, два-три матроса и двое в солдатских шинелях.
– Что-то делается, ужасы какие, – сказала пожилая баба, –грехи какие надумали матросики – офицеров убивать…
– Да, грехи, – резким голосом отозвалась та, что помоложе, – всех их сволочей убивать надо с их девками и щенками. Мало они с нас крови выпили… Пора и простому народу попользоваться.

Матросы дружно поддержали, и скоро уже все сидящие в вагоне совершенно сошлись во мнениях и приветствовали убийство, а Кришевский, в пылу криков, ругани и всяких пожеланий, опасаясь нежелательных последствий, встал на площадку, куда скоро пришел один из солдат, (возможно, это был офицер, снявший знаки различия). Трамвай шел быстро, не останавливаясь на разъездах, ни на местах остановок. На Нахимовском, около Северной гостиницы, Кришевский видел небольшую толпу матросов, которая бешено ругаясь, стреляла в лежащего на тратуаре. Сердце замерло от жалости, но трамвай быстро пронесся мимо…

Такая же сцена у Морского собрания, еще несколько стрелявших групп по Екатерининской, и трамвай выкатился на Вокзальный спуск, где все было тихо, в бухте спокойно горели огни на кораблях и даже, как это ни странно, где-то били «склянки». Ничто не указывало на грозный час, кроме выстрелов в городе и около вокзала, откуда доносился какой-то рев. Постепенно пассажиры примолкли, бабы сжались, притихли, побледнели и даже начали креститься, матросы соскочили около железнодорожного переезда на Корабельную и пропали в темноте, и в вагоне осталось лишь несколько человек. Вот и вокзальный мост, поворот, и трамвай стал медленно спускаться. Стоявший около меня человек в солдатской шинели соскочил и бегом направился к вокзалу. Кто-то крикнул «Стой!», раздалось несколько выстрелов, и бегущий упал…

Кришевский встал на остановке. Вся небольшая вокзальная площадь была сплошь усеяна толпой матросов, которые особенно сгрудились правее входа. Там слышались беспрерывные выстрелы, дикая ругань потрясала воздух, мелькали кулаки, штыки, приклады… Кто-то кричал: «Пощадите, братцы, голубчики…», кто-то хрипел, кого-то били, по сторонам валялись трупы – словом, картина, освещенная вокзальными фонарями, была ужасна.

Минуя эту толпу, Кришевский подошел к вокзалу и, поднявшись по лестнице, где сновали матросы, у которых почему-то на головах были меховые шапки «нанесенки», придававшие им еще более свирепый вид. Иногда они стреляли в потолок, кричали, ругались и кого-то искали.
 – Товарищи! Не пропускай офицеров, сволочь эта бежать надумала, – орал какой-то матрос во всю силу легких.

 – Не пропускай офицеров, не про-пу-скай… – пошло по вокзалу. В это время Кришевский увидел очередь, стоявшую у кассы, и встал в конец. Весь хвост очереди был густо оцеплен матросами, стоявшими друг около друга, а около кассы какой-то матрос с деловым видом просматривал документы. Впереди Кришевского стояли двое, очевидно, судя по пальто, хотя и без погон и пуговиц, морские офицеры.
Вдруг, среди беспрерывных выстрелов и ругани раздался дикий, какой-то заячий крик, и человек в черном громадным прыжком очутился в коридоре и упал около нас. За ним неслось несколько матросов – миг, и штыки воткнулись в спину лежащего, послышался хруст и какое-то звериное рычание матросов… Стало страшно…
Наконец Кришевский приблизился к кассе. Суровый матрос вертел в руках документы стоявшего через одного перед ним человека.
– Берите его, – проговорил он, обращаясь к матросам.
– Ишь ты, втикать думал…
– Берите и этого, – указал он на стоявшего впереди Кришевского человека в черном пальто.
Человек десять матросов окружили их… На мгновение мелькнули их бледные, помертвелые лица, еще момент, и в коридоре или на лестнице затрещали выстрелы…
На что в этот момент надеялся Кришевский, сказать трудно. Протягивая свои документы матросу, он, похоже, уже не числил себя в живых, и мысленно простился с семьей. Масса мыслей мелькнула в голове, ноги похолодели, и ярко запечатлевалась в мозгу каждая мелочь…

– Бери билет, чего стоишь. Да бери, что ли! – услышал он грубый окрик под ухом. Взглянув на матроса, Кришевский был поражен: полное равнодушие написано было на его лице, выражавшем только скуку и утомление.
– Эй! Документы-то возьми, – сказал он, когда я сделал шаг к кассе, и сунул мне в руку удостоверение, где были указаны чин и фамилия. Кришевский, почти бессознательно, назвал Керчь, получил билет, вышел в коридор, где бесновались матросы, кто-то отворил тяжелую дверь, и он оказался на перроне. Два громадных матроса, вооруженных «до зубов», с винтовками наперевес бросились к нему, но вид билета в руках их успокоил и, вспомнив мать, кровь, душу и пр., они отошли.

На платформе почти никого не было. Кришевский подошел к ближайшему вагону и с трудом пробрался в коридор. Вагон был набит битком, и как ни страшно, но почти вся публика состояла из матросов, солдат и простонародья. Двигаясь сквозь толпу, Кришевский пробрался к окну, кто-то подвинулся, и он сел, все еще мало сознавая, что спасен, что сейчас уедет и кровь, смерть и все ужасы останутся позади.

Кругом только и говорили о резне. И в этой массе матросов, солдат и рабочих не было ни одного, кто бы не осудил зверство, кто бы не сказал, что такое убийство безбожно и недопустимо. Тогда легче стало на душе.
– Все подлецы – балтийцы, – говорил один старый матрос, –мы, черноморцы, на такое бы дело не пошли…
 – А вы чего же глядели, – ответил бойкий рабочий, – что вас, мало, что ли? Эдакий позор на флот, на революцию набросили, тоже «сознательные»… – проговорил он с иронией.
Видите, товарищ, – вмешался третий матрос, – тут ошибочка вышла: балтийцы просили арестовать только тех, кто в Морском суде тогда находился, особенно в 1905-м и 1912 годах, и там нашего брата под расстрел да в каторгу затеняли… Ну а как пошли, то вон что вышло… Наших-то самая малость.
– А ты попробуй вмешаться – убьют, – заметил первый матрос, – народ отпетый, уж лучше как мы – в Симферополь на день проехать, чтобы и не видеть этого…
Постепенно Кришевский приходил в себя и даже вступил в разговор, а поезд, приятно постукивая колесами уносился все дальше и дальше.

«…Проехали Инкерман, где подсело много матросов, Мекензиевы горы, Бельбек. Вот и Бахчисарай – другое царство, где порядок поддерживает Крымский конный полк, блистая погонами, Георгиевскими крестами и наградным оружием. Проехали Симферополь и Джанкой, и ранним утром следующего дня Николай Кришевский уже стучался домой. Как выяснилось позже, его спасение не было совсем уж случайным, в ту роковую ночь решено было убивать только морских офицеров, и то преимущественно тех, кто бывал членом Морского суда. Всего было убито 128 отличных офицеров».

Сухопутных офицеров было убито восемь, как было заявлено – «по ошибке». Однако в феврале 1918 года матросы уже исправили свою «ошибку» убивая всех офицеров без разбора. И тогда число жертв превысило, по информации местных, крымских исследователей, 800. Севастопольский Совет рабочих депутатов умышленно бездействовал. Для прекращения массовых убийств к ним обращались разные уважаемые в городе и на флоте люди, в том числе такие заслуженные революционеры с солидным тюремным и каторжным стажем, как Емельянов, Никонов. И лишь на другой день, когда зверски убитые офицеры были уже на дне Южной и Стрелецкой бухт, и казалось, что «все концы опущены в воду», Совет выразил «порицание» убийцам, не наказав ни одного из них.

Следует признать, что фактическое число жертв акций террора в ночь с 16-е на 17-е декабря и в последующих случаях «самосудов» декабря 1917 года так до конца и не было установлено. В тех списках, которые были составлены сразу после этих трагических событий и в последующем много раз дополнялись и корректировались, прежде всего, были учтены: жертвы коллективных расстрелов, те, кто погиб в присутствии свидетелей, или был опознан среди обнаруженных трупов, те, о ком сообщили родственники, сослуживцы или друзья. По воспоминаниям подполковника Николая Кришевского, многие офицеры были настигнуты убийцами при попытке спастись бегством… И вот их то до неузнаваемости изуродованные трупы были утром собраны в автомашины, и по-бандитски тихо брошены в районе причалов Стрелецкой бухты. А сколько офицеров, покинув в ту ночь Севастополь, числилось без вести пропавшими? К примеру, родной брат Анны Ахматовой, мичман Виктор Андреевич Горенко, покинув Севастополь в эту ночь, прошел с боями всю гражданскую войну в Сибири и на Дальнем Востоке, долгие годы жил в эмиграции, а родные считали его погибшим именно в ту самую ночь…

 Я привожу список, составленный по данным Севастопольского Государственного архива. Список этот составлялся в мае 1918 года, затем корректировался представителями деникинской администрации в августе 1919 года.

1. Контр-адмирал КАСЬКОВ Михаил Иванович, начальник штаба Черноморского флота. Проживал на улице Петропавловской в доме № 34. В 1913 году в звании капитана 1 ранга командовал линейным кораблем «Пантелеймон».
2. Контр-адмирал АЛЕКСАНДРОВ-1-й Александр Иванович, начальник штаба порта. В 1913 году в звании капитана 1 ранга командовал линейным кораблем «Георгий Победоносец», заведовал Черноморской учебной командой строевых унтер-офицеров, член комитета старшин Севастопольского Морского собрания.
3. Вице-адмирал НОВИЦКИЙ Павел Иванович, начальник дивизии минных кораблей. Проживал на Пологом спуске в доме №1. В 1913 году в звании контр-адмирала был начальником бригады линейных кораблей.
4. Генерал-лейтенант Кетриц Юлий Эрнестович, председатель военно-морского суда. Проживал на улице Екатерининской в доме № 49. В 1913 году в звании генерал-майора состоял военно-морским прокурором Севастопольского военно-морского суда.
5. Капитан 1 ранга СВИНЬИН Александр Юльевич, командир флотского экипажа. В 1913 году в звании капитана 2 ранга командовал канонерской лодкой «Кубанец».
6. Капитан 2 ранга ПЫШНОВ Василий Михайлович, командир эскадренного миноносца .
7. Старший лейтенант КАЛИСТОВ Николай Дмитриевич, старший офицер эсминца «Дерзкий».
8. Лейтенант ПОГОРЕЛЬСКИЙ В.Е.
9. Капитан 2 ранга САЛОВ Н.С., командир эсминца «Дерзкий».
10. Лейтенант ДЫБКО Н.К.
11. Лейтенант ПОЛЯНСКИЙ З.Г.
12. Лейтенант САННИКОВ В.А.
13. Мичман ТОНАШЕВИЧ А.А.
14. Мичман КРАУЗЕ Г.М.
15. Мичман КОНДРАТОВИЧ Н.М.
16. Капитан 1 ранга КУЗНЕЦОВ 1-й Иван Семенович, командир минной дивизии. Проживал на улице Петропавловской в доме № 23. В 1913 году в звании капитана 2 ранга исполнял обязанности начальника Черноморского резервного дивизиона миноносцев. В 1916 году командовал печально известным линкором «Императрица Мария», а затем был командиром Черноморского флотского экипажа.
17. Капитан 1 ранга КОЛОМЕЙЦЕВ Николай Модестович. Его отец проживал в Лабораторной балке в здании инженерного ведомства. В 1913 году Модест Михайлович исполнял обязанности начальника Севастопольского крепостного военного телеграфа.
18. Лейтенант ТЕВЯШЕВ Г.П., вахтенный начальник эсминца «Дерзкий».
19. Старший лейтенант ВЕДЕРНИКОВ Г.В., старший офицер линейного корабля «Евстафий».
20. Лейтенант Гривцов Н.Г., флагманский штурман бригады дредноутов.
21. Подполковник Муляров Владислав Адамович, помощник командира Черноморского флотского экипажа.
Расстрелом распоряжался унтер-офицер Басов. Убийцы, действовали подло и расчетливо – лица офицеров были изуродованы до неузнаваемости. В определенной степени они своей цели достигли – тело мичмана Краузе было принято за мичмана Горенко, брата Анны Ахматовой.

Данный трагический эпизод нашел отражение в стихах Анны Ахматовой, остро переживавшей события в Севастополе, – городе ее детства. Как реквием по погибшим офицерам прозвучали ее стихи.

Для того ль тебя носила
Я когда-то на руках,
Для того ль сияла сила
В голубых твоих глазах!
Вырос стройный и высокий,
Песни пел, мадеру пил,
К Анатолии далекой
Миноносец свой водил.
На Малаховом кургане
Офицера расстреляли.
Без недели двадцать лет
Он глядел на Божий свет.

В час ночи 16 декабря на заседании, созванным Черноморским Центрофлотом, создается чрезвычайный орган – Временный Военно-революционный комитет под руководством большевика И.Л. Сюсюкалова. Временный ВРК заявляет о роспуске Севастопольского совета. Днем на объединенном заседании представителей судовых и береговых частей, президиума исполкома совета рабочих и военных депутатов, ЦК ЧФ, представителей социалистических партий и штаба революционного отряда избран ВРК третьего, большевистско-левоэсеровского призыва: 18 плюс 2. Его возглавил Юрий Гавен, заявивший, что он берет всю полноту власти в городе. Председателем нового исполкома Севастопольского совета стал Н.А. Пожаров.

В воззвании Севастопольского Военно-революционного комитета, опубликованном 18 декабря, этот факт комментировался следующим образом: «Когда стало известно, что делают в борьбе с революцией и ее защитниками враги революции, из рассказов возвратившихся с Дона отряда и по прибытии бежавших от Каледина товарищей матросов, справедливый революционный гнев начал выливаться в самосуды...».


По поводу «справедливого» революционного гнева.

Самосуды в Севастополе вызвали резкое осуждение в среде рабочих судостроительного завода, что привело к изменениям в составе Совета. Ситуацию «грамотно» использовала эсеровская фракция совета, проведя на руководящие должности своих кандидатов: председателем Центрофлота вместо матроса С. Романовского стал эсер Самуил Кнорус, а главным комиссаром, вместо матроса Роменца, стал эсер Вилли Спиро. Национальная принадлежность и «богатый» революционный опыт уже изначально определяли их особую «любовь» к России и к флоту...

3 января 1918 года «Исполнительный комитет обращается ко всем Советам Крымского полуострова с предложением немедленно приступить к образованию Красной гвардии для защиты завоеваний революции от посягательств контрреволюционеров, под каким бы флагом они не выступали. Флот и город-крепость переходят в руки большевиков. Севастополь-таки стал «Кронштадтом Юга». 12 января создается Военно-революционный штаб, куда делегировали своих представителей ЦК ЧФ, Севастопольский ВРК, исполком севастопольского совета и главный заводской комитет. Штаб претендовал на ведущую роль в военных вопросах, но, ввиду разнобоя мнений и отсутствия своего технического аппарата, реально таковую осуществлять не мог.

Из руководящих «советизированных» инстанций на первое место выдвинулся Черноморский Центрофлот. В его распоряжении был штаб флота и все его технические средства связи.

Нас до сих пор пытаются убедить в том, что большевики пытались взять под контроль разбушевавшейся поток бандитской, животной ненависти и приостановить самосуды. Севастопольский ВРК постановил: обыски и аресты могут производиться только по специально выданным ордерам, а все задержанные будут находиться в его ведении; дела разбираются следственными комиссиями и решаются на открытых заседаниях ревтрибунала; самочинные отряды подчиняются распоряжениям ревкома, не желающие подчиняться – разоружаются; на всех судах и во всех воинских частях избираются корабельные и ротные комиссары. ВРК включал в свою компетенцию борьбу с контрреволюцией и контроль над командным составом флота, крепости, гарнизона, брал на себя дальнейшее формирование отрядов Красной гвардии.

Севастопольский комитет РСДРП(б) выпустил 17 декабря воззвание: «Против самосудов!». В нем говорилось: «Гнев народный начинает выходить из своих берегов… Партия большевиков решительно и резко осуждает самочинные расправы… Товарищи матросы! Вы знаете, что не у большевиков искать контрреволюционерам пощады и защиты. Но пусть их виновность будет доказана гласным судом… и тогда голос народа станет законом для всех». (Цит. По Баранченко «Юрий Гавен»).

К сожалению, эти пожелания и требования в большей степени оставались на бумаге и на плакатах. Уже 20 декабря в Севастополе были убиты многие. Вот только отрывок из списка…

Капитан 2 ранга Орлов Василий Иванович. Заколот штыками и забит прикладами в коридоре городской тюрьмы. В 1913 году в звании старшего лейтенанта Орлов исполнял обязанности старшего офицера линкора «Евстафий». Вероятное место захоронения – «Собачье кладбище» – нынешнее кладбище «коммунаров».
Интересная трансформация места и весьма символичная игра слов… На этом месте, с момента основания Севастополя, хоронили преступников казненных или умерших в тюрьме и зарывали умерших домашних животных.
Доктор, надворный советник Куличенко Владимир Васильевич. Исполнял обязанности флагманского врача минной дивизии. В 1913 году служил старшим судовым врачом минного заградителя «Дунай»;
Лейтенант Борис Дмитриевич Дубницкий. Рождения 1891 года. Мичман с 1910 года, лейтенант с 6 декабря 1914 года;
Инженер-механик Кортиковский;
Старший лейтенант Погорельский. Рождения 1885 года, мичман с 1904 года, старший лейтенант с 1916 года. В 1913 году лейтенант Владимир Евсеевич Погорельский служил преподавателем Минной школы флота, а его жена Софья Львовна входила в состав комитета музывально-драматического кружка Морского собрания;
Отец Афанасий Чефранов. Настоятель кладбищенской церкви в Доковом овраге Корабельной стороны. Он был казнен только за то, что напутствовал Святыми тайнами приговоренного к смерти новой властью человека. Абсолютно бездоказательно обвиняли его и в том, что он не выполнил тайну исповеди участников бунта на броненосце «Потемкин».
Чудом уцелевший от расправы лейтенант А.Ф. Ульянов писал в 1922 году, уже находясь за границей: «…Никто не думал, что, живя в Севастополе, мы находимся в клетке с кровожадными зверями. Мы не могли себе представить того кошмара, какой был в Севастополе» (газета «Дворянский вестник» № 5-6, от 2000 г.).

Как сейчас я вижу перед собой учебник истории для седьмого класса средней школы и в нем карта с красными точками, неравномерной россыпью жиденько окропившими территорию теперь уже бывшей России. Карта озаглавлена – «Триумфальное шествие Советской власти». Одна из этих кровавых точек пришлась на географическое обозначение Севастополя. В январе-феврале такие же кровавые точки появятся в Ялте, Феодосии, Евпатории, Симферополе… Но об этом немного позже.

Итак, мы с вами ознакомились с воспоминаниями непосредственного свидетеля декабрьских 1917 года событий в Севастополе. Свидетеля, по чистой случайности не попавшего в число жертв кровавого произвола, инициированного экстремистами, перед которыми стояла задача любыми средствами вовлечь армию и население в братоубийственную гражданскую войну. Можно с полным на то основанием утверждать, что в масштабе отдельно взятого города и порта Севастополь,- это им вполне удалось. Разжигая дикие кровожадные инстинкты люмпенизированной толпы, частью одетой в матросские бушлаты и солдатские шинели, они направили ее на всю без разбора «чистую публику», механически причисляя к ней и старика-адмирала, и конторского служащего, и приказчика мелочной лавки; не оставляя этим людям и их семьям ни малейшего выбора, заставляя этих людей использовать для защиты своей жизни и достоинства те же дикие методы борьбы – убийство…

А теперь, обратите внимание, и в декабре 1917 года, и позже, в январе–марте 1918 года, и в более поздние времена, когда будет заходить речь о конкретных виновниках и инициаторах этой кровавой, бессмысленной вакханалии, жертвы будут списывать на разгул неуправляемой(?), разбушевавшейся матросской стихии… Очень удобное решение вопроса, тем более, что сами матросы никогда не открещивались от участия в этих кровавых акциях. И еще более удивительным кажется то, что даже назначенные Деникиным и Врангелем комиссии, исследовавшие результаты «красного» террора в Крыму, толком не определяли виновников кровавого произвола, за исключением, разве только кровавой «бани» в Евпатории…

О роли и ответственности Севастопольского совета в кровавом беспределе в декабре 1917 и в феврале 1918 годов мы остановимся особо. Но для начала нам следует вернуться в Севастополь марта-апреля 1917 года. В эти месяцы там происходили тоже достаточно любопытные события, по сей день очень, я бы сказал, своеобразно оцениваемые историками, в том числе и нашими современниками.

В. Крестьянников в серии публикаций под шапкой «Демократизация Черноморского флота в 1917 году и события 23 марта 1918 года» делает вывод о том, что репрессии, предпринятые командованием Черноморского флота под нажимом советов всех уровней против отдельных представителей администрации порта и города, были вполне оправданы. Так, называя в числе арестованных вице-адмирала Новицкого, контр-адмиралов Каськова и Веселкина, он находит, что эти адмиралы и офицеры в процессе исполнения своих служебных обязанностей, допустили ряд грубейших нарушений, как-то преследовали революционеров, членов террористических группировок, а некоторые из них, такие как адмирал Веселкин и Каськов, язык просто не поворачивается выговорить такое – допускали критические высказывания и оскорбления в адрес лиц еврейской национальности – и уже только потому достойны всяческого осуждения, уголовного преследования и суда. Ни для кого не секрет, что среди этих лиц, «…обиженных» портовой администрацией, были два коммерсанта-поставщика недоброкачественной продукции для Севастопольского порта и известный «поборник социальной справедливости», входивший во всевозможные комиссии и выступавший на бесконечных митингах, охотник флота – Сеня Баткин. Большинство свидетелей принимало Семена за «ряженого» матроса, каковым он и являлся до июля 1917 года, пока личным распоряжением адмирала Колчака, он не был официально оформлен «охотником флота». Так вот этого, с позволения сказать, «добровольца», за истерические выступления на несанкционированных митингах и демонстративное уклонение от прямых служебных обязанностей, адмирал Веселкин по своей должности генерал-губернатора, обещал посадить в карцер, а ВРИД начальника штаба флота капитан 1 ранга Смирнов рекомендовал повесить… Но ведь не повесили и даже не посадили…Теперь остается уточнить, кем же были оправданы издевательства и зверские убийства, которым были подвергнуты адмиралы и офицеры администрации порта? Да все тем же советом, сначала эсеро-большевистским, а затем анархо-большевистским – но неизменно – большевистским. Печально отмечать и тот факт, что судебное преследование в июле 1917 года адмиралов Новицкого, Каськова и Веселкина было санкционировано командующим Черноморским флотом контр-адмиралом Немитцем.

В результате, единожды пойдя на поводу у бесчинствующей матросской вольницы, командующий флотом, Александр Немитц санкционировал арест и содержание в тюремной камере адмиралов Нивицкого, Каськова и генерала Кетрица, которые, находясь в тюремных камеразх, стали первыми жертвами зверской расправы матросов над всеми без разбора морскими офицерами в ночь с 16-го на 17-е декабря 1917 года. Более решительный и лихой адмирал Веселкин избежав ареста в июле, погиб вместе с семьей от рук подосланных убийц в Мурманске летом 1918 года.

Даже при более позднем анализе жертв акции террора в ночь с 16-го на 17-е декабря 1917 года, в списки попали лишь те, кто был убит при групповых расстрелах, чьи трупы были обнаружены и опознаны, и о пропаже кого заявили родственники или друзья…
Все без исключения участники и невольные свидетели тех страшных и кровавых дней 16-20 декабря 1917 года инициаторами и организаторами бесчинств и злодеяний называли кронштадтских матросов. Я не стану повторяться, их роль в Севастопольской трагедии достаточно сдержанно просматривается во многих воспоминаниях и особенно подробно в воспоминаниях полковника Николая Кришевского, к запискам которого мы еще неоднократно обратимся. Очевидным фактом является и то, что большинство исследователей этих трагических событий, вольно или невольно тиражируют информацию о том, что Севастопольский совет прежнего (до 16 декабря 1917 года состава) во время этих бесчинств самоустранился от руководства флотскими экипажами и городским населением и тем уже способствовал массовому кровопролитию. А, якобы, новый состав Совета, пришедший на смену эсеро-меньшевистскому, и сделавший его по составу большевистским, резко выступил против бесчинств, прекратил их и осудил. На фоне тех документов, которыми мы сейчас располагаем, такое утверждение выглядит несколько наивно.

Имея на руках мандат ЦК РСДРП(б), Юрий Гавен был направлен в Севастополь еще в сентябре. С 25 октября он официально руководил большевистской фракцией Севастопольского совета и его исполкомом, непосредственно способствовал принятию ими резолюции о взятии власти. В ноябре он был главным инициатором отправки отрядов моряков и кораблей на борьбу с Калединым. Он же являлся рьяным сторонником захвата власти в Севастополе вооруженным путем, не дожидаясь решения Совета. Он был среди тех членов Ревкома, что направили в ночь на 16 декабря отряды матросов, возглавляемые «кронштадцами», нацелив их на арест основных виновников преследования революционных матросов в 1905-1912 гг., а, по сути, санкционировав массовые убийства офицеров флота.

Придя к власти в совете на гребне бандитско-большевистского беспредела, Юрий Гавен возглавил Военно-революционный комитет. Его подпись стояла под приказами ВРК о направлении боевых кораблей с десантом моряков и рабочих для захвата власти в Евпатории, Ялте, Феодосии. Именно он был одним из главных организаторов и руководителей съездов ревкомов и советов Таврической губернии, на которых он неизменно избирался членом губернского ЦИК. На губернском съезде большевиков 2 марта 1918 года Гавен был избран членом губернского ЦИК. Не возникает никакого сомнения в том, что на Гавене лежит львиная доля ответственности за самосуды декабря 1917 года и февраля 1918 года. Имея информацию о роли в руководстве погромной деятельностью члена совета Надежды Островской и принимая к сведению ее партийную принадлежность к РСДРП, мы до поры не станем тревожить дух столь «…яркого, бескомпромиссного борца за идеалы мирового пролетариата».

Теперь стоит уточнить, что «товарищ» Гавен прибыл в Севастополь накануне описываемых нами событий не один, а во главе «группы ответственных товарищей», направленных ЦентроБалтом и ПетроСоветом для помощи морякам Черноморского флота и пролетариату Севастополя в «большевизации» власти. Видимо, это была первая группа «засланцев Балтики». А вот теперь-то самое время уточнить состав этой группы «ответственных товарищей», сыгравшей печальную, трагическую и позорную роль в судьбе Севастополя и Черноморского флота. Что нам известно о составе, назначении этого отряда, об инициаторах и организаторах его отправки?

Передо мной лежит лист выцветшей, голубой газетной бумаги, на котором отпечатана листовка, примерно форматом А-5. Сверху, лист надорван, видимо на размер махорочной самокрутки. От заголовка осталась только его концовка – …окъ. Остается только догадываться, что это был Кронштадтский, либо какой-то подобный листок. На нечетком оттиске фотография: перед сгрудившимися в кучу вооруженными людьми в матросской форме выступает лысый человек в бекеше с непокрытой головой, держа шапку-ушанку в поднятой правой руке. Рядом находятся какие-то люди в гражданской одежде, среди них несколько женщин. Под фотографией надпись: «…тов. Спиро выступает перед группой балтийских матросов, отправляющихся в Севастополь, нести вперед знамя революционной Балтики… Из содержания листовки следует, что моряки-балтийцы, установившие власть советов во всех портах Балтийского моря, помогли московскому пролетариату свергнуть власть помещиков и буржуев, и теперь отправляются на помощь матросам-черноморцам…

С приветственными речами к балтийцам обратились комиссары Морской коллегии тов. П. Дыбенко и Р. Рейснер, которые, как следует из листовки, накануне были приняты в Смольном тов. Троцким и Урицким. Далее следует информация о последних событиях в России, об участии балтийских моряков в боях под Харьковом, об установлении Советской власти в городах Урала и о прочих событиях, которые впоследствии назовут «…триумфальным шествием Советской власти». Фотография сделана была 5 декабря 1917 года на перроне Московского вокзала, а листок был отпечатан, в типографии линкора «Петропавловск» 8 декабря 1917 года.

Я с величайшим вниманием рассматривал этот листок, пытаясь найти на нем фигуру Александры Коллонтай, но, к сожалению, высмотреть ее не удалось. Хотя, несколько женщин присутствовали на вокзальном митинге… Как же так получилось, что Дыбенко, или «Орел-Паша», как с гордостью называла его Коллонтай, вдруг оказался без присмотра в такой ответственный момент. Быть может, будущая выдающаяся дипломатка уже в те годы старалась особенно не привлекать к себе внимание? Жаль, потому как, наверняка, процесс подготовки групп моряков, направлявшихся «нести знамя вооруженного восстания» не мог без нее обойтись в эти дни…

Листок, который привлек мое внимание, находился в моем архиве не на самом почетном месте, имел следы масел животного и технического происхождения, что грозило сохранности прочим документам в папке и неоднократно у меня появлялось желание отправить его в помойное ведро. В ноябре 1974 году листок мне отдал, без большого сожаления, заведующий ленкомнатой 28-й Школы Оружия в Кронштадте. Листок был интересен, как документальное свидетельство той далекой и противоречивой эпохи, а для молодого мичмана – комсорга учебного центра, было лестно оказать посильную помощь старшему лейтенанту, интересующемуся революционным прошлым Кронштадта. Листок этот вместе со вторым экземпляром командировочного предписания, по которому я отправлялся на трехмесячные курсы повышения мастерства корабельного офицера-ракетчика, напоминал мне о Кронштадте и об отлично проведенном в нем времени. Воспоминания, которые не могли быть испорчены даже лиловым овальным штампом на командировочном предписании – «Пил пиво в рабочее время». Таким незамысловатым способом сотрудники военной комендатуры города и крепости Кронштадт «знакомились» с приезжавшими на учебу со всех флотов морскими офицерами.

Кстати, по этому факту нашему праведному гневу не было предела – пивной бар находился прямо напротив проходной Школы Оружия, и по логике вещей, должен был использоваться по прямому назначению. Увлеченно захламляя подобной макулатурой полки, ящики, в квартире, сарае, я по сей день свято верю, что рано или поздно эти бумаги могут мне пригодиться. Теперь, похоже, настал черед и этого выцветшего от времени и людской неаккуратности свидетельства той давней революционной эпохи.

То, что убывающих в Севастополь матросов приветствовали и провожали ответственные сотрудники и комиссары Морской Коллегии, это вполне естественно. Даже и то, что накануне Раиса Рейснер и Павел Дыбенко получали соответствующие инструкции у Троцкого и Урицкого, – тоже вполне вписывается в схему действий по захвату власти на флотах и в округах.

Нас интересует, прежде всего, кто был инициатором и создателем этого живописного отряда. Судя по тому, как проявили себя в Севастополе эти «альбатросы революции», как гордо и поэтично их назвала Раиса Рейснер, можно сделать вывод о том, что основу «балтийского десанта» составили бандиты и садисты, лишенные каких-либо нормальных человеческих качеств. Если же допустить, что такая же специфика формирования групп легла в основу отрядов, направленных на Кубань, на Урал, в города Поволжья, то становится понятным заявление Льва Троцкого, что на первом этапе развития революции передовым ее отрядом стал Балтийский флот. Я уверен, что моряки Балтики в своей основе были обычными рабочими и крестьянами, в силу обстоятельств военного времени призванными на флот и ставшие матросами. Безусловно, в силу некоторых особенностей профотбора и специфики флотской службы в военное время многим из них стала присуща лихость и жесткость, граничащая с грубостью и жестокостью, но не до такой же степени, какую проявили «кронштадтцы» в Севастополе в декабре 1917 года.

Как во всякой длительной, кровопролитной войне в ее начале гибнут лучшие, самые достойные представители воюющих государств – кадровый состав и запас первой категории. В процессе последующих мобилизаций «выгребаются» остальные категории резерва и начинается поступление всякой «нестроевщины» и просто людской «завали». На флот призывались рабочие военной промышленности, до этого имевшие «бронь», участвовавшие в стачечном и забастовочном движении. Среди призываемых в армию было много «люмпенов» с уголовным прошлым…

Начиная с лета 1916 года активно практиковалось создание так называемых «штурмовых» батальонов, а с осени, когда обострилась ситуация на Северо-Западном фронте то и батальонов из моряков. Комплектация батальонов шла за счет экипажей линейных кораблей, месяцами отстаивавшихся в гаванях, береговых тыловых частей. Вполне естественным был процесс выделения в эти батальоны недисциплинированных, трудноуправляемых матросов. На примере «боевой» биографии Павла Дыбенко мы еще познакомимся со спецификой комплектования таких батальонов. Эти, так называемые, «ударники» и «добровольцы», годные разве только для штрафбатов, шли на различные преступления, чтобы избежать фронта. Тем более, что в это время уже активно шла агитация против войны…

Для начала стоит обратить внимание на экипировку этих «буревестников» революции. Начиная с февраля 1917 года, отмечалось резкое падение дисциплины в армии и на флоте. Как одно из заметных проявлений – были многочисленные нарушения формы одежды. Выражались они, прежде всего, в широченных брюках – «клеш». Для этого недисциплинированные матросы вставляли «клинья» из сукна в брючины, растягивали брюки на фанерных растяжках, получивших впоследствии наименование «торпед». Укорачивали бушлаты, ушивали их в талии. Сращивали ленточки бескозырок, доводя их длину, прошу прощения, «до задницы». Форменный головной убор – «бескозырка» превращалась в бесформенную массу, напоминающую расплывшийся блин. Затем, они взяли моду надевать бушлат не на форменку, а прямо на «тельник». Потом – дальше-больше – стали при надетой форменке выпускать форменный воротник – так называемый «гюйс», поверх ворота бушлата. Это с тех времен появилась тенденция порчи обуви, срезанием ранта, заточка пряжки на форменном ремне для последующего использования ремня в драках и в рукопашных схватках. Логическим венцом такого «форменного» безобразия являлась не стриженная месяцами шевелюра, торчащая во все стороны из-под головного убора.

С большой долей уверенности я могу сказать, что на эсминцах, тральщиках, подводных лодках, в гидроавиации флота подобного разврата в форме одежды не было по двум причинам; первая – эти части активно участвовали в боевых действиях и им некогда было «дурью маяться»; второе – в этих частях была более высокая дисциплина.

Теперь о вооружении: штатным оружием сошедших на берег матросов служила стандартная русская винтовка Мосина, так называемая «трехлинейка». К ней придавались два-три подсумка с вложенными в них патронными «обоймами». Отдельно формировалось подразделение гранатометчиков, в те годы их называли – «бомбистами», которые проходили специальную подготовку. Выданные им гранаты, находились в специальных брезентовых сумках и хранились отдельно от запалов для обеспечения безопасности их владельцев. Пулеметные взводы формировались из подготовленных матросов, прошедших специальную подготовку в учебных стрелковых подразделениях. Взвода делились на отделения, а отделения – на расчеты. На марше два наиболее сильных матроса несли станину пулемета, третий и четвертый несли ствол и щиток. Пятый и шестой «номера» несли специальные «цинки» со снаряженными патронными лентами.

Безусловно, уже тогда находились отдельные ухари, которые норовили нести станину пулемета в одиночку, взвалив ее на спину, другие, в дополнение к штатным цинкам, прихватывали на складе боепитания сверхштатные пулеметные ленты и несли их залихватски повесив на плечи… У наших же «героев революционной Балтики» наблюдаем, как правило – пулеметные ленты, надетые через плечи, крест-накрест; обязательные пару ручных гранат-»бутылок», прикрепленных к поясу, пару гранат для ближнего боя – «лимонок», также висящих на поясе. Завершался этот индивидуальный арсенал револьвером барабанного типа, лихо заткнутого за пояс, и офицерским кортиком, лучше – если с неснятыми орденскими знаками, которыми был отмечен прежний его владелец «за храбрость». На плече этого «железного» воина, как правило, был еще и облегченный кавалерийский карабин, так как тяжелая стандартная винтовка уже грозила сделать нашего героя не только «непереносным», но и «неподъемным».

Теперь самое время уточнить, что пулеметные ленты на брезентовой основе являлись принадлежностью пулеметных расчетов и патроны, в них используемые, годились только для русских «трехлинеек». Действительно, в случае крайней необходимости при отсутствии заранее снаряженных обойм можно было патроны из ленты использовать для заполнения последних. Но в условиях быстротечного боя это было нереально. В наших же условиях и это документально зафиксировано на плакатах, рисунках «с натуры», художественных полотнах матросы эти имели при себе японские карабины, для которых патроны из лент не годились, а значит ленты эти служили только подтверждением степени «революционности» их носителей.

Для ношения гранат были предназначены специальные сумки-кассеты, ношение же их описанным нами способом, было чревато несанкционированным подрывом в случае полного снаряжения и взрывом гранат от детонации или от попадания в них разрывных пуль. Для ношения револьверов, естественно, в нормальных условиях применялись кобуры. Офицерские кортики боевого назначения не имели и могли в данном случае лишь выполнять роль сходную с той, что турки-башибузуки подвязывали к поясу отрезанные головы «неверных». Пределом мечтаний и страстных желаний подобной публики являлось обладание маузером или кольтом в деревянной кобуре с ремнем через плечо. Но наличие такого «прикида» уже автоматически определяло в хозяине командира, комиссара или главаря банды боевиков, как я предполагаю, было и в нашем случае.

Но, ни суровый, диковатый, внешний вид, ни целый арсенал вооружения, размещенный на наших фигурантах, еще не обеспечивали тех качеств, которые от них требовались «текущим моментом». Основной их задачей была грамотная, убедительная и доходчивая агитация за борьбу с угнетателями – «драконами-офицерами», «кровопийцами помещиками и капиталистами», а чтобы что-либо не спутать или кого не пропустить – так и «со всей чистой публикой». Все эти стандартные фразы – подобные «вериному оскалу мировой буржуазии» перемежались с виртуозным семиэтажным матом, где упоминания бога, крови и матери звучало лишь в самом начале. Завершался этот сеанс психотерапии, звериным ревом: «Даешь мировую революцию!», «Смерть угнетателям и кровопийцам!»… «Даешь!...Даешь!...Даешь!» В пропагандистском арсенале у них было достаточное число стандартных, штампованных фраз, усиленных надрывным голосом, обезьяньей жестикуляцией, усиленной размахиванием карабина или бутылочной гранатой. Те времена, когда агитатору достаточно было размахивать рукой с зажатой в кулаке кепчонкой, или в нашем случае смятой, бесформенной (естественно, беспружинной. – Б.Н.) бескозыркой, уже ушли в далекое «дореволюционное» прошлое…

Прибыв в Севастополь и «встав на все виды довольствия» при местных советах, эти группы подготовленных и «грамотно» экипированных пропагандистов-агитаторов, наэлектризовав толпу матросов и люмпенов в одном месте города, перемещались в другое, прибывали на корабли и в казармы. В их распоряжение, предупредительные Советы выделяли автомобили и катера… Когда же, в вечеру 16 декабря, предварительная работа была проведена, и дублирующие митинги уже конкретно стали призывать к расправе и к кровопролитию, эти же «альбатросы революции» возглавили передовые группы погромщиков и убийц.

Теперь сделаем небольшую паузу и попытаемся проанализировать, кто же составил основной «рабочий» костяк этой бандитсвующей братвы? Откуда вообще они взялись? Кто их готовил, и кто ими руководил? Можем ли мы назвать хотя бы несколько конкретных фамилий? Не правда ли, интересные вопросы…

Смотрим перечень входящих телеграмм. 14 июня 1917 года, – пятница. Центрофлот получил из Главного Морского штаба срочное отношение о командировании в ближайшее время на «культурно-просветительские курсы» в Петроград от Черноморского флота 132 матроса.

Телеграмма подписана Раскольниковым и Рейснер.

Нужно ли объяснять какую «теорию» преподавали на подобных курсах и какой «практикой» ее закрепляли? Так что можно с полным на то основанием предположить, что 5 декабря фотограф запечатлел торжественные проводы очередной группы «выпускников» спецкурсов революционного «мастерства»…

История сохранила несколько имен черноморцев, побывавших в Петрограде в те месяцы: Алексей Мокроусов, Сергей Маркелов, Николай Измайлов, Александр Полупанов, Романовский, Басов, Шмаков. Настоящими боевиками-анархистами среди них были Мокроусов [7], Басов и Шмаков. Все трое, вне всякого сомнения, оправдали надежды и доверие своих учителей…

Большинство же тех, кто принес смерть и разрушения на улицы Севастополя в декабре 1917 и в феврале 1918 годов сами заживо «сгорели в огне революции» и если кто-то из них увернулся от острых клинков белоказаков, то уж наверняка их сжег «балтийский чай» – кокаин, замешанный в спирте.

Современники исследуемых нами событий, все однозначно утверждают, что основные ораторы-пропагандисты были среднего возраста, хорошо владели речью, имели неплохо поставленный голос, в совершенстве владели техникой мата и были очень похожи на цыган или на евреев и очень мало походили на обычных корабельных матросов…А вот с этого момента, стоит уточнить отдельные детали.

По информации из пропагандистского листка, о котором мы уже вели речь, среди провожающих и напутствующих балтийских моряков руководителей были отмечены Павел Дыбенко, Раиса Рейснер и Виллиам Бернгардович Спиро. Каждый из них вполне мог быть инициатором отправки в Севастополь этой группы авантюристов и бандитов в обличии балтийских матросов. Постараемся оценить педагогические и организаторские способности каждого из них.

Павел Ефимович Дыбенко имел несвойственную для крестьянина биографию. Большинство из знавших его в ту пору признавали в нем цыгана, наиболее проницательные – еврея… По полесским понятиям, отец его, владевший земельным наделом, превышавшим пять гектаров земли, уже никак не подходил под категорию бедняка. Со слов самого Павла Ефимовича, никто из его предков не был крепостным… В хозяйстве была лошадь, две коровы, овцы, свиньи, куры… Александра Коллонтай, посетившая родину Павла вспоминала: «Хатка середняка. Много икон… Вряд ли отец Павла в душе за Советскую власть». Не станем всерьез воспринимать мнение Коллонтай. Могла ли она, выросшая в чиновничье-генеральской семье, бывшая первым браком замужем за офицером гвардии, объективно судить о крестьянском быте и тем более делать выводы о влиянии той или иной среды на формирование «…борца за идеалы мировой революции»? Тот же факт, что отец Павла упорно и настойчиво пытался дать сыну образование, говорит о многом… Нас же в большей степени интересует не социальный статус и уровень образованности, а истоки патологической жестокости в характере Павла.

Как следует из автобиографии Павла Дыбенко, первая его учительница – дочь сельского священника, чуть ли не ежедневно избивала своих малолетних учеников, в прямом смысле вколачивая в них основы грамоты. Уроки жизни, данные учительницей-садисткой, по убеждению самого Павла травмировали его детскую психику и привили склонность к злобе и насилию. Поступив в трехклассное училище в 1899 году, Павел должен был его закончить в 1903 году. Тем не менее, в биографии своей Павел пишет: «Будучи учеником городского училища в 1905 году принимал участие в забастовочном движении учеников реального, технического и городского училищ, за что…привлекался к ответственности Стародубским окружным судом. На суде был оправдан. В семнадцать лет начал работать в казначействе города Новоалександровска, «…где казначеем был один из родственников». Однако, очень скоро был изгнан из казначейства, «…как состоящий в нелегальной организации…».

Если и привлекался Дыбенко к уголовной ответственности, то, скорее всего, в первом случае – за хулиганство, во втором – за халатность, либо растрату. Опять фантазии, что это за крестьянские родственники, заведующие городским казначейством? Уж не в ранге ли статского советника был этот родственник? Уже с той поры просматриваются проблемы Павла с уголовным законодательством. Иначе не оказался бы наш великовозрастный крестьянский сын аж в далекой Прибалтике, где он, скрываясь от призыва на службу, работал грузчиком в Рижском порту. Там же он пристрастился к кулачным боям, видимо готовясь к борьбе за светлое будущее пролетариата. В 1911 году Павел в течение полугода уклонялся от призыва в армию. За что был арестован и под конвоем доставлен в Балтийский флотский экипаж. Почетную флотскую службу начал он на штрафном корабле «Двина». Через полгода был направлен в минную школу, по окончании которой оказался на линейном корабле «Император Павел Первый». Там он примкнул к подпольной группе социал-демократов. Начавшаяся война задержала демобилизацию Павла. Линейный корабль «Павел Первый» в серьезных сражениях не участвовал. За участие в незаконной ночной сходке, на которой звучали антиправительственные призывы, были арестованы матросы Ховрин и Марусев, а Дыбенко, ставивший себе в заслугу руководство сходкой, остался вне подозрений и не пострадал. Любопытно, не правда ли?

В 1916 году, во время прорыва немцами Северо-Западного фронта в районе Риги, Павел Дыбенко в составе морского батальона добровольцев(?) был переброшен на сухопутный фронт. Здесь впервые проявились его организаторские способности. Он не только сам уклонялся от участия в боях, но и всячески способствовал пораженческим настроениям среди моряков и солдат 45-го Сибирского полка. В результате оставления своего участка фронта под Ригой, Морской батальон расформировали, многих матросов судили. Павел, по его же воспоминаниям, «…сказался больным и два месяца пробыл в госпитале». Только по возвращении в Гельсингфорс, когда страсти немного поутихли, его осудили на полтора месяца военной тюрьмы. Сразу по выходе из тюрьмы Дыбенко избирается председателем Центробалта. От имени этого высшего выборного органа Балтийского флота он выступил с приветственной речью в адрес Временного правительства.

В июле 1917 года Дыбенко был одним из организаторов мятежа анархистов и большевиков флота против Временного правительства. Возглавил вооруженную демонстрацию матросов в Петрограде. Выступления матросов и рабочих были подавлены верными правительству войсками под командованием генерала Половцова. Дыбенко был жестоко избит юнкерами, арестован и провел 45 дней в Петроградской тюрьме «Кресты». О роли буйных и отчаянных матросов Балтики в ходе октябрьского переворота в столице говорилось уже достаточно. Несомненно, большую роль в этих событиях сыграл член Ревкома Петроградского Совета Павел Дыбенко. Именно по его приказу прозвучал легендарный выстрел «Авторы». На Балтике таких матросских вожаков как Павел Дыбенко было немало и, возможно, выстрел «Авроры» остался бы самым значимым в революционной карьере буйного детины с внешностью цыгана-конокрада и с кулаками величиной со средний арбуз.
Но в это время на выдающиеся мужские достоинства Павла Ефимовича обратила внимание Александра Михайловна Коллонтай-Домантович. Очарованная этим «демоном революции» она приблизила Павла к себе и ввела в круг партийной элиты. Дочь генерала, аристократа и крупного украинского помещика Александра Коллонтай входила в круг ближайшего окружения В.И. Ленина. По своей близости в Ленину, Троцкому и Свердлову, она обладала одним из решающих голосов в те дни. Уже 26 октября 1917 года Дыбенко назначается членом Коллегии по военно-морским делам, а 21 ноября В. Ленин подписал приказ о назначении его Народным комиссаром по морским делам.
Ни по образованию, ни по моральному облику Дыбенко совершенно не годился для занятия ответственных должностей. Но было очевидно и то, что своим авторитетом громилы и держиморды на этом этапе он был способен совладать с практически неуправляемой матросской стихией. И он действительно обуздал и направил матросскую массу в требуемом большевистским руководством направлении и приказал «…резать контру!». Винные пары из разграбленных дворцовых погребов, неограниченное количество спирта с добавлением кокаина (уже упомянутый «балтийский чай»), порождали ужасные преступления. Матросы с линкоров штыками и кувалдами убивали офицеров, сбрасывая трупы на лед залива. Новоявленный «Морской министр» катался на рысаках по центральной площади Гельсингфорса, заваленной изуродованными трупами морских офицеров…
Я думаю, что на этом показательном эпизоде из героической революционной биографии Павла Дыбенко можно было бы пока и остановиться. Эти краткие данные из богатой событиями биографии Дыбенко я привел лишь для того, чтобы смоделировать степень возможного участия Павла Ефимовича в формировании живописной группы «альбатросов революции», отправленной в Севастополь. Павел Дыбенко по уровню своего представления о сути стоящей перед «посланцами Балтики» задачи мог включить в эту группу матросов преимущественно криминально-погромной породы, той, что ему была ближе и роднее. Ими могли стать его «подельники» по плавучей тюрьме «Двина» или друзья – «добровольцы» из морского батальона, они же – сокамерники по военной тюрьме в Кронштадте. Похоже, выбор был неограничен…

Из нашего анализа на данном этапе исследования я исключаю как возможную соучастницу процесса комплектования отряда комиссара Военно-Морской коллегии Раису Рейснер. Эта фурия революции тоже не была святой, и вся была соткана из противоречий, но, признавая в ней до поры только явную нимфоманку и авантюристку, было бы слишком не гуманно подозревать в ней еще и скрытую садистку.
Третьим наиболее вероятным соучастником процесса формирования группы был Вильям Спиро.
Что нам известно о господине Спиро? Пока только то, что он родился в торгово-промышленной семье литовских евреев. Получил хорошее финансово-экономическое образование в германских университетах. До марта 1917 года он жил в Копенгагене, составил себе крупное состояние на биржевых спекуляциях и на посреднических сделках. C началом мировой войны и активизацией деятельности Красного креста Виллиам Бернгардович являлся вице-председателем Русского общественного комитета помощи военнопленным и казначеем Комитета помощи политическим эмигрантам. Большинство биографических справок по этому периоду не фиксируют того факта, что являясь одним из самых заметных деятелей партии эсеров, Вилли Спиро по своим каналам организовывал, как бы сейчас сказали, «отмывку денег», получаемых от американских банкиров и направлял их по легальным каналам для финансирования левых партий в России. В июне 1917 года Спиро вернулся в Россию. В. Ленин называл его среди «…трех виднейших членов партии левых эсеров: Камков, Спиро, Карелин» (В. Ленин ПСС. М. 1974. т. 35, стр .72).

Появление Виллиама Бернгардовича в июне 1917 года в Петрограде и в ноябре Кронштадте ни у кого не вызвало особого удивления. Кто только не понаехал со всех концов света в охваченную смутой Россию, поэтому приезд из Копенгагена влиятельного функционера партии эсеров был вполне предсказуем. Вот только целевая направленность его деятельности несколько настораживает. Спиро сразу дистанцировался от левоэкстремистских авантюр своих однопартийцев. Партийные функционеры его уровня в основном группировались около формировавшихся властных структур, либо в эти «горячие» денечки перемещались по России со скоростью молнии, нарабатывая себе партийный и административный авторитет. Виллиам Спиро – делегат 2-го Всероссийского Съезда Советов (25-26 октября), член ВЦИК, заведующий его финансовым отделом, т.е. работает по своей основной специальности – контролирует и направляет финансовые потоки, распределяет денежные средства. Но уже в конце 1917 года Виллиам Спиро определил объектом своей деятельности юг России. Я предполагаю, что появление Вильяма Спиро на проводах отправляющихся в Севастополь «альбатросов революции» не случайно. Виллиам Бернгардович – финансист и политик западного типа, просчитывал каждый свой шаг и жестко планировал каждую минуту.

У меня есть основания предполагать, что в число активистов «Балтийского десанта» вошли его доверенные люди, получившие особые инструкции. Тогда становится логичным и то, что среди «братвы», проспиртованной, прококаиненой, и в целом – «отмороженной», была группа профессиональных пропагандистов, неплохо знакомых с флотской спецификой. В задачу этой группы входило создание благоприятных условий для активной политической и экономической деятельности партии эсеров. При этом совершенно не исключается, что, будучи не только крупным партийным функционером, но дельцом высокого уровня, Вилли Спиро именно на юге собирался «сыграть свою сольную партию». Не исключено, что Спиро собирался отправиться на юг в том же эшелоне с матросами, и только исключительные обстоятельства заставили его в Москве изменить маршрут и направиться в Кишинев.

В Военном отделе Совнаркома оперативно отреагировали на последние события на Румынском фронте, и уже 10 декабря 1917 года Вилли Спиро прибывает в Кишинев не только Чрезвычайным комиссаром Румынского фронта, но и Комиссаром-организатором по русско-румынским делам на Юге России. Это решение было вызвано неожиданной смертью Семена Рошаля. 15 декабря полномочия Спиро усиливаются членством в Верховной коллегии по румынским делам. Обстановка в Кишиневе сложнейшая. Фронт в составе трех армий по-прежнему возглавляет генерал Щербачев. Здесь были сосредоточены последние воинские формирования, еще сохранившие какое-то подобие вооруженной воинской силы. Именно на их базе формировались полки и батальоны, уходящие на Дон к Каледину и Корнилову. Такое положение, естественно, тревожило большевистское руководство. Еще и ранее Совнарком предпринимал попытки контролировать ситуацию в регионе. В конце октября в ставку генерала Щербачева был направлен Семен Рошаль.

Этот 22-х летний юноша успел сделать по революционным меркам блестящую карьеру. Родившись в семье крупного коммерсанта, – выкрест во втором поколении, начиная с гимназических лет он участвовал в молодежном революционном движении. После исключения из привилегированной 10-й петербургской гимназии активно включился в настоящую революционную работу. Партийную деятельность 17-летний Семен Рошаль начал в Нарвском районе Петербурга, в больничной кассе Путиловского завода. По подложным документам, не имея аттестата за курс гимназии, он внедряется в Психоневрологический институт, где проводит активную революционную работу среди студентов. После профилактических мер, предпринятых полицией в октябре 1914 года, из института был удален доцент Михаил Рейснер – батюшка небезызвестной нам Ларисы Михайловны, а ряд студентов, проявивших наибольшую активность, были призваны в армию.

В сентябре 1915 года Семен Рошаль был отправлен вольноопределяющимся на Северный фронт. В декабре 1915 года, получив отпуск по болезни, прибыл в Петроград, где по ориентировке фронтовой контрразведки за революционную пропаганду и за принадлежность к РСДРП его арестовывает военная жандармерия. Содержался в заключении в тюрьме «Кресты». Был освобожден из тюрьмы во время Февральской революции. Партийным руководством был направлен в Кронштадт, где в марте 1917 года был избран председателем горкома РСДРП и членом исполкома Кронштадского совета. Здесь состоялось знакомство Рошаля с Федором Раскольниковым, Раисой Рейснер, Павлом Дыбенко. Активно способствовал привлечению балтийских матросов на сторону большевиков. Во время попытки путча, спровоцированного сторонниками Троцкого в Петрограде в июле 1917 года, вместе с Павлом Дыбенко возглавлял колонну вооруженных матросов Кронштадта. В процессе разгона демонстрации был жестоко избит и арестован юнкерами. В заключении в «Крестах» находился вместе с Троцким и Раскольниковым, что в немалой степени способствовало его приобщению к революционной элите. Освобожден из «Крестов» после октябрьского переворота. В октябре – комиссар сводного отряда матросов и солдат при подавлении выступления Керенского-Краснова под Гатчиной. Возглавлял отряд матросов при захвате Ставки Верховного Главнокомандующего и убийства генерала Духонина.

Задержу ваше внимание только на последнем революционном «подвиге» Семена Рошаля. По воспоминаниям следователя при отделе разведки Ставки Верховного Главнокомандующего статского советника Владимира Орлова: «…Все старшие офицеры были арестованы. К генералу Духонину подошел адъютант Крыленко и сказал, что он должен немедленно отправляться на станцию, где его ждет в своем купе главнокомандующий. По дороге матросы-конвоиры подвергли генерала издевательствам, кололи штыками. Они притащили его тело на платформу и бросили перед вагоном своего командира. Крыленко спокойно стоял в поезде, глядя поверх трупа на город, как будто ничего не случилось и о самосуде ему ничего не известно. Поскольку, я был старшим следователем при штабе, послали за мной, и я, не теряя времени, прибыл на вокзал, чтобы исполнить свой долг. Ужасное зрелище открылось передо мной. Тело генерала Духонина, ставшее игрушкой в руках обезумевших от дурной крови матросов, лежало на рельсах. Ему нанесли не менее двадцати штыковых ранений. Я накрыл его солдатской шинелью, но охрана сорвала ее. Все слонявшиеся поблизости матросы повернулись в мою сторону. Крыленко стоял в дверях своего пульмановского вагона и презрительно улыбался.

– Что тебе здесь надо, мерзавец? – спросил кто-то меня грубо.
– Я следователь при штабе, – ответил я спокойным голосом, хотя в душе все кипело от негодования.
 Взрыв смеха был единственным ответом.
– Прошу не мешать мне в исполнении моих обязанностей, – стараясь изо всех сил казаться спокойным, произнес я.
– Иди к черту! Твое время пришло. Скоро и ты будешь лежать там же, где и он, – прокричал какой-то человек, указывая на останки Духонина.

Что мне оставалось делать? Я ушел, но на следующий день вернулся и увидел, что тело нашего бедного друга по-прежнему лежит на рельсах, правда, было оно еще страшнее изуродовано. Я еще раз попытался провести расследование, но каждый раз меня прогоняли с оскорблениями и насмешками. На четвертый день я прекратил свои попытки, потому что в тот вечер тело было похищено. Думаю, что вдова тайно перевезла тело генерала в Киев и похоронила там. Страшным был конец последнего главнокомандующего армии России. И это было только начало». (В. Орлов. Записки русского разведчика. Париж. 1929 год, стр. 11).

Наивный вопрос: могли ли матросы совершить это злодейство без ведома своего командира, Семена Рошаля? Ответ дают все доступные материалы по исследуемым нами событиям и конкретно по участию в них Рошаля: «…участник захвата Ставки Верховного Главнокомандующего и убийства генерала Духонина». Я предлагаю поверить документам, прошедшим испытание столетним сроком.
Уже в первых числах декабря 1917 года «незаменимый» Семен Григорьевич Рошаль по личному распоряжению В. Ленина в качестве комиссара Совнаркома прибывает в ставку командующего Румынским фронтом генерала Щербачева. В его задачу входит организация фронтового военно-революционного комитета. В ходе переговоров с командующим фронтом Рошаль был арестован румынскими властями по явно надуманному обвинению в подготовке восстания в русской колонии в Яссах. 8 декабря 1917 года он был передан членам тайной офицерской организации, действовавшей на Румынском фронте, и расстрелян. Дипломатично признав советскую власть, генерал Щербачев использовал обстановку для вывода войск и техники с румынской территории. Наверняка контрразведка фронта имела информацию о роли Семена Рошаля в расправе с генералом Духониным.

Более того, офицеры и генералы из штаба Духонина, избежавшие расправы, направлялись на Дон через Кишинев и некоторые из них вполне могли опознать в полномочном представителе Совнаркома командира отряда погромщиков и убийц в матросских бушлатах. Это только для большевистского руководства Семен Рошаль был выдающейся партийный функционер. Для военного командования Румынским фронтом он являлся дезертиром и экстремистом, неоднократно привлекавшимся к уголовной ответственности. Уже этого одного было вполне достаточно, чтобы военно-полевой суд фронта вынес ему смертный приговор. Можно и дальше тиражировать информацию о том, что Семен Рошаль «…погиб при выполнении ответственного задания советского правительства…». Можно по-прежнему трогательно оплакивать судьбу еще одного живодера – Николая Крыленко – ставшего со временем наркомом юстициии, которого причитающаяся ему с тех пор пуля догнала в 1938 году.

Наверняка Вилли Спиро был проинформирован о судьбе своего предшественника Семена Рошаля и следует признать его исключительную смелость, решительность и поразительную настойчивость в выполнении поставленной Совнаркомом задачи. Так или иначе, но за прибывшим в Кишинев партийным функционером Щербачев признал его полномочия Чрезвычайного комиссара Румынского фронта. С конца года полномочия Спиро были расширены, теперь его должность называлась – «Комиссар-организатор по русско-румынским делам на Юге России, член Военной коллегии по румынским делам…». Щербачев и Спиро умудрились так разделить сферы деятельности, что имущество, технические запасы, снаряжение и тяжелое вооружение, поток демобилизованных и гражданских русских граждан направлялись в направлении Киева и Харькова, а формируемые полковником Дроздовским батальоны добровольцев беспрепятственно направлялись на Дон и Кубань.

Обстановка изменилась в конце января 1918 года. С фактическим развалом русских армий Румынского фронта резко усилилась антирусская деятельность военно-политического руководства Румынии. Румынскими воинскими частями была перекрыта граница по Днестру, блокированы порты Дуная, возникли проблемы с отправкой эшелонов и маршевых войск. Румынская администрация стала задерживать эшелоны с демобилизованными солдатами и военным имуществом, частям добровольцев приходилось с боем пересекать пограничную полосу. Единственным участком, где еще обеспечивалась связь между остававшейся группировкой войск и российской территорией, оставался район порта Килия. Протесты Советского руководства не улучшали обстановки.

27 января трезво оценив обстановку, не дожидаясь соответствующих инструкций из столицы, весь состав Верховной коллегии по русско-румынским делам во главе с Раковским и Спиро на угольном миноносце Черноморского флота прибыл в Севастополь. Комиссия избрала своим местом пребывания Севастополь, тут же Спиро вышел с ходатайством перед ВРК «…об оказании Черноморским флотом помощи румынскому пролетариату в борьбе с поднявшейся в Румынии контрреволюцией…».

Судя по последовавшим событиям, помощь «…румынскому пролетариату» была оказана – в феврале на Румынский фронт был отправлен эшелон с анархистами во главе со Шмаковым. Шмаковская «братва» отличилась кровавым разбоем в Севастополе в декабре и в Симферополе в январе 1918 года, поэтому флотские комитетчики готовы были послать их не только в Румынию, а куда и подальше… Если бы не решительные меры, предпринятые Железняковым, то Шмаков со своими головорезами, «проездом», организовал бы «кровавую баню» и одесситам. О том, как события будут развиваться в Одессе у нас будет еще возможность поговорить… …

До марта 1918 года Виллиам Спиро «выпадает» из официальных хроник, но есть все основания предполагать, что эти пару месяцев он использовал вполне. Проблема была лишь в том, что фактическая власть в Севастополе и на Черноморском флоте принадлежала Совету, возглавляемому большевиком Юрием Гавеном. Но и эта проблема двумя земляками – «прибалтами»(?) была в марте успешно решена – левый эсер Вилли Спиро назначается генеральным комиссаром Черноморского флота.

 Как уже говорилось, в декабре 1917 года в Севастополе происходили массовые убийства морских офицеров, военных чиновников, были жертвы среди их семей. Факты расправ с офицерами продолжались в январе, и очередная массовая акция террора произошла в феврале. Поскольку насилия и убийства, как правило, сопровождались грабежом, то жертвами вандалов в морской форме и в рабочих спецовках иногда становились и зажиточные граждане Севастополя. В большинстве случаев группы погромщиков возглавлялись так называемыми «матросами-балтийцами». В данном случае я сознательно словосочетание «матрос…» с вариантами принадлежности к тому или иному флоту беру в кавычки, чтобы у читателя не возникло и тени сомнения в том, что человек в матросской форме, превратившийся в погромщика, убийцу и садиста – это все-таки досадное исключение из громадной массы моряков флотов и флотилий теперь уже бывшей Российской империи.

Анализируя процесс формирования группы моряков-кронштадтцев, прибывших в Севастополь в начале декабря 1917 года и задержавшихся здесь до апреля 1918 года, я позволил себе бросить тень подозрения на выдающихся деятелей революционного движения Павла Дыбенко и Виллиама Спиро. С Павлом Дыбенко, я думаю, все ясно: босяком и уголовником он был, таковым, по сути, он и оставался до конца своих дней. Наличие в составе отряда моряков потенциальных погромщиков и убийц, при подобном руководстве Центробалта – явление вполне закономерное, а в части касающейся, и плановое… Что же касается подозрений в адрес Вилли Спиро, то, по логике вещей, они должны быть подкреплены более основательными фактами.
Для начала попробуем в качестве своеобразного свидетеля эпохи привлечь писателя, классика советской литературы, орденоносца Алексея Силыча Новикова-Прибоя. В процессе работы над «Цусимой» Новиков, тогда еще не классик и даже не писатель, не «Прибой» а просто – бывший баталер, бывший моряк торгового флота, почувствовавший в себе способности и силы собрать и обобщить материалы о цусимской трагедии, обратился в своим бывшим сослуживцам с просьбой поделиться своими воспоминаниями, мыслями… Многие, из оставшихся к тому времени в живых, живо отозвались на его призыв. Среди тех, кто многократно и плодотворно общался с Алексеем Новиковым, был Вечеслов Николай Степанович. Николай Степанович сам являлся автором воспоминаний, был отличным собеседником, помнил множество подробностей из флотского быта, был знаком со многими именитыми современниками, вспоминал о них на страницах своих воспоминаний. Сейчас мало кто помнит о том, что Новиков-Прибой, как и полагалось «классику», не остановился на «Цусиме» и написал еще несколько повестей, посвященных морякам торгового флота. Но в отличие от процесса сбора материалов по Цусимскому сражению, где его основными помощниками и консультантами были бывшие военные моряки-офицеры, теперь его собеседниками стали ветераны торгового флота и журналисты, по профилю своей деятельности занимавшиеся проблемами торгового мореплавания. Среди них оказались люди не просто интересные – а интересные во всех отношениях. Одним их них был старый революционер, заслуженный дипломат первых лет советской власти, и интересный, благодарный собеседник Адольф Абрамович Иоффе. Адольф Абрамович не отличался крепким физическим здоровьем, а последние два года своей жизни был серьезно болен и, похоже, что кроме телесных недугов у него обострились давние проблемы с психикой. Но даже это не мешало ему делиться отдельными эпизодами своей биографии, заинтересовавшими Алексея Силыча. Был период в биографии Адольфа Иоффе, когда он редактировал газету «Моряк». Эта газета предназначалась для защиты прав моряков торгового флота от злоупотреблений судовладельцев. На деле же газета использовалась левоэкстремистскими партиями для публикации своих пропагандистских материалов. Весьма примечательно, что редакция газеты располагалась в Порт-Саиде. Кстати, «соредакторство» в этой скандальной газетенке стоило Адольфу Иоффе срока на каторге. Так или иначе, но Адольф Иоффе привлек внимание Алексея Силыча, как одессит(?), знакомый с морской тематикой и морским бытом. Между собеседниками зашла речь о качестве и вариантах морского мата. И в этой связи словоохотливый Адольф Абрамович привел пример, когда в декабре 1917 года «…для пользы дела» были привлечены виртуозы морского мата из числа матросов, призванных на флот с торгового флота, и показавшие вершину своего мастерства в ходе пропагандистской работы в портах Черного моря в 1918 году».

Адольф Абрамович не назвал источник этой информации, но имеются многочисленные факты его общения с Вилли Спиро как в Копенгагене, так и в Петрограде и в Москве, что наводит нас на очень интересные мысли… До сих пор у нас не было повода анализировать процесс использования моряков торгового и коммерческого флотов на морях России в ходе Мировой войны. Начиная с июля 1914 года, проводились неоднократные мобилизации судов, привлечение их для морских перевозок в интересах армии и флота. Часть судов, оказавшихся в военный период вне зоны досягаемости своих судовладельцев, было захвачено противником, либо использовалось союзниками по своему усмотрению. Учитывая незыблемое право частной собственности на суда и корабельное оборудование, в каждом отдельном случае вопрос решался индивидуально.

Так, небольшие мореходные суда пассажирских линий Доброфлота выкупались у частных владельцев для последующего использования в качестве кораблей-тральщиков, санитарных судов, военно-транспортных судов для перевозки войск и различного имущества. В большинстве случаев военнообязанные члены команд этих судов автоматически призывались на службу, фактически продолжая исполнять обязанности на своих прежних должностях. Плюс к тому, экипажи пополнялись личным составом в основном из моряков-резервистов. Обратитесь к повести Александра Малышкина «Севастополь». Там подробно рассмотрена подобная ситуация и красочно выведены колоритные персонажи из числа интересующей нас публики. В обычном варианте транспортные корабли, танкера в процессе мобилизации даже не меняли своих капитанов, если капитаны эти являлись офицерами резерва. Были варианты переоборудования судов во вспомогательные суда, вспомогательные крейсера, корабли-»ловушки», в этом случае на них назначалась команда из военных моряков, и на кораблях устанавливалось различное вооружение. Суда, базировавшиеся на порты Черного моря, комплектовали свои команды из числа потомственных одесских, херсонских, николаевских моряков и луганских, новороссийских и ростовских босяков. Публика это достаточно сложная, но в целом – предсказуемая. На судах балтийских судовых компаний экипажи традиционно комплектовались представителями прибалтийских губерний, среди которых было много финнов, шведов, поляков, немцев. Да и моряки из прибалтов были фигуранты еще те. Все эти бесчисленные Берзини, Лацисы… Это они, начиная с лета 1918 года заполнят уездные, городские, губернские отделы «чрезвычаек», возглавят различные «чоновские» отряды, заполонят кремлевские охранные структуры…Так что среди этой специфической публики, мобилизованной в последний год войны в военно-морской флот, и традиционно отличавшейся «особой любовью» к России и всему русскому, не составляло большого труда нанять желающих за хорошие деньги покуролесить в южных губерниях России.

Во все времена считался вполне естественным процесс, когда руководство таких заметных партий как социал-демократы всех оттенков, социалисты-революционеры, кадеты и прочие, правильно оценивая значение воинской силы и необходимость овладевания военными знаниями, способствовали внедрению в военную среду своих членов партии и привлечения в партийные ряды перспективных военных специалистов. Федор Раскольников никогда не скрывал того факта, что он прошел курс обучения на гардемаринских классах по заданию партии, полковник Муравьев в кругу доверенных людей говорил, что идеалы социалистов-революционеров ему близки с молодых лет. И так, на всех уровнях, вплоть до ротного и корабельного звена. Особенно этим «…партийным мусором», как говаривал Антон Деникин, была поражена армия, принявшая в свои ряды десятки тысяч офицеров военного времени, – прапорщиков запаса и вольноопределяющихся из числа образованной молодежи. Так и охотник Черноморского флота Федя Баткин не скрывал того факта, что ему порекомендовали одеть форму военного моряка его друзья-эсеры. И кто теперь скажет сколько было таких Баткиных, Фрумкиных и Задовых, – приспособленцев и авантюристов, почувствовавших, что пришло их время, и место им – в армии и на «революционном» флоте. И. заметьте, это был не 1914-й, первый военный год, год патриотического порыва, а 1917 год, начиная с февраля-марта… Пример с Федей Баткиным в нашем случае страдает одним изъяном: Федя, являясь страстным и успешным агитатором, никого не бил и не убивал, хотя его самого неоднократно и сильно колотили…

Речь же идет о том, что партиям левого толка сформировать в своих рядах группы агитаторов, боевиков либо погромщиков не составляло больших проблем, было бы только желание руководителей и соответствующие денежные средства. В нашем же случае просматривается конкретная цель – развязать на юге России кровавый террор, придав ему политическую окраску. В качестве своеобразного катализатора и организатора процесса террора решено было использовать партийных «специалистов» – боевиков-погромщиков, усилив их разнузданной и отмороженной частью кронштадтских матросов. Зачистив, таким диким образом, регион от потенциальных противников – офицеров и интеллигенции, проводить в нем свои политические и экономические эксперименты. Под конкретным регионом я подразумеваю Новороссию, включающую Одесскую губернию с Приднестровьем, Крымом и, возможно, Северным Кавказом. В качестве одного из организаторов и ведущих исполнителей «проекта» я усматриваю Виллиама Спиро.
Вилли Спиро, хоть и еврей, но наш, русский еврей. Что же он глупее, деловых американцев, французов и англичан, с декабря рыскавших по Югу России, высматривавших, где и что плохо лежит…

Обратимся к официальным документам: 17 февраля 1918 год, Севастополь. Прибыла английская миссия во главе с полковником Боль с целью наладить расстроенный транспорт, с целью улучшения добычи и подачи на север нефтепродуктов. Миссия была принята Центрофлотом (Сборник. Революция в Крыму. № 1 (7), стр. 269).

Из анализа кандидатур потенциальных организаторов и инициаторов активизации революционного процесса в Крыму, а попросту – «зачистки Крыма от контрреволюционных элементов» мы рассмотрели таких фигурантов как Дыбенко, и Спиро. В этот период к ним наиболее близок был Федор Раскольников. Раскольников, несмотря на его богатую «партийную» биографию, оставался закомплексованным интеллигентом, Дыбенко – дуболомом с уголовными замашками… Более других на эту роль подходит – Вилли Спиро. Просто, на петербургском этапе подготовки «слушателей культурно-просветительских» курсов, Вильям Бернгардович мог и не посвящать в свои планы тех же Дыбенко, Раскольникова и Рейснер… Главное, конечный результат.

Следует признать, что поставленную погромщикам задачу: «зачистить Севастополь от контрреволюционных элементов», они выполнили с лихвой – инициировали террор, посеяли смертельную вражду между офицерами и матросами, развязали братоубийственную гражданскую войну там, где у нее до той поры не было реальной базы.

 
Наступление отрядов моряков на Симферополь

В 20-х числах декабря 1917 года в Севастополе были получены известия о мирных переговорах в Брест-Литовске и сразу же началась спонтанная «демобилизация». На кораблях и в береговых частях флота на январь 1918 года оставалось 2294 офицера и 25.028 матросов. К примеру, недокомплект на линкоре «Свободная Россия» составлял 450 человек, в Минной бригаде и в бригаде подводных лодок – по 250 человек. В первую очередь с боевых кораблей и частей флота уходили матросы старших возрастов, имевшие стаж довоенной службы и честно прослужившие военные годы. После их ухода, к началу января значительную часть экипажей кораблей составляла молодежь, 1917 года призыва, среди которой преобладала, если так можно выразиться, матросская чернь – ракло, не спешащая домой, не желавшая служить, и не желавшая никому подчиняться. Именно эта «революционная матросская масса» стала терроризировать офицеров и устанавливать свои порядки в городе.

На этом фоне активизировались анархистские группы, представлявшие реальную угрозу и для населения и для новой власти. В Сарабузе (пгт Гвардейское Симферопольского района. – Б.Н.) отряд анархиста Пискунова терроризировал местный ревком. Отряд анархиста Шмакова, завоевавшего «авторитет» в боях под Белгородом и назначенного начальником оперативной части Областного военно-революционного штаба, от которого немало натерпелись и сами коммунисты, впоследствии с трудом его разоружившие.

В ходе местных боев 2-3 января эскадронцы, реквизировавшие предназначенный городу скот и рискнув на ультиматум об экономической блокаде города и флота, были для начала решительно отброшены от Севастополя.
 Стычки и перестрелки на подступах к Севастополю стали в эти дни обыденным явлением и вызвали естественную реакцию на флоте и в городе. Все началось с того, что в районе Камышловского оврага разразился настоящий бой между эскадронцами, поддержанными местными татарами, и матросским отрядом. Это произошло 10-11 января, когда эскадронцы пытались взять под контроль железнодорожный мост через Камышловский овраг, чтобы отрезать Севастополя с севера. Севастопольцы располагали отрядом в 200 человек, уступая в силах «эскадронцам».

Дж. Сайдамет пытался убедить свое окружение в том, что в задачу эскадронцев входит восстановление порядка в городах Крыма. Так, наверное, и было, но поверить в это было непросто.

Представьте себе состояние севастопольцев: в самом городе беспредельный разгул матросской вольницы, к окраинам подступают конные эскадроны лихих татарских наездников!
12 января после призыва ревкома: «Революционный Севастополь в опасности!». На станцию Сюрень был направлен отряд моряков в 800 человек с пулеметами и двумя орудиями. Пополнения к морякам продолжали прибывать и вскоре численность моряков, противостоящих эскадронцам, достигла трех тысяч человек. Теперь уже моряки перешли в наступление, направившись в направлении Бахчисарай–Симферополь–Карасубазар (Белогорск).

О симферопольской трагедии января писали меньше, чем о ялтинской и евпаторийской, но от этого меньшей она не стала.

Публицист А. Набатов, проанализировав документы по событиям в Симферополе в январе-феврале 1918 года, выделил три фигуры, о которых симферопольцы не могли произносить без сопутствующих проклятий: Жан Миллер, Чистяков и Акимочкин.

12-13 января был взят Бахчисарай. Матросы, практически никем не сдерживаемые, неумолимо двигались к Симферополю. Крымский штаб в своих планах рассчитывал на Симферополь как на крепкий и обеспеченный тыл. Неожиданно для «курултаевцев» восстали рабочие, основательно вооруженные и готовые к борьбе. Уже 12 января на улицах города начались перестрелки. В ночь на 13 января рабочие завода А.А. Анатра, где был создан ВРК, и железнодорожники захватили почту, телеграф и приступили к разоружению эскадронцев.

Матросские отряды вступили в Симферополь 13 января. 14 января был убит Шнейдер Франс Францевич. Крупный предприниматель и активный благотворитель. Гласный городской думы, сотрудник общества «Детская помощь», жертвователь революционного «Красного креста». Потом, когда эти «господа» узнали обо всем, что покойный делал здесь для беднейшего населения, они явились к гробу просить у трупа убитого ими Шнейдера прощения.
Погиб полковник Макухин, выданный местным татарином за 50 рублей вознаграждения. Бывший начальник штаба Крымских войск скрывался под чужим именем и жил в Карасубазаре, «…где ему как талантливому оратору удавалось избавлять город от многих эксцессов со стороны большевиков…».

У 70-летнего Масловского после 16 обысков нашли латунную пепельницу в виде полушария и обвинили его в изготовлении бомб. Старик был зверски убит на Севастопольском шоссе.
Бывший издатель газеты «Таврический голос» Николай Зайцев был убит за то, что отказался сообщить о местонахождении Д.С. Пасманика и А.В. Давыдова.
Но это было только начало – 24 февраля головорезы из отряда Шмакова расстреляли в городе 170 человек. Общее число жертв в Симферополе доходило до 200 человек.

Для уточнения событий, происходивших в Симферополе и в штабе Крымских войск, обратимся к воспоминаниям подполковника Владимира Альмендингера:

«…12 января утром я, как обычно, отправился в Штаб, и полковник Готшальк передал новое распоряжение штаба, что все офицеры, прикомандированные к штабу, ввиду напряженного положения в городе, должны явиться сегодня к зданию семинарии, где, получив винтовки и патроны, остаться ночевать и таким образом составить новую (4-ю) офицерскую роту. В это время уже две офицерские роты под командой капитана Николая Орлова выступили в направлении Алушта–Ялта для отражения высадившихся там большевиков. Видимо, наступал кризис. К вечеру была вызвана по тревоге 3-я офицерская рота и направлена на станцию Альма для отражения наступавших со стороны Севастополя матросов.

Настало 13 января – день развязки: ночью, на 14-е число, власть в Симферополе перешла в руки большевиков. Дни эти остались в памяти очень остро, несмотря на прошедшие годы.

Как было приказано, я в числе других офицеров отправился в семинарию – нас было только человек 40-50 (в штабе было гораздо больше), офицеры всех родов оружия. Получили винтовки и сравнительно спокойно переночевали. Утром в 7 часов – тревога и приказ немедленно прибыть в Штаб Крымских войск (офицерское собрание Крымского конного полка) для охраны штаба. По прибытии роты в штаб, полковник Готшальк, передавая распоряжение полковника Достовалова, приказал подполковнику Ковалеву (молодой – одного из стрелковых полков) составить караул для охраны штаба. Я был назначен разводящим, а для занятия постов были назначены младшие офицеры. Выбраны были места постов (около восьми), и часовые были немедленно разведены по постам.

Что же делалось в это время в штабе? Наше «караульное помещение» находилось в вестибюле собрания, так что мы могли наблюдать все происходящее. В зале, где были отделы штаба, офицеров почти не было. Во дворе казарм начали собираться гимназисты и реалисты; им раздавали винтовки и указывалось, как с ними нужно обращаться. Появились сестры милосердия. Крымцы были куда-то посланы. Медленно проходило время. Были слышны одиночные выстрелы в городе, но никаких положительных сведений о положении в городе не было. Собрание Крымского полка было расположено на окраине города. После 12 часов, однако, начала быть заметной растерянность в Штабе. Первое, что бросилось нам в глаза – это полковник Достовалов, до сего времени щеголявший формой генерального штаба с аксельбантами, появился в штатском костюме коричневого цвета и весьма простого типа. Зал стал пустеть, и в комнате начальника штаба жгли бумаги. Во дворе казарм стало меньше суеты и еще меньше людей. Чины нашего караула под разными предлогами (пообедать и т.п.) стали исчезать, караул постепенно таял. В результате с подполковником Ковалевым осталось только несколько человек, и уже некого было разводить по постам. От высших чинов штаба – никаких распоряжений или указаний. Около 4-5 часов, видя происходящее, мы с подполковником Ковалевым пошли в зал определить обстановку, и что же мы нашли? Помещение штаба пусто, из начальствующих лиц никого, в зале – никого, кроме поручика Высочина, пулеметчика, с пулеметом на балконе. Охранять уже было нечего, да и не с кем. Посоветовавшись, распрощались и отправились домой и мы. Так закончился для нас трагический день 13-го января…».

«Паника, возникшая без всякого повода, сама явилась поводом для выступления большевиков, которые воспользовавшись общим смятением, завладели оружием, а затем, придя вооруженными в казарму татарского пехотного полка, его обезоружили».

«…Настало 13 января – день развязки – ночью на 14-е власть в Симферополе перешла в руки большевиков…»
Что же происходило в этот день в других местах Крыма? Две-три офицерские роты, посланные штабом в Алушту-Ялту, были матросами отбиты, и вот как один из участников этого похода вспоминает: «Операция интересная. Достовалов предал нас большевикам еще при возвращении домой в Симферополь».

Рота, посланная на станцию Альма, 13-го января с другими частями приняла бой с матросами. И вот, описывая этот бой, один из участников пишет: «На рассвете пошли дальше. Нас догнал автомобиль с полковником генерального штаба с профилем Наполеона. Распоряжался, точно у него был по меньшей мере корпус». Из Евпатории шел на помощь отряд полковника Выграна, но не дошел – его встретили большевики раньше…».

 Обратите внимание на информацию о том, что все-таки была в Евпатории сформирована офицерская дружина. И руководил ею полковник Выгран, действовавший по плану Крымского штаба. О печальной судьбе полковника Выграна и других офицеров его дружины мы вскоре поведем речь, описывая зверства матросов в Евпатории.
«…14 января Симферополь полностью был во власти большевиков. Начались аресты офицеров, расстрелы. Мой отец и старший брат погибли в эти дни. Кто же из офицеров пострадал? В большинстве – рядовое офицерство…».
Из воспоминаний Альмендингера следует:


1. Реальная деятельность Штаба Крымских войск началась не ранее 25 декабря.
2. Попытки создания «Ополчения защиты народов Крыма» были предприняты не ранее 5-го января и до 10-го января успеха не имели.
3. Со слов Альмендигера следует, что в Евпаторийский уезд и ряд других представители штаба так и не были направлены, а инициатива создания офицерской дружины в городе, все-таки принадлежала полковнику Выграну.

Все это свидетельствует о том, что силы, средства, мобилизуемые в Крыму для поддержания традиционного общественного порядка, не представляли реальной опасности для Севастополя и флота, и уж точно не угрожали населению полуострова. В чем же истоки случившейся трагедии?


Обстановка в Крыму накануне второй вспышки красного террора

Из анализа воспоминаний подполковника Владимира Альмендингера и генерала Врангеля следует, что экспедиция, предпринятая большевистским руководством Севастополя и Черноморского флота против городов Крыма, в известной степени была спровоцирована авантюристическими действиями Штаба Крымских войск в лице помощника начальника штаба полковника Евгения Достовалова. Это вовсе не означает, что не появись под Севастополем татарские эскадронцы, севастопольский ВРК в лице Юрия Гавена не предпринял бы пиратских, карательных действий против Симферополя, мест компактного проживания крымских татар и городов Южного берега. Рано или поздно московское руководство большевиков заставило бы того же Гавена «советизировать» Крым, но произошло бы это не ранее апреля-мая, а к тому времени, как мы знаем, и немцы уже в Крым подоспели и сдержали бы кровожадные устремления большевиков. Между тем, по инициативе севастопольского ВРК и по требованию анархистских групп матросов с целью «советизации» приморских городов Крыма кораблями Черноморского флота была предпринята морская операция с применением огня корабельных орудий и высадки морского десанта против мирных жителей, что принесло немалые жертвы и по сути – терроризировало местное население.

Зная о роли в этой акции руководителей большевиков Юрия Гавена и Надежды Островской, остается уточнить степень ответственности за эту трагедию полковника Евгения Исааковича Достовалова, который, по взятым на себя обязательствам, должен был организовать защиту населения Крыма, препятствуя развязыванию террора.

В очередной раз обратимся к воспоминаниям подполковника Альмендингера.

«… В августе 1920 года с полком в составе отряда генерала Бредова (а значит, и генерала Промтова. – Б.Н.) я вернулся из Польши в Крым. Вскоре, читая газету, я наткнулся на какой-то приказ или объявление штаба 1-й армии и, к своему удивлению, под подписью командующего армией генерала Кутепова увидел подпись начальника штаба армии – «…Генерального штаба генерал-майор Достовалов». Это был все тот же Достовалов. Невольно при этом вспомнился 1918 год.

…После эвакуации войск Врангеля из Крыма Достовалов за отличия производится в генерал-лейтенанты и исполняет обязанности начальника штаба 1-го армейского корпуса в Галлиполи. Вдруг…в первых месяцах 1921 года узнаем, что генерал Достовалов ушел или самостоятельно убежал с Галлиполи на север, то есть позорно покинул свой ответственный пост начальника штаба корпуса. Впоследствии стало известно, что Достовалов стал «сменовеховцем», если и не ставшим на службу, то, во всяком случае, стал сочувствующим большевикам. Есть сведения, что во время одного процесса в Женеве генерал Достовалов выступал от большевиков, как свидетель о «зверствах» Добровольческой армии. Дальнейшая его судьба мне неизвестна…

…Не знаю, как начинал военную службу Достовалов. Не знаю о его службе по Генеральному штабу во время Великой войны и во время революции, но его поведение в начале 1918 года в Крыму не говорило в его пользу. Не знаю, когда он прибыл в Добровольческую армию, когда и при каких обстоятельствах он стал начальником штаба генерала Кутепова, доблестного генерала без упрека, но слова генерала Тимановского перед взятием Курска – «Я даже доволен, что атака будет произведена без согласия генерала Кутепова. По крайней мере, Достовалов не будет знать времени начала атаки…». Не были ли они словами недоверия, подозрительности? Побег из Галлиполи усугубил подозрения…».

При написании своих воспоминаний Владимир Альмендингер еще не мог знать о том, что бывший генерал Евгений Достовалов вскоре вернется в Советскую Россию и предложит свои услуги большевикам, иначе его оценки Тимановским были бы более жесткими.

О роли Евгения Достовалова в деятельности правительства Дж. Сайдамета и работе Штаба войск Крыма мы узнали из воспоминаний подполковника Владимира Альмендингера и генерала Петра Врангеля, остается уточнить были ли действия Евгения Исааковича в ту пору следствием самоуверенности и глупости, либо была какая-то другая, более низменная и подлая причина?

Попытаемся с некоторым пристрастием проанализировать биографию и служебную деятельность Евгения Исааковича Достовалова. Нам в этом поможет его внучатая племянница, любезно разместившая в Интернете версию родословной своих предков по отцовской линии – Достоваловых. Использовав информацию, полученную от своего отца – Бориса Николаевича Достовалова – племянника нашего фигуранта – Евгения Исааковича, автор публикации утверждает, что род их берет начало от участника похода Ермака в Сибирь – казака или разбойника, «…за подвиги, возведенного в потомственное дворянство». Мы не станем перечислять «подвиги» разбойничьих ватаг Ермака Тимофеевича, но уточним некоторые детали из родословной «потомственных дворян» Достоваловых.

Ни для кого не является секретом, что экспедиция Ермака в Сибирь имела чисто экономические цели, направленные на освоения богатых районов Сибири и приобретения новых рынков сбыта для российского купечества. Следом за «покорителями» Сибири следовали многочисленные представители богатых купеческих родов и просто искателей быстрой и легкой наживы. Это вполне естественное явление в любой колониальной экспедиции. В этой связи, было бы совсем нелишне наследникам рода Достоваловых поискать своих предков среди этой, последней категории, следовавшей за ватагами Ермака Тимофеевича. При этом, не стоило бы так решительно отстаивать «казачье» происхождение фамилии – Достовалов, в противовес купеческо-торговой Доставалов. Тем более, что по семейной легенде «…родоначальник фамилии участвовал в походе с целью «получить прощения» у царя Ивана Грозного, который в знак благодарности, как большую честь, даровал ему фамилию «Достовалов»… Как отмечает благодарная наследница – «…За подвиги наш пращур был возведен в потомственное дворянское достоинство».

Далее, автор публикации указывает, что первый реальный, а не легендарный представитель рода – Авраам Достовалов, имел сына Исаакия Авраамовича, генерала, бывшего уездным начальником в Усть-Каменогорске и имевшего от двух жен пятерых сыновей и трех дочерей. Среди сыновей вторым числится наш фигурант – Евгений Исаакович Достовалов.

Нам неизвестно происхождение и имя жены Авраама Достовалова и жен Исаакия Авраамовича, но повторяющиеся в двух поколениях библейские еврейские имена уже убеждают нас в еврейском происхождении Достоваловых.

Утверждение о том, что Исаакий Авраамович был генералом, притом, что он являлся уездным начальником заштатного сибирского городка, для второй половины ХIХ века весьма сомнительно. Обычно даже в центральной России подобные должности замещались отставными офицерами в ранге от подпоручика до капитана. Другое дело, что в процессе многолетней службы Исаакий Авраамович вполне мог выслужить звание, позволявшее ему при отставке получить права потомственного дворянина.

Тот факт, что сыновья Исаакия Авраамовича получали образование в Сибирском корпусе, отличавшегося исключительно демократическими условиями приема, подтверждает мою версию о невысоком социальном статусе и национальности отца семейства.

Уважая семейные легенды и предания, я не настаиваю на своей версии, тем более, что на суть нашего исследования она ни в коей мере не влияет.

Обратимся к фактам. Евгений Достовалов, закончив Сибирский кадетский корпус в 1900 году и Константиновские артиллерийское училище в 1902 году, принял участие в русско-японской войне. С 1910 по 1912 год поручик Достовалов обучался в академии Генерального штаба, но не был оставлен на дополнительный курс, дающий право на «причисление» к Генеральному штабу, что, кстати, лишало его права- на прибавление к званию приставки – «…Генерального штаба». До 1915 года Евгений Достовалов имел скромное воинское звание «капитан», что для офицера, прослужившего 12 лет и закончившего академию Генерального штаба, не было показателем большого карьерного роста. Получив в 1915 году звание подполковника и долгожданное право на «причисление» к Генеральному штабу, Достовалов оставался всего лишь «исполняющим дела» начальника штаба отдельной Балтийской морской дивизии. Дивизия была сформирована по инициативе адмирала Эссена и капитана 1 ранга Колчака с целью высадки десантов на побережье Рижского залива и активно использовалась по прямому назначению. Так и не став начальником штаба этой дивизии, подполковник Достовалов переводится, опять-таки – «исполняющим обязанности» начальника штаба 15-й пехотной дивизии 7-й армии, планирующейся для вторжения на Балканы и временно размещенной в Крыму. Видимо, с этого времени Евгений Достовалов и «полюбил» Крым. В послужном списке Евгения Исааковича так и не появилась отметка о назначении его начальником штаба дивизии – свое последнее в Императорской армии звание – «полковник» он получил по должности начальника оперативного отдела штаба дивизии, что уже определенно вызывает очень большие сомнения в его «…полном служебном соответствии» трем последним должностям…

Становится понятной неудовлетворенность предыдущей службой и страстное желание, во что бы то ни стало, отличиться в условиях неразберихи конца 1917 года. Будем считать, что желание это было похвальное, но как оно было реализовано на деле, мы уже узнали по воспоминаниям непосредственных участников событий в Крыму.
Далее, в послужном списке Евгения Исааковича следует отметка о том, что он «…скрывался в Крыму до прихода немцев в апреле 1918 года».

А как нам расценивать официальную информацию о том, что «…13 января 1918 года Евгений Достовалов был взят в плен красногвардейцами, но был освобожден и уехал из Крыма? Этой информацией можно было бы пренебречь, если бы не свидетельства подполковника Альмендтгера о том, что уже в феврале-марте того же 1918 года в московской газете «Русское слово» можно было прочитать обзоры военных событий, подписанные Евгением Исааковичем. Факт этот легко доказуем – подшивки газет сохранились в отделах периодики многочисленных библиотек, в том числе и в областной библиотеке Нижнего Новгорода. Если же принять к сведению, что деникинскую контрразведку столь серьезная несостыковка фактов в служебной биографии Евгения Достовалова не заинтересовала, то и мы не станем заострять на ней внимание. Единственно, чему не стоило бы доверять, так это версии о том, что Евгений Исаакович скрывался от преследования большевиков в горах Крыма. Если бывший начальник Достовалова по Крымскому штабу действительно скрывался, то и судьба его сложилась иначе – в марте 1918 года полковник Макуха был без суда и следствия расстрелян чекистами Карасубазара.

Оставим в покое «журналистскую» деятельность Достовалова в Москве и «партизанскую» – в крымских горах, тем более, что уже в августе 1918 года Евгений Исаакович опять оказался в Крыму, куда его, похоже, неудержимо тянуло.

Из воспоминаний подполковника Альмендигера: «…В апреле 1918 года Симферополь был оккупирован германской армией. Местное офицерство организовалось в «Общество взаимопомощи офицеров» под председательством капитана Николая Орлова. При Обществе было «бюро труда», в обязанности которого входили регистрация и учет местного и пришлого офицерства (не столько для трудоустройства, сколько для учета и организации офицерства). Подобные же общества существовали и в других городах Крыма, с которыми мы поддерживали связь. Приблизительно в августе месяце в канцелярию совершенно неожиданно передо мной (я был заведующим «бюро труда») появился полковник Достовалов. Хотя он был в штатском костюме, и я его не видел с января, я узнал его сразу. Он объяснил, что не будет записываться в наше Общество, но хотел бы поступить в подобное общество в Балаклаве, занимающееся рыбной ловлей. В этот день капитана Орлова в канцелярии не было, и я предложил полковнику Достовалову прийти на следующий день для переговоров с председателем. Орлова я предупредил о Достовалове, вспомнив январь.

После разговора в кабинете Орлов дал Достовалову письмо в Балаклаву. Содержания их разговора я не знаю…»

Кстати, организацией рыболовства и производством рыбных консервов для нужд своей армии занималось интендантское управление Кайзеровской армии. На базе рыболовецких артелей Балаклавы и Севастополя были созданы кооперативы и предприятия, вынужденное участие в которых принимали бывшие офицера армии и флота, семьям которых в условиях немецкой оккупации грозила голодная смерть… Об этом факте упоминал в воспоминаниях генерал-лейтенант Лукомский, прибывший в Севастополь на похороны своего отца. Незадолго до этого Лукомский был приглашен генералом Деникиным на должность начальника штаба, и совершал «вояж» с целью вербовки офицеров, стремящихся служить в Белой армии. возглавить его штаб,
«…С этого дня полковника Достовалова я не видел, ничего не слышал о нем и не предполагал, что услышу о нем в 1920 году...».

Чего только не бывало в ходе Гражданской войны! Иные офицеры и генералы по несколько раз переходили от красных к белым, от белых – к красным. Но даже и подобные явления в той сумятице и в той бестолковщине, что творились в России, могли быть как-то оправданы. По материалам последних исследований – более 60% офицеров и генералов Генерального штаба по разным причинам, но служили в период гражданской войны в Красной армии. Но такие «перевертыши» как Евгений Достовалов были редкими…

Всем хорошо известна трагическая судьба генерала Слащева- героя мировой войны и одного из лидеров Белого движения. У генерала Врангеля Слащев командовал 1-й армией, после эвакуации в Турцию, продолжал службу в составе Галлиполийский группировки русских войск. Неистребимая тоска по Родине толкнула его на опрометчивый шаг, он поверил заверениям советской власти, гарантировавшей его безопасность при возвращении в Советскую Россию. В 1926 году Слащев был убит террористом, подосланным чекистами под видом «народного» мстителя. Достовалов по своему званию и последней должности в армии Врангеля был заметной личностью. Тот факт, что Евгений Исаакович успешно прожил до 1938 года, может означать только активное сотрудничество с ВЧК. Вопрос лишь в том, с какого момента началось это «плодотворное» сотрудничество. Судя по ряду косвенных признаков, с февраля-марта 1918 года.

Поскольку личность Евгения Исааковича нам интересна, прежде всего, по процессам развязывания террора в Крыму, то особенно любопытен следующий факт. В середине 20-х годов, по сути, находясь на государственной советской службе, Евгений Исаакович в качестве своеобразного залога своей лояльности к Советской власти предъявил «…свидетельские показания о «…белом терроре, имевшем место в армиях генералов Деникина и Врангеля». Однако!?
Поскольку эта информация исходила от бывшего генерал-майора армии Деникина и генерал-лейтенанта армии Врангеля, появление подобного «свидетельства», прежде всего, свидетельствует о крайней моральной нечистоплотности, если не о полной деградации Евгения Достовалова. Важно и то, что о фактах «белого» террора, осмелился заявлять человек, своими действиями в январе 1918 года вольно или невольно способствовавший развязыванию «красного» террора в Крыму, а по своим штабным должностям в Белых армиях, по-всякому «обреченный»? применять жесткие меры по наведению порядка в войсках и среди населения прифронтовых зон, что вполне можно сопоставлять с элементами террора…

Бывший генерал Евгений Исаакович Достовалов был репрессирован в 1938 году, пополнив расстрельные списки таких же «невинных» жертв «кровавого» Сталинского режима. По сути дела, мы с вами имеем один из многих фактов, когда человек понес кару, если и не в полной мере заслуженную, то вполне закономерную.

У нас еще будет возможность сравнить жесткость режима в Крыму при Деникине и Врангеле, вынужденную обстоятельствами военного времени, с режимом тотального террора при большевиках…
 

О злодеяниях большевиков в Евпатории

При анализе событий, произошедших в Евпатории в январе 1918 года, я использовал материалы Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Главнокомандующем Вооруженными силами на юге России, материалы, Крымского областного, севастопольского городского архивов и воспоминания Алексея Львовича Сапожникова, проживавшего в это время в Евпатории и бывшего свидетелем происходившей драмы. Использованы также отдельные фрагменты воспоминаний подполковника Николая Кришевского, имевшего друзей среди офицеров-евпаторийцев.
Вооруженные столкновения в Евпатории начались еще в 20-х числах декабря 1917 года, когда Крымский штаб сделал попытку разоружить евпаторийский гарнизон. Совет Народных Представителй (СНП), желая решить проблему мирным путем, вынес резолюцию о прекращении вывоза оружия из Евпатории, но должной реакции от Крымского штаба, проводившего свою прежнюю линию, не последовало. Евпаторийский комитет большевиков, возглавляемый Караевым, обратился за помощью к севастопольцам с просьбой изъять оружие у Крымского штаба и вернуть его обратно, а заодно убрать «начальника гарнизона» полковника А.Н. Выграна.

26 декабря Севастопольский ревком послал телеграмму Национальному правительству Крыма, требуя прекратить разоружение гарнизонных полков, возврата оружия солдатам и создания русско-татарского трибунала для выявления виновных в насилиях. Последовал ответ из штаба, подписанный Дж. Сайдаметом, заявившим, что никакого разоружения не было, а была обычная перевозка оружия с одного склада на другой, что своими требованиями Севастопольский ВРК провоцирует Гражданскую войну и что Крымский штаб даст отпор провокаторам.

В развернутом виде ответ штаба выглядел так:

– он, штаб крымских войск, есть «…высший краевой орган, признанный советом народных представителей и одесским военным округом», орган крымской государственности, а не татарской национальности; действует в контакте с СНП и Радой;
– требование ревкома (прекратить разоружение) носит провокационный характер, ибо, кроме Севастополя, на всей территории Крыма господствует полное спокойствие граждан;
– в Евпатории взято только оружие школы летчиков-наблюдателей и школы стрельбы по воздушному флоту: эти части по распоряжению Рады украинизируются и предназначаются к расформированию;
– Штаб стоит «…на точке зрения защиты всей демократии Крыма и его населения…». (ГААК.Ф .П.150, оп.1, Д.766, Л.3-5).
Ознакомившись с архивным документом, обратимся к воспоминаниям непосредственного свидетеля событий, в те годы гимназиста – Алексея Львовича Сапожникова.

«…Кому в это время принадлежала власть в Евпатории сказать трудно – одновременно заседали и советы, и ревкомы, существовали какие-то остатки городской думы, были заметны татары, из Симферополя прибыли и важно похаживали по городу «эскадронцы» в малиновых чикчирах и черных каракулевых папахах.

Эскадронцами назывались татарские национальные формирования, созданные Крымско-татарским национальным правительством на базе старого полка Русской Императорской армии – Крымского конного полка. По слухам, существовала в городе и некая офицерская организация.

Конечно, было тревожно. Из Севастополя приходили слухи, что там власть взял в руки управляемый большевиками Военно-революционный комитет во главе с латышом Гавеном.

ВРК начал демобилизацию и сокращение Черноморского флота, демобилизовывали, конечно, наиболее приличных. В Севастополе пошли массовые расстрелы офицеров и просто «чистой публики».

Развитие событий не заставили себя ждать и в Евпатории.

На Майнакском проспекте, в Новом переулке, жила семья со странной фамилией Илья, родом, по-видимому, из Бессарабии. Семья состояла из мужа, жены, дочери лет 19 и сына, учившегося в Новочеркасском казачьем юнкерском училище и недавно приехавшего с Дона на побывку к семье. И вот, однажды, этот сын вместе со своим товарищем, тоже казачьим юнкером, ехал в извозчике по проспекту, и им навстречу вдруг попался один «революционно настроенный матрос». Увидев казачью форму, он с криком «смерть калединцам» вынул револьвер с явным желанием немедленно расправиться с ними. У молодых людей оружия не было, и они погнали извозчика, а матрос, скорее всего – пьяный, начал стрелять им вслед, но, слава Богу, промахнулся и отстал.

Однако, после этого случая в городе не стало видно офицеров и юнкеров в форме.

Вскоре за городом в песке, коим славится евпаторийское морское побережье, был обнаружен труп местного лидера большевиков Караева, по национальности еврея, по специальности портного. Говорили, что на трупе остались следы пыток, ноги были заломлены за плечи. Убийство приписывали членам евпаторийской офицерской организации. Офицеров в Евпатории было человек 150, сведенных в дружину. Вряд ли ее можно назвать контрреволюционной организацией, скорее, это была на тот момент организация самозащиты. Ведущую роль в ней играл штабс-капитан Новицкий, как и Выгран, вернувшийся с фронта, лицо частное.
Чувствовалось, что надвигается гроза…».

По архивным источникам: «…Большой шум вызвало зверское убийство (живым закопан в песок) 13 января председателя Евпаторийского совета Д.Л. Караева, еврея по национальности, то ли маляра (как утверждает большинство источников), то ли портного (на чем настаивает А.Л. Сапожников) по специальности, толстовца до и большевика после Февральской революции. Было расстреляно и несколько арестованных красногвардейцев».
«…Вообще нужно сказать, что в те годы евпаторийская революционная организация в основном состояла и возглавлялась местными евреями. Главой городской сионистской организации «Маккаби» и одновременно, как ни странно, убежденным коммунистом Сельвинским указан М. Голомб. Я такого не слыхал, но начальника скаутов – маккабистов хорошо помню в лицо – высокий красивый еврей атлетического сложения. Он учился в старших классах гимназии, и фамилия его была, кажется, Тумаркин, или Тамаркин…».

Сельвинский Илья-Карл Львович, поэт, автор, как заметил Сапожников «беллетризованных воспоминаний, опубликованных в журнале «Октябрь», № 6-7 за 1966 год, в 1917 году восемнадцатилетним юношей жил в Евпатории. По утверждению Сапожникова «воспоминания» Сельвинского изобилуют недостоверными и явно подтасованными фактами. Так вот, по Сельвинскому – убийцами Караева были капитан Новицкий и прапорщик Пищиков. Сапожников утверждает, что ни Выгран, ни Новицкий такой уголовщиной лично не занимались.

«…Вечером 14 января на внешнем рейде Евпатории показались два военных судна – гидротранспорт «Румыния» и транспорт «Трувор». На них подошли матросы и рабочие севастопольского порта. Утром 15 января «Румыния» в течение сорока минут производила по мирному городу стрельбу из шестидюймовых орудий, а затем в город высадились 1500 матросов и вооруженных рабочих. В порту, к «посланцам свободы» присоединились отряды рабочих и солдат местного полка, среди которых преобладали деклассированные элементы. Небольшая офицерская дружина и эскадрон татарского полка после скоротечного арьергардного боя покинули город. Первые три дня вооруженные матросы с утра и до позднего вечера по указанию местных «активистов» производили обыски и аресты. Под видом поиска оружия отбиралось ценное имущество и деньги. Арестовывали офицеров, чиновников и зажиточных жителей. Степень контрреволюционности никто и не пытался устанавливать. Командир «Румынии», он же председатель «следственной» комиссии, дал членам комиссии вполне определенную установку: «Все с чина подпоручика до полковника – будут уничтожены». За три дня было арестовано свыше 800 человек. Бывали случаи, когда при задержании избивали до потери сознания и наносили раны. Арестованных отводили на пристань в помещение РОПиТ (Русского Общества пароходства и торговли), где в те дни непрерывно заседал временный военно-революционный комитет, образованный из прибывших матросов, а частью пополненный представителями крайне левых политических течений города Евпатории…».
«…матросами сразу же были арестованы: полковник Александр Николаевич Выгран, артиллерист, уроженец Евпатории, известный каждому евпаторийцу, капитан Новицкий, местный крупный дачевладелец, два молодых офицера – сыновья директора местной гимназии Самко, только накануне вечером приехавшие домой из действующей армии и еще десяток-другой офицеров; видимо, по заранее заготовленному списку...».

Судя по архивным источникам, полковник Выгран, направлявшийся с офицерами своей дружины в направлении Симферополя, 13 января был взят в плен после кровопролитного боя с матросами у станции Сарабуз.

Как рассказывал потом один из матросов карательного отряда – капитан Новицкий, живший в собственной даче, на окраине так называемого нового города, решил не сдаваться и, пока хватало патронов, отстреливался, выведя из строя несколько человек своих преследователей. Однако, и сам он был ранен. Он не успел застрелиться, его схватили – в тот же день вечером он был брошен в топку корабельного котла.
Из воспоминаний подполковника Кришевского: «…Все арестованные офицеры (всего 46 человек) со связанными руками были выстроены на борту гидрокрейсера «Румыния», и один из матросов ногой сбрасывал их в море, где они утонули. Эта зверская расправа была видна с берега, там стояли родственники, дети, жены…Все это плакало, кричало, молило, но матросы только смеялись. Среди офицеров был мой товарищ, полковник Сеславин, семья которого тоже стояла на берегу и молила матросов о пощаде. Его пощадили – когда он, будучи сброшен в воду не пошел сразу ко дну и взмолился, чтобы его прикончили, один из матросов выстрелил ему в голову…».

Выграна, по словам того же матроса, расстреляли на палубе транспорта «Румыния». Держал он себя очень достойно и, стоя перед экзекуционным взводом, вынул из кармана золотой портсигар и закурил папиросу. Палачи не посмели ему помешать. Затем он бросил портсигар в море и крикнул: «Ну, стреляйте!!!».
«… Тех, кого не сожгли в топках, выбросили в море с балластом, привязанным к ногам, обычно в качестве такого использовали колосники. Их тела долго потом качались на глубине, пока веревки не перетирались, и трупы не всплывали. Всю весну семьи убитых ходили по берегу, в особенности после штормов, в надежде, что море выбросит тело близкого им человека. Так жена и дочь Выграна наткнулись на пляже на тело их мужа и отца, опознанного ими не по лицу, которое было обезображено, а по родимому пятну на груди.

Это произвело на всех гнетущее впечатление, поскольку Выгранов, как я уже писал, знали все. Для меня же, выросшего в Петербурге, в казармах лейб-гвардии Павловского полка (там служил мой отец) и знавшего, что представляют собой настоящие военные. Выгран был примером офицера. Высокого роста, атлетического сложения, горбоносый брюнет, немного восточного типа. Как-то раз я видел его верхом – он прямо просился на картину. Говорили, что именно Выгран был главой евпаторийской офицерской организации, а Новицкий – его начальником штаба...».

«…Офицеры выходили поодиночке, разминая затекшие суставы, и жадно глотая свежий морской воздух. На обоих судах к казням приступили одновременно. Светило яркое крымское солнце и толпа родственников, жен и детей, столпившихся на пристани, могли видеть все. И видела. Но их отчаяние, их мольбы о милосердии только веселили матросов- «посланников свободы». За двое суток казней на обоих кораблях было уничтожено более 300 офицеров. Некоторых офицеров сжигали живьем в топках кораблей, а перед убийством мучили 15-20 минут... Несчастным отрезали губы, носы, гениталии и бросали в воду живыми. Многих полностью раздевали, «связав руки и оттянув к ним голову», и бросали в море. Тяжелораненого штабс-ротмистра Новацкого, после того, как с него сорвали присохшие к ранам кровавые бинты, заживо сожгли в топке корабля. Казни происходили и на транспорте «Трувор», причем, со слов очевидца, картина этих зверств была такова: перед казнью по распоряжению членов судебной комиссии к открытому люку подходили матросы и по фамилии вызывали на палубу очередную жертву. Вызванного под конвоем проводили через всю палубу мимо ряда вооруженных рабочих и матросов и вели на так называемое «лобное место». Тут жертву окружали со всех сторон матросы, снимали с обреченного на смерть верхнее платье, связывали веревками руки и ноги, а затем отрезали уши, нос, половой член, а иногда и руки, и в таком состоянии бросали жертву в море. После этого палубу смывали водой, удаляя следы крови. Казни продолжались целую ночь, и на каждую «операцию» уходило минут 15-20. За три дня на транспорте «Трувор» и на гидрокрейсере «Румыния» было убито не менее 300 человек. В этот скорбный список попал подполковник Николай Викторович Цвиленев, находившейся на лечении в военном санатории во дворце Императора Александра Третьего...

С берега за издевательствами над офицерами наблюдали жена и 12-летний сын Новицкого, которому полуобезумевшая женщина закрывала руками глаза, а мальчик дико выл. Казнями на обоих кораблях руководила «худенькая и стриженая дамочка» Надежда Островская, которая в декабре подписывала смертные приговоры в Севастополе. «... эта сухонькая учительница с ничтожным лицом, писавшая о себе, что «у нее душа сжимается, как мимоза от всякого резкого прикосновения», была главным персонажем ЧК в Севастополе, когда расстреливали и привязывали к ногам груз. Известно, что опустившемуся на дно водолазу показалось, что он – находится в аду...».

По данным С.П. Мельгунова, использовавшего информацию из различных источников не всегда объективных, за три дня 15, 16 и 17 января на транспорте «Трувор» и гидрокрейсере «Румыния» было убито и утоплено не менее 300 человек. Эта цифра уже неоднократно приводилась в различных источниках, но, скорее всего, она была несколько завышена.
Так, если учесть, что в Евпатории было примерно 150 офицеров, полсотни военных чиновников, столько же представителей интеллигенции и предположить, что все они погибли, то цифра жертв не должна была превысить 250.

Когда пришлые палачи отправились обратно – в Севастополь, их дело продолжили палачи местные. «…Ученики оказались способными…После возвращения карательной экспедиции в Севастополь они своими силами провели в Евпатории несколько дополнительных ночей такого («варфоломеевского») рода, быстро войдя во вкус своей «работы». Хотя городской ревком заседал с перерывами, хотя и взывал к соблюдению «революционной» законности», «Варфоломеевские ночи» повторялись и повторялись. Теперь уже не было кораблей, куда можно было вывозить арестованных для убийства. Местом расстрелов стала городская свалка, а в отдельных случаях, задержанных выводили на улицу и убивали тут же у дома. Все это происходило ночами даже профессиональным убийцам эта бойня безоружных людей казалась чрезмерно жестокой. В числе «контров», не помню, правда, в какую ночь по счету оказался пользовавшийся большой популярностью среди населения, и особенно среди бедноты, доктор по фамилии Мамуна. Человек этот, хорошо знающий свое дело, жил своим трудом, не обладал никакими имениями или капиталами. Но за ним почему-то закрепился графский титул, и его часто называли «граф Мамуна». Это, по-видимому, и решило его судьбу: его вывели из дома и пристрелили прямо на крыльце. Расправа с ним, сколь совершенно бессмысленная, столь и циничная, сделала его сына ярым белогвардейцем. Сын был на два класса старше меня, учился в гимназии, и я его хорошо помню в те дни. Где он оказался после гражданской войны я не знаю…».

В ночь на 2 марта местные власти тайно уничтожили оставшихся арестованных офицеров.

«… 25 июня 1918 года в 8 часов вечера, после сильного шторма, на берег выбросило трупы казненных. После этого и было возбуждено уголовное дело. В ходе следствия выяснилось, что шофер Е.С. Синица пытался сфотографировать сцены, разыгравшиеся на борту «Трувора», но ему это не позволили. Тем не менее, свидетелей облав, грабежей, убийств оказалось достаточно, и по делу о «…массовых убийствах в г. Евпатория» было привлечено в несколько этапов 88 человек. Значительная их часть – преимущественно матросов и солдат – следствие в Крыму не обнаружило, некоторые же (С. П. Немич, А.П. Немич, И.П. Матвеева-Немич), Х.Г. Кебабчианц, Н.М. Демышев- организатор убийств 1-2 марта, и др.) были заключены в евпаторийскую тюрьму, где содержались первоначально в весьма неплохих условиях, включая качественную еду, собственные постели, встречи с посетителями и пр. (ГААРК, Ф. 483, Оп. 4, Д. 1235, Л. 6-7об., 192-192 об).

«…Ночью 14 марта 1919 года арестованных, уже из симферопольской тюрьмы, куда их перевели, погрузили в вагоны. В ночь на 18 марта на полустанке Ойсул (с. Астанино Ленинского района, железнодорожная ветка Владиславовка – Керчь) вагоны отцепили. Затем сопровождающая их охрана открыты по вагонам огонь из пулеметов, после чего добили раненых. Среди казненных: Н.М. Демышев, С.П. и А.П. Немич, И.П. Матвеева (Немич), В.П. Гребенникова (Немич), В.Г. Матвеев – все большевики. Среди расстрелянных были и люди, к евпаторийским событиям совершенно не причастные, например Ф.В. Мурзак, участник восстания на броненосце «Потемкин», комендант Симферополя в 1918 году. Акция проводилась в тайне, и демократическая (читай – еврейская) общественность разразилась протестами…». (Надинский Н.П. Очерки по истории Крыма. Симферополь, 1957. стр. 161-162.).

Столь поспешная «ликвидация» организаторов красного террора в Евпатории была вызвана тем, что в Крым прорвалась с боем 1-я Украинская дивизия под командованием Павла Дыбенко, а воинские контингенты союзников вместе с представителями военной администрации генерала Деникина спешно отступали на Керченский полуостров.

Что касается виновности семейки Немич в массовых расстрелах в Евпатории, вопросов не возникает. Что же касается Федора Мурзака, то он был приговорен военным судом к 15 годам каторги, за преступления, совершенные им в 1905 году, бежал из вагон-зака по пути в Сибирь и скрывался от правосудия. В 1918 году по своей должности военного коменданта Симферополя участвовал в репрессиях против офицеров и интеллигенции, что было доказано в ходе следствия, он был приговорен к пожизненному заключению, по обстоятельствам военного времени, замененного расстрелом.

Евпаторийская страница крымского террора оказалась единственной расследованной и, хотя частично, но отомщенной…

О преступлениях большевиков в южнобережных городах Крыма.

В большинстве исторических исследований, посвященных «триумфальному шествию Советской власти по Крыму», приводится иллюстрация с картины, по сей день экспонирующейся в музее Черноморского флота в Севастополе: «Эсминец «Керчь» ведет огонь по бандам белогвардейцев и татарских националистов». Мое поколение было воспитано, как тогда говорилось, на «…лучших боевых и революционных» традициях. Я очень хорошо помню генерал-майора Семченко, который безотказно приходил на встречи с учениками севастопольских школ, на предприятия города, рассказывал о том, как молодым матросом он принимал участие в борьбе за советскую власть в Крыму. А больше всего он запомнился тем, что на эти встречи он всегда приносил осьмушку черного хлеба, для наглядной демонстрации тех лишений, что пришлось ему испытать в процессе борьбы с врагами советской власти. Я отлично помню легендарного вожака революционных моряков и крымских партизан бывшего вожака анархистов Мокроусова среди почетных гостей на трибуне первомайского парада в Севастополе в 1957 году. Как минимум до конца 60-х годов на скамеечках Приморского бульвара собирались старики – бывшие матросы «Потемкина» и «Очакова», вспоминали свою славную революционную молодость. Жил в конце 50-х годов в Севастополе и бывший матрос крейсера «Варяг». Он ходил по городу в матросской форме, имея на груди три награды: солдатский орден Святого Георгия 4-й степени, медаль Ушакова и орден Боевого Красного Знамени. Медаль и орден матросам легендарного крейсера вручались по случаю юбилеев – в 1944 и 1954 годах.

Все эти годы были рядом и воспитывали нас участники варварских акций, в ходе которых 102 мм орудия «Новиков» расстреливали мирные города Южного берега Крыма, зверски расправлялись с офицерами, в основном ранеными и инвалидами, часть которых лечилось от боевых ран в местных госпиталях и санаториях, или проходили курсы реабилитации после ранений, полученных на фронтах 1-й мировой войны. Вся их вина была в том, что по воле случая они оказались в Крыму и встали на защиту своей жизни и собственного достоинства…

Так, что с полной уверенностью могу сказать, что я был современником этих последних осколков, той недоброй памяти революционной эпохи. Разве тогда, в те далекие 60-е годы могло у нас зародиться сомнение в справедливости революционной акции, предпринятой революционными матросами против контрреволюционеров и татар-националистов?

 
«Установление» Советской власти в Ялте.

С экипажами кораблей, направлявшихся к городам Южного берега Крыма, была проведена соответствующая «политработа». На митингах были распространены листовки с воззванием Севастопольского ВРК:
«Товарищи матросы, солдаты и рабочие, организуйтесь и вооружайтесь все до одного! В опасности Севастополь, весь Крым. Нам грозит военная диктатура татар! Татарский народ, как и всякий народ, нам не враг. Но враги народа рисуют события в Севастополе в таком виде, чтобы натравить на нас татарский народ. Они изображают севастопольских матросов разбойниками, угрожающими жизни и спокойствию всего Крыма. Наэлектризованные злобной агитацией темные татары – эскадронцы ведут себя в Симферополе, Ялте и в других городах, как завоеватели. На улицах там нередко происходят избиения нагайками, как при царском режиме. Эскадронцы в Симферополе проезжают по тротуарам, тесня толпу, как царские жандармы, подслушивают, оглядывают каждого прохожего (к сожалению, это соответствовало истине. – Б.Н.). Худшими временами самодержавия грозит нам военная диктатура татар, вводимая с согласия Центральной Рады». (Борьба за советскую власть в Крыму. Документы и материалы т. 1, стр. 54.).

«…Решительно неспокойно. Не признаются ни центральная, ни краевая, ни местная власть. Подобие порядка пытается поддержать Крымский эскадрон. «Темные массы начали «леветь». Растет большевистско-левоэсеровская опухоль. Многие из этих эсеров хорошо знакомы всей Ялте, как былые черносотенцы и члены «союза русского народа» и палаты архангела Михаила, которые в любую минуту готовы поживиться чужим добром. Вся социология этих масс очень простая – вырезать буржуев и поделить их имущество. Но сама по себе эта черносотенно-большевистская масса труслива. Все их надежды на севастопольских матросов, перед которыми, действительно, дрожат все мирные жители Ялты. В последнее время создался новый элемент недовольных: в Ялте появляются первые признаки безработицы…».

9-15 января курортная и лечебная Ялта становится ареной ожесточенных боев, что, конечно же, звучит дико. «…Здесь, в мирной, спокойной Ялте, где преобладают приезжие, ищущие отдыха от мирских сует, – какой смысл имел большевистский переворот?... Это было просто ночное нападение вооруженной банды разбойников на мирно спящий город с целью грабежа (под громким именем «социализации», продолжавшегося три месяца» (Набатов А. Былое. Ялтинский голос. 25 мая 1918 г.), – пишет, как он сам себя именовал – «литератор вне политики», подвергавшийся некогда репрессиям за участие в революции 1905 года.

Заметную роль в столкновении и его подготовке сыграл и польский революционер Ян Булевский, политкаторжанин. Летом 1917 года он приехал на лечение в Евпаторию, затем перебрался в Ялту. Здесь стал руководителем ялтинской организации РСДРП. Весной 1918 года – нарком по национальным делам Таврической губернии.

Ялтинские левые сумели организовать союз фронтовиков, арестовать в сентябре 1917 года, согласно решения Симферопольского совета, известного магната и общественного деятеля П.П. Рябушинского, который лечился в Ялте от туберкулеза. Он был освобожден по настоянию Керенского и губернских властей. Они же организовали обыск царских дворцов с их обитателями. На большее их не хватило. Главные роли выпали на долю матросов.

В ночь на 9 января матросы прибывшего на рейд миноносца «Гаджибей» вступают в бой с эскадронцами. Десантом командовал большевик с большим стажем К.Я. Зедин. В налете на город участвовала даже гидроавиация.
К офицерским дружинам присоединились небольшие группы чиновников, студентов кадетов и гимназистов. Как показали дальнейшие события, эта подвижническая акция будет стоить жизни их родителям и родственникам...

Имея точные данные корректировочных постов, воинствующие хулиганы в морской форме не отказали себе в удовольствии подвергнуть массированному артиллерийскому огню дворцы Южного берега, используемые с начала войны под госпитали и санатории.

Корреспондент столичной газеты свидетельствует: «… на помощь «Гаджибею» подошли «Керчь» и «Деонисий» (автор, не знакомый с составом Черноморского флота, так окрестил эсминец «Фидониси». – Б.Н.). 11-17 января город беспрерывно обстреливался с моря. Было выпущено до 700 снарядов. Пострадали лучшие гостиницы… много частных домов и магазинов… Паника создалась невообразимая. Застигнутые врасплох жители бежали в одном белье, спасаясь в подвалах, где происходили душераздирающие сцены…

…На улицах форменная война: дерутся на штыках, валяются трупы, течет кровь. Начался разгром города. Ни большевики, ни эскадронцы не шли на перемирие. Ялта, в конце концов, была взята матросами. Оставшиеся в живых татары отступили в горы. Начались аресты и расстрелы. Расстреляно множество офицеров… Расстреляны также две сестры милосердия, перевязывавшие татар. Жертв насчитано около 200…

Офицеры, побывавшие на фронте, говорили, что ужасы Ялты, благодаря исключительному географическому положению ее и полной безопасности маленького города, превышают виденное и пережитое на фронте. (Газета «Петроградское эхо», ГААРК, ф.п.150, оп.1, д.67, л. 34,34 об.).

Часть эскадронцев осела в деревне Никита в 9 верстах от Ялты. Отряд моряков, посланный в Никиту, был разбит, а Ялта повторно взята эскадронцами. Очередной обстрел заставил их все-таки отступить в горы. Оттуда ими производились неоднократные вылазки в город. Сдались эти отряды только после того, как в тыл им вышли местные красногвардейцы, поддержанные матросами. По воспоминаниям Николая Кришевского, в Ялте было расстреляно 80 офицеров и несколько отставных – в Алуште.
Корреспондент столичных газет А. Набатов (Аполлон Борисович Водлингер), схваченный 14 января матросами, пережил все ужасы, какие только может пережить человек, которого заставили «прогуляться» на знаменитый ялтинский мол – место казней. Его, как и некоторых других, спасло только появление в тот же день следственной комиссии из Севастополя.

Одновременно с арестами и убийствами офицеров, репрессиям подвергались и состоятельные жители городов и поселков Крыма. Вооруженных матросов сопровождали активисты – «доброхоты» из числа местных «люмпенов». Достаточно было крикнуть из толпы, что стреляли из такого-то дома, чтобы красноармейцы немедленно открывали ружейный огонь по окнам указанного помещения. По такому окрику были убиты домовладелец Константинов и его дочь. Не ограничиваясь самосудом, убийцы разграбили имущество Константиновых, а часть мебели стащили в дар своему комиссару Биркенгофу. Разграблению подверглись магазины, склады, санатории... Как уже говорилось, перед разграблением санаторий Александра Третьего был обстрелян артиллерией миноносца «Керчь». Это, притом, что главный врач санатория просил дать время на эвакуацию больных и раненых, и получил ответ: «В санатории одни контрреволюционеры и мы от него камня на камне не оставим...». Угроза в полном объеме не была выполнена, так как основной целью был грабеж ценного имущества санатория, бывшего дворца. Награбленное по дворцам, складам, магазинам, гостиницам имущество частью попадало в распоряжение «комитета», руководящего погромом, но чаще присваивалось погромщиками и следующими за ними «малоимущими» гражданами...

Было два-три случая, когда арестованные, считавшие себя обреченными, неожиданно освобождались самими матросами, ведущими свои жертвы на расстрел. Так спаслись от смерти генерал-лейтенант Смульский и барон Врангель. Содержащиеся же вместе с ними генерал Ярцев, полковник Тропицын, ротмистр Стош, поручик князь Мещерский и вольноопределяющийся Ловейко были выведены на мол и там убиты. Полковник Ковалев был арестован по специальному указанию члена Совета рабочих депутатов Берты Зеленской. Арестованный был доставлен на миноносец «Керчь», содержался отдельно от остальных и при последующем переходе эсминца из Ялты в Севастополь, ночью сброшен в море. Этот заслуженный ветеран трех войн утоплен был за то, что, будто бы, в 1905 году прилюдно возмущался «революционной» активностью евреев в Евпатории. «Преступление» полковника было настолько выдающимся, что он удостоен был особой, индивидуальной казни...».

Судя по всему, речь идет о подполковнике Ковалеве, сотруднике Крымского штаба, о котором вспоминал в своих мемуарах Владимир Альмендингер.

Очевидец и невольный участник ялтинских событий, едва не угодивший под расстрел, П.Н. Врангель вспоминал о тогдашнем состоянии матросов: «…кто-то, ворвавшись в дом, успокаивает барона: «…Мы никого не трогаем, кроме тех, кто воюет с нами», «…Мы только с татарами воюем», сказал другой, «Матушка Екатерина еще Крым к России присоединила, а они теперь отлагаются…». Мемуарист комментирует: «Как часто впоследствии вспоминал я эти слова, столь знаменательные в устах представителя «сознательно сторонника красного интернационала». (П. Врангель. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916-го –ноябрь 1920 г.).

13 января. 1918 года г. Ялта и ее окрестности после четырехдневного отчаянного сопротивления офицерских дружин и татарских эскадронов были заняты большевиками, преимущественно десантом матросов с миноносцев «Керчь», «Хаджибей» и транспорта «Прут». Сильно поредевшие офицерские дружины отошли в горы, татарские «эскадронцы» отошли в горные аулы. Закрепившись в городках и поселках Южного берега, большевистский военно-революционный комитет приступил к аресту офицеров и военных чиновников. Заметьте,- это, притом, что все сколько-нибудь боеспособные офицеры, ушли из города. Аресту подвергались в основном отставные военные и раненые, не имевшие возможности покинуть госпитали и санатории. Арестованных доставляли на стоявшие в порту миноносцы, с которых после краткого опроса, а часто и без такового, отправляли расстреливать на мол или же помещали на один-два дня в здание агентства РОПиТ, откуда почти все арестованные выводились группами на мол и расстреливались матросами и вооруженными рабочими – «красногвардейцами». Руководители этой дикой расправы даже не удосуживались создать какую-то видимость следствия; пощады не было никому. Не всегда матросы и красногвардейцы доставляли арестованных на миноносцы. Нередко они убивали своих жертв на улицах, на глазах жителей. Так был растерзан матросами прапорщик Петр Савченко, покинувший обстреливаемый корабельной артиллерией санаторий во дворце Александра Третьего. Передвигавшийся на костылях молодой офицер не смог ответить куда направились татарские эскадронцы. Обобрав убитого, матросы прикололи на тело своей жертвы погоны и стащили его на скотобойню. Из того же санатория был выведен и расстрелян штабс-капитан Поликарпов. Ни раны, ни увечья не служили защитой против зверств новых хозяев жизни…

А ведь это были матросы лучших эсминцев Черноморского флота. Во всех учебниках истории и монографиях, посвященных революционным событиям в Крыму, рассказывалось о героическом и сознательном экипаже эсминца «Керчь», под командованием старшего лейтенанта Кукеля, который в решительную минуту, опасности захвата немцами кораблей флота в Новороссийске, торпедировал наши боевые корабли, чтобы они не достались немецким войскам.

«…После нескольких дней разбойничьего беспредела, начались планомерные обыски и составление списков для последующих контрибуций. Мотивацией обысков было изъятие оружия у населения. Целью же обысков было изъятие драгоценностей, денег и ценного имущества. Такой легализованный грабеж длился в течение пяти месяцев и захватил Ялту и все ее окрестности. День и ночь население находилось в постоянной тревоге. Убытки от обысков исчислялись миллионами золотых рублей. По приказанию комиссара Батюкова, население Ялты было обложено контрибуцией в 20 миллионов рублей. В состав лиц, подлежащих обложению комиссии, включили всех граждан, чье имущество по оценке членов комиссии превышало 10.000 рублей. Таковых набралось 600 человек. Были случаи, когда и после выплаты назначенной суммы, жертвы произвола подвергались аресту и повторному побору…».

Поборы с населения в Ялте и других городах Крыма явились продолжением акций «беспредела, санкционированных большевистским руководством в Севастополе.
Не ограничиваясь указанными способами «перераспределения материальных ценностей», большевистский комитет дал распоряжение по всем банкам Южного берега Крыма снять с текущих щитов «буржуев» все суммы, превышающие 10 000 рублей и перечислить их на текущий счет Комитета в Народный банк. Наконец, перед бегством из Крыма в последних числах апреля 1918 года, большевики похитили всю денежную наличность Ялтинского отделения государственного банка в сумме 1.200.000 золотых рублей.

В ходе описания событий декабря 1917 – января 1918 гг. я неоднократно упоминал имя барона Петра Николаевича Врангеля. Остается уточнить – что делал барон в Крыму в это тревожное и столь трагическое для Крыма время?
При том хаосе, в который была ввергнута Россия после октябрьского переворота в Петрограде и последовавшего затем развала армии, большинство офицеров и генералов устремилось домой, к своим семьям. Исключение не составил и Петр Врангель.

Отец Петра Николаевича – Николай Егорович, был очень богатым человеком, кроме недвижимости в столице он имел большие вклады в европейских банках, что гарантировало вполне безбедное существование в загранице его родственникам.

Петр Николаевич был женат на Ольге Михайловне Иваненко – дочери помещика Узкуйской волости Мелитопольского уезда Екатеринославской губернии. Начиная с 1916 года, жена и дети Петра Николаевича жили в Феодосии в доме его матери, поэтому пребывание барона в Крыму было вполне естественным явлением.


События в Севастополе в феврале 1918

Может сложиться впечатление, что проявления террора в Севастополе в январе-начале февраля 1918 года носили эпизодический характер – это не так. После победы над эскадронцами в Симферополе и южнобережных города, по городу вновь прокатилась волна арестов офицеров и всех подозреваемых в сотрудничестве с Крымским штабом. По заявлениям братьев Тургаевых «…о реакционном поведении» были арестованы члены Севастопольского мусульманского комитета Ш.А. Девятов, Умеров и военный мулла И.З. Замалетдиннов, но следствие доказало их невиновность, и 22 марта дело было прекращено. На линкоре «Свободная Россия» были безосновательно арестованы мичманы Баранов и Гоц, но вскоре освобождены «…из-за недостаточности материалов для обвинения в контрреволюционной деятельности». За неявку по тревоге в ночь с 10 на 11 января на эсминце «Лейтенант Шестаков» арестованы четыре офицера. Мичманы С. Анненский и Н. Крестовоздвиженский были прощены, так как добровольцами(?) отправились с красными отрядами для участия в боевых действиях против эскадронцев, а капитан 2 ранга Г.Ф. Гильдебрандт и лейтенант Э.И. Стаунинг были уволены «с лишением содержания». 17 января следственная комиссия рассмотрела дело о трех офицерах 33-го пехотного запасного полка по обвинению их в «контрреволюционном мусульманском движении», но признала их невиновными.
 
Попытки разобраться и установить действительную степень виновности обвиняемых внушали надежду на изменение обстановки к лучшему. Тем более, что 21 января в Севастополе была получена телеграмма народного комиссара юстиции левого эсера И.З. Штейнберга: «Ввиду упрочения Советской власти, полагаем, наступил момент прекращения систематических репрессий против лиц, учреждений и органов печати. Подавление или пресечение активных контрреволюционных выступлений должно проводиться только одной следственной комиссией, состав которой должен опубликоваться. Целью ее должно явиться только предания суду революционного трибунала, то же в отношении печати: репрессии должны проверяться в трибунале печати…».

Однако надежды на милосердие и законность пусть даже революционную, оказались тщетными.

Очередным изобретением Севастопольских революционеров были контрибуции, опробованные в Ялте, – определенные немалыми суммами, которые должны были выделять отдельные лица, группы, дачные поселки и целые города. Так, по свидетельству Максимилиана Волошина на феодосийских биржевиков было наложено обязательство выплатить 5 миллионов рублей, а на волость, куда входил Коктебель – 500 тысяч. Причем, платить пришлось и самому поэту, тщетно пытавшемуся доказать, что он не буржуй, а художник-»пролетарий». Симферополь должен был выплатить 10 миллионов, Ялта – 20, Евпатория – 5, Севастополь – 10.

Кто же был инициатором такого своеобразного способа пополнения казны новой власти, или быть может большевистского «общака»? В. Ленин в речи на 1-м Всероссийском съезде представителей финансовых отделов Советов 18 мая 1918 года говорил: «Я вовсе не противник контрибуций вообще, чтобы уничтожить буржуазию, пролетариат не мог обойтись без контрибуций, эта правильная мера переходного времени…» (ПСС, т. 36, стр .352).

Итак, Севастопольский ВРК обложил буржуазию города контрибуцией в десять миллионов. Сдать ее надлежало в кратчайший срок. В случае невыполнения распоряжения ВРК грозил всевозможными карами…Это вызвало у представителей буржуазии и интеллигенции крайнее недовольство, озлобление, но выполнять требования Совета севастопольские буржуа не спешили… «…И это привело к тому, что случилось в феврале…» (Атлас М.Л. Сочинения. стр. 75).

Любопытные выводы делает господин Атлас из анализа причин репрессий, последовавших в феврале 1918 года против населения Севастополя. Слишком очевидно то, что в феврале репрессии были направлены, прежде всего, против офицеров и только в единичных случаях «несознательные» матросы жестоко расправились с богатыми евреями, не заплатившими контрибуцию.

Не учел Юрий Гавен национальную принадлежность подавляющего числа севастопольских богатеев… Такие ошибки, даже своим, среди подобной публики не прощаются. Как следствие – На эти «факты» было строго указано севастопольскому ВРК и впредь подобные «ошибки» не повторялись. По негласным установкам чрезвычайных комиссий всех уровней все евреи независимо от их имущественного статуса причислялись к представителям «…национальностей, угнетаемых при царизме», и потому требующим защиты новой власти…

Московское руководство, встревоженное фактом геноцида, потребовало объяснений у руководителей севастопольского РВК. Выслушаем оправдания по этому поводу Юрия Гавена: «Критическое финансовое положение заставило органы революционной власти прибегнуть к чрезвычайным мерам. Еще 23 января севастопольский областной ВРК и исполнительный комитет издали декрет о чрезвычайном обложении буржуазии в размере 10 миллионов рублей. От буржуазии требовалось, чтобы она в двухнедельный срок (потом срок был продлен) собрала путем самообложения 10 миллионов и внесла их в кассу финотдела исполкома. Сбор этого налога шел очень туго. Всего было собрано разного рода ценностями только три с половиной миллиона.
Из «сознательных» моряков были созданы т.н. сборочные комиссии, которые «…на опыте убедились, что капиталисты и спекулянты ловко уклоняются от уплаты налога, скрывая ценности и счета своих предприятий, представляя фальшивые документы. Такое поведение буржуазии в момент величайшей опасности, которую переживало пролетарское государство, в момент, когда органы власти не могли уплатить жалованья рабочим, служащим и морякам, ввиду тяжелого финансового кризиса, конечно, довело возмущение экспансивной массы моряков до такого состояния, что оно вылилось в стихийное уничтожение злостных неплательщиков».
(Ю.Гавен. Первые шаги Советской власти в Крыму. Стр. 54-55.).

Вот так, все доходчиво и ясно…

18 февраля 1918 года германские и австро-венгерские войска перешли в наступление по всему Восточному фронту. Наиболее зажиточная часть населения Крыма, интеллигенция, чиновники, скрывающиеся от властей офицеры с немецким наступлением связывали возможное крушение советской власти, и перешли к активным действиям против нее. Вечером 20 февраля группа офицеров-фронтовиков захватили типографию «Таврической правды» и за ночь выпустила листовки, описывающие зверства большевиков и призывающие к борьбе с советской властью. Весть об этой акции контрреволюционеров вызвала стихийный взрыв никем не контролируемой матросской массы, анархиствующие вожаки которой выдвинули лозунг «…заставить буржуазию снова опустить голову, которую она подняла под влиянием германских успехов»; использовать все средства, вплоть до поголовного истребления буржуазии. Авторы упоминаемой мной книги по истории Черноморского флота в главе девятой, названной «В круговерти гражданской войны», на стр. 163 пишут: «Глухой ночью 22 февраля, терроризируя Совет, разъяренная толпа, подогреваемая черносотенцами, мародерами и хулиганами, нарушила покой города. До 25 февраля в Севастополе творились, угасая и вновь вспыхивая, грабежи, произвол и расправы, пока по призыву большевиков команды линкоров «Воля», «Свободная Россия», «Ростислав» и ряда других кораблей сознательные рабочие и солдаты не заявили резкого протеста, угрожая пресечь разбой силой оружия».
Обратите внимание, речь идет о «…черносотенцах, мародерах и хулиганах…». По мнению автора цитируемой листовки в убийствах морских офицеров и членов их семей участвовали черносотенцы, мародеры и хулиганы, а идейные и сознательные матросы с линкоров «Свободная Россия» и «Воля» «…заявили резкий протест, угрожая пресечь разбой силой оружия». Можно было понять редакторов местных газет и авторов листовок, которых главари Советов упорно заставляли дурить головы и без того, одуревшим от последних кровавых событий жителям Севастополя. Именно они: Надежда Островская, Юрий Гавен и Николай Пожаров – способствовали разложению матросской массы, а когда она стала неуправляемой и начала крушить все и вся как слон в посудной лавке, стали приписывать вину за озверение матросов мифическим «хулиганам, черносотенцам и мародерам».

Выходит так, что в городе и на флоте, где власть осуществлял Совет, вдруг какая-то разъяренная толпа терроризирует Совет; да еще во главе этой толпы черносотенцы? То, что, начиная с декабря, в городе и на флоте шел планомерный геноцид офицеров и интеллигенции – это вполне списывалось в планы советов всех уровней. А вот убийство «не сознательными» матросами нескольких богатых евреев-заложников, не пожелавших выплатить определенную советом контрибуцию, вызвало грандиозный скандал и последующую замену руководства советом… Так что же фактически происходило в Севастополе с 22 по 25 февраля 1918 года?

»Варфоломеевские» ночи Севастополя в феврале 1918 года.
Так сложилось, что о февральских событиях в Севастополе наши историки и краеведы либо помалкивали, либо давали информацию подобною той, что я процитировал из упоминаемой мной книги по истории Черноморского флота. В 2008 году заведующий Государственным архивом г. Севастополя В. Крестьянников, используя материалы фондов, опубликовал подборку материалов по февральским событиям в Севастополе. Проанализировав публикацию и уважая авторское право исследователя, я приведу лишь отдельные выдержки из публикации, представляющей, на мой взгляд, особый интерес: «…Около 23 часов вооруженная группа меньшевиков и эсеров ворвалась в типографию «Таврической правды» и отпечатала заключенную в траурную рамку прокламацию «Бюллетень мира», направленную против заключения Брестского мира…».

Только что нас с вами убеждали в том, что захват типографии «Таврической правды» осуществили офицеры-фронтовики, сейчас уже речь идет о том, что типография была захвачена меньшевиками и эсерами, удивительно, что черносотенцев сюда еще и приплели … Вот вам цена ангажированных властью «исторических исследований» – в одну кучу свалили всех фактических и надуманных противников большевистской диктатуры.

«…На следующий день (19-го февраля. – Б.Н.) в Севастополе было получено по радио воззвание СНК Социалистическое Отечество в опасности» и приказ главковерха Н.В. Крыленко о всеобщей мобилизации для отпора начавшемуся наступлению немецких войск. Эти документы были поставлены на обсуждение Совета. Выступления лидеров правых эсеров и меньшевиков вызвали негативную реакцию большинства депутатов.
В городе в очередной раз сложилась взрывоопасная ситуация. К этому следует добавить еще целый ряд факторов, повлиявших на последующие события: это отказ имущих классов Севастополя под разными предлогами «платить контрибуцию; военные действия на Дону, откуда приходили сведения о погибших красногвардейцах и моряках, ослабление большевистской организации в связи с уходом большинства ее членов на борьбу с контрреволюцией и отсутствие в городе наиболее авторитетных ее руководителей Надежды Островской и Юрия Гавена».

С этими аргументами В. Крестьянникова я позволю себе не согласиться.

1. Какая связь между уплатой контрибуции севастопольской буржуазией и убийствами офицеров?

2. Разгром большевистских отрядов на Дону и под Белгородом явился причиной декабрьского, но никак не февральского погрома.

3. Присутствие в Севастополе Надежды Островской и Юрия Гавена (Даумана Яна Эрнестовича) едва ли помешало бы кровавому беспределу, так как в декабре именно они были инициаторами террора в Севастополе, а в январе – в Симферополе и городах Южного берега…

Итак, около 21 часа 21 февраля на линкоре «Борец за свободу» состоялось собрание судовых комитетов, которое решило «…заставить буржуазию опустить голову». Намечен был ряд действий «…вплоть до поголовного истребления буржуазии». Была избрана комиссия из 25 человек, во главе с председателем ЦКЧФ С.И. Романовским, Басовым и С. Шмаковым. Все они были лидерами анархистских групп.

По версии Крестьяникова, «…узнав о готовящейся акции, руководители Совета большевики Н. Пожаров и П. Марченко отправились на Каменную пристань, пытаясь отговорить прибывающих туда с кораблей матросов от планируемых погромов. Ответ был короткий: «Не хотите – не надо. Мы сами это сделаем, а вас знать больше не хотим». Под воздействием агитации анархистов матросы были уверены, что идут защищать власть Советов».

Начиная с полуночи, Центральный городской холм, где в основном проживали семьи старших морских офицеров, был оцеплен вооруженными матросами, а с двух часов ночи вооруженные толпы матросов начали массовые обыски, грабежи и убийства.

По некоторым источникам в течение нескольких ночей было убито более 250 человек, хотя по предъявляемым спискам эта цифра никогда не превышала 150 человек. Дело в том, что в ходе этих трагических событий, многие офицеры и чиновники исчезли из города, считаясь впоследствии «без вести пропавшими». В большинстве своем они погибли от рук убийц, пытаясь скрыться из города, а трупы их на следующее утро свезли на берег Стрелецкой бухты и сбросили в воду, чему были многочисленные свидетели.

Нужны тому документальные подтверждения, пожалуйста!

Матрос Беляев рассказывал о событиях этой трагической ночи: «Матросов было много, 3000 человек. Все они заняли улицы города, сам город был оцеплен так, чтобы никто не убежал. Я не знаю как они, а я арестовывал и приводил в Совет, но Совет от арестованных отказывался, говорил, что это не нужно, т. Пожаров уговаривал, чтобы этого не было. Их увели обратно и привели человек 60, а может быть 40, а может 50 в Морское собрание. Когда все люди были собраны в одной комнате, я посмотрел на них; там были офицеры, и священник, а так, просто разные, как попало. Там были старые, совсем больные старики.
Половина матросов требовала уничтожить их. Была избрана комиссия, куда попал и я. Я старался, чтобы люди шли через эту комнату. Людей было много, были и доктора, была уже полная зала. Было много людей. Матросы не знали ничего. Никто не знал ни арестованных, ни того, за что их арестовали. Больше стоять было негде. Пришла шайка матросов и требовала отдачи. Я уговаривал, что это офицеры на выборных началах, доктора и старики. Ничего не слушали. Согласились вывести из залы. А около 12 ночи звонит телефон из городской больницы. И тогда я узнал, что всех поубивали. Я слыхал, что в Стрелецкой бухте на пристани много убитых…».

Из протоколов комиссии, назначенной генералом Лукомским по фактам массовых убийств в Севастополе и других городах Крыма:
«…Утром за Малаховым курганом были обнаружены 6 трупов мужчин, сброшенных в овраг. У всех лица были разбиты до неузнаваемости. Личность ни одного из убитых установить не удалось. Вдова капитана 1 ранга А.Г. фон Ризенкампф, заведующего Пристрелочной станцией и складом мин Уайтхеда, писала в ходатайстве о предоставлении пенсии. «Ночью 22 февраля сего года ко мне в квартиру явилось несколько вооруженных в форме матросов и приказали моему мужу Анатолию Григорьевичу Ризенкампфу, вместе с моим зятем Григорием Афанасьевичем (Ефимовичем?) Марковым (мичман с подводной бригады) и племянником Анатолием Александровичем Ризенкампфом (армейский прапорщик) идти с ними в Совет Военных и Рабочих депутатов.

На следующий день я узнала, что мой муж, зять и племянник в Совет не приводились, а были расстреляны у ворот Исторического бульвара. Причем муж и зять были убиты на смерть, а племянник тяжело ранен и на его выздоровление надежд очень мало (умер 7.03. 1918). После этой ужасной ночи, я осталась вдовой с тремя детьми; из них две дочери еще в гимназии, а третья осталась вдовой, пробыв замужем за Георгием Ефимовичем Марковым только пять дней».
«…23 февраля в городскую больницу были доставлены тела убитых отставного контр-адмирала Н.А. Сакс, его жены Л.Н. Сакс, дочери Ольги (21 год) и сына Николая (15 лет)…».
«…В ночь на 22 февраля в 2 часа ночи во двор вошла группа матросов в 20-25 человек и велела моему мужу – отставному подполковнику Сергею Ивановичу Жирар идти с ними в Революционный комитет якобы для выяснения личности и затем повели его к Историческому бульвару, а два матроса остались с ружьями у калитки и когда их спросил квартирант можно ли жене дать успокоение, что это правда, они сказали – пускай не ждет, их повели на расстрел- и тогда всей группе это же квартирант говорил: зачем такого человека берете, мы его знаем, он нигде не замешан, отвечали: все равно все офицеры из одного теста...» – так писала в те дни вдова М. Жирар.

Вот еще свидетельство тех дней – прошение вдовы генерала Г.Н. Милошевича. «Мой муж, казак Кубанского войска. Григорий Никитич Милошевич, 63-х лет, участник Русско-Турецкой и Русско-Японской войны, прослужил 35 лет, с 1908 года вышел в отставку, доживал свой век тихо на небольшую пенсию, заработанную за защиту своей Родины. Желая участвовать в войне с немцами, просился, но по слабости сердца, не принят. В 2 часа ночи с 22 на 23 был взят вооруженными людьми вместе с сыном хозяйки нашего дома отставным гусаром Жирар, причем заявили, что в Севастополе объявлена мобилизация и всех мужчин забирают ...Каков был мой ужас, когда на другой день, утром я узнала, что он убит возле ворот Исторического бульвара, вблизи от моей квартиры, без всякого суда и следствия и тело его сброшено в море...».

Помощник комиссара Севастопольской уголовной милиции Петр Козынец сообщал: «…24 февраля 1918 года я был дома. В гостях у меня сидел мой сосед по комнате, раненый офицер 12-го отдельного тяжелого дивизиона Николай Алексеевич Шапкин. Неожиданно в комнату вошли 4 матроса с линейного корабля «Свободная Россия» и «Воля» и потребовали у капитана Шапкина оружие. Но такового не оказалось и, после безрезультативного обыска, матросы забрали часть документов, арестовали К. Шапкина и увезли его якобы в Морское собрание... О судьбе Шапкина мне и хозяйке дома до сих пор ничего не известно; ходят слухи, что он был расстрелян в ту же ночь...». Козынец помочь соседу не мог, несмотря на то, что он был официальным лицом. Матросы никого и ничего не признавали.

В тот же день они отобрали оружие у помощников комиссара уголовной милиции Пильке и Заксаганского, агентов Лернера и Кожина.

«…В два часа ночи (с 22 на 23 февраля. – Б.Н.) в городскую тюрьму пришли матросы и увели на расстрел группу арестованных, среди них – муфтий Челебиев, контр-адмирал Львов, капитан 1 ранга в отставке Карказ, бывший городовой Синица и др. В 4 часа утра новая группа матросов увела на расстрел офицеров Шперлинга, Яновского, Прокофьева, Вахтина, Антонова, Целицо, Гаврилова, Кальбуса, купцов Шульмана и Шварцмана, инженера Шостака, матроса Блюмберга и других. (Последним двум удалось бежать). Арестованных зверски избивали и расстреляли во дворе тюрьмы. События в тюрьме описал в воспоминаниях находившийся в заключении офицер В.Л. Эту ночь не смог пережить 61-летний смотритель тюрьмы И.Г. Дудников, умерший от паралича сердца. После февральских событий подали прошение об отставке начальник тюрьмы Н.А. Сердюк, написавший в прошении об отставке: «…так как обстановка в тюрьме особенно в последнее время так сильно отразилась на здоровье жены и моем», и надзиратель Г.М. Ленивцев.

Убивали офицеров, даже несмотря на то, что они были избраны на командные должности своими командами. Опасаясь за жизнь своих командиров, матросы и солдаты направляли письма в ВРК, Севастопольский Совет и ЦК ЧФ. Так, Центральный комитет крепостной артиллерии потребовал «…отдать распоряжение отрядам, производящим обыски и аресты, чтобы они не лишали свободы и жизни тех товарищей артиллеристов, которые избраны на демократических началах на командные должности, а только проверять документы».

«… Собрание учеников училища им. Менькова ходатайствовало о выдаче преподавателю отставному полковнику И.Д. Липовко-Поливинец «удостоверения, могущего оградить его от всяких насильственных мероприятий со стороны лиц, производящих незаконные обыски, грабежи и убийства». В этом Исполкомом Совета было отказано, так как «таковое не может вполне оградить поименованное лицо от насилия темных личностей». Убийства в городе сопровождались грабежами. У убитого купца и общественного деятеля Гидалевича была похищена драгоценная коллекция старинных монет, имевших огромную археологическую ценность. 24 февраля в имении Шталя ограблена матросами лавка Громова, потребовавшими к 00 часам приготовить 1000 рублей, «а если не приготовши, то расплочи своей жизнью».

24 февраля на заседании Исполкома Севастопольского Совета были осуждены действия матросов, Военная комиссия Совета издала Приказ № 180, в котором говорилось: «... считать всех действующих низко и преступно ... явными контрреволюционерами, и всеми мерами подавлять подобные преступления, ведущие только к гибели революции». Вопрос о событиях в Севастополе в этот же день рассматривался на заседании 2-го Общечерноморского съезда. В резолюции съезда говорилось: «Заклеймить самым энергичным образом позорное выступление, бывшее в Севастополе... Немедленно создать комиссию для установления степени виновности замешанных лиц и решить, как с ними быть и меры пресечения. Все судовые комитеты и товарищи матросы обязуются способствовать раскрытию этого гнусного дела, дабы показать пролетариату западных государств, что русские социалисты не палачи, подобно царским».

Реакция матросов на происшедшие в городе события и резолюцию съезда была неоднозначна, правда, большинство осудило «контрреволюционные(?) выступления», однако, команда линкора «Свободная Россия» в будущем обещала «выступить с оружием в руках по зову своих высших демократических организаций», но заявила, что «…виновных в этих событиях не должно быть. А если их будут предавать суду, мы выступим им в защиту». Команда эскадренного миноносца «Громкий» считала, что нужно расследовать действия только председателя Центофлота Романовского.

А команда блокшива № 9 (база Миноносной бригады) считала действия моряков справедливыми, заявив: «Налагая на нас позорное пятно, вы так же ошибаетесь, как ошибались и мы, называя контрреволюционерами товарищей балтийцев, которые в первые дни революции вели решительную борьбу, уничтожая подпорье царизма». В результате виновники к ответственности привлечены не были, только отстранили от должности председателя Центрофлота С.И. Романовского.

Севастопольский Совет, Ревком и ЦК ЧФ в течение нескольких дней пытались стабилизировать обстановку в городе, под угрозой применения оружия отряд Шмакова из Симферополя был в конце февраля переведен в Севастополь, затем отправлен на Румынский фронт.

В конце марта в Алупке была предотвращена попытка устроить «самосуды» представителями органов Советской власти города Ялта, но по приказу Ю. Гавена были арестованы и доставлены под усиленным караулом в арестный дом Морского ведомства в Севастополе комиссар по борьбе с контрреволюцией Горянский, комиссар Красной армии Рябицкий, член комиссариата по борьбе с контрреволюцией Кидин, помощник комиссара по борьбе с контрреволюцией Шевцов и председатель Революционного трибунала г. Ялты Пономаренко. Обратите внимание – под арест попала вся та сплоченная общими революционными и национальными целями компания, которая возглавила погромы в Ялте и ее окрестностях в январе месяце... Но эти решительные меры, по пресечению бандитских акций, скажем так, несколько запоздали...
Бесчинства матросов на севастопольских улицах, при явном попустительстве Советов всех уровней, привели к тому, что на выборах в севастопольский Совет в марте 1918 года коалиция большевиков и левых эсеров, уступила свои места правым эсерам и меньшевикам.

Уже 24 февраля 1918 года следственная комиссия Севастопольского совета потребовала от участков милиции представить списки убитых и без вести пропавших граждан, в след за этим 2-й Общечерноморский съезд постановил создать комиссию для расследования событий.

22 марта в газете «Путь борьбы» был опубликован список жертв из 45 человек, правда, список казался не точен, в него попали лица спасшиеся от гибели – инженер Шостак, матросы Бломберг и Димитраш, старший лейтенант Яковлев, лейтенант Щукин (правильно – Цука), искажены фамилии погибших (Пелица, правильно Целицо, Резенкат – правильно фон Ризенкампф).

23 апреля 1918 года Следственная комиссия нового состава Севастопольского Совета вновь предприняла попытку составить списки погибших, однако грядущие события и грядущая германская оккупация не позволили это сделать.
23 октября 1918 года в оккупированном германскими войсками Севастополе, русские офицеры составили «Список убитых большевиками офицеров Черноморского флота», в который занесено 67 фамилий флотских и армейских офицеров, убитых в декабре 1917-го – феврале 1918 г. В него попали офицеры, убитые не только в Севастополе, но и в других городах Крыма, и опять список оказался не полным; имелось много искажений и неточностей.

В 1995 году крымский историк А. Зарубин опубликовал два списка погибших, собранных по публикациям газет «Путь борьбы» и «Крымский вестник», а в 1997 году в журнале «Родина» появилась статья «Еремеевские ночи», в конце которой дан мартиролог расстрелянных в Севастополе морских офицеров в декабре 1917 и в феврале 1918 г. Этот список тоже не полон (61 фамилия) и имеет очень много искажений и неточностей.

В распоряжении заведующего Севастопольским Государственным архивом В. Крестьянникова, помимо уже упоминавшихся публикаций и документов, были документы из фондов городского архива г. Севастополя ФР-226 (документы Следственной комиссии Севастопольского Совета), ФЗО (Метрические книги Севастопольских церквей) и приказы Центрального комитета Черноморского флота, позволившие составить более точный, но увы, не полный, список жертв февральских событий 1918 года в Севастополе. Но, поскольку, список этот самый полный и более отработанный из всех имевшихся ранее, я привожу его полностью.

1. АНТОНОВ А.А. (11.06.1868-23.02.1918) капитан 1 ранга, бывший командир миноносца «Жуткиий». Проживал на улице Ушакова, 14.
2. БАЛЬ Евгений Петрович (13.12.1892-23.02.1918) мичман. Его отец – Петр Петрович, бывший командир Черноморского резервного дивизиона миноносце, проживал по адресу – Садовая, 5-в, собственном доме.
3. БОГДАНОВ Сергей Николаевич (29.09.1918) лейтенант.
4. БЫКАДОРОВ Я.И. (23.02.1918) полковник пограничной стражи, проживал на Новосельцевской площади, 5.
5. ВАСИЛЬЕВ П. (23.02.1918) инженер-технолог
6. ВАСИЛЬКОВСКИЙ Станислав Францевич (27.07.1860 – 23.02.1918) вице-адмирал. Проживал по Садовой – дом 8. Родился 27 июля 1860 года в Варшаве, в семье лесного секретаря Отделения государственных имуществ и лесов Комиссии финансов. Поляк, потомственный дворянин. В 1876 году закончил 6 классов Люблинской гимназии, в 1881 году Морское училище. Службу проходил на Балтийском флоте. С 1909 года – председатель Комитета по приему и испытаний вновь строящихся и ремонтирующихся кораблей. С декабря 1911 года – капитан над Севастопольским портом. С 24 марта 1917 года – Главный командир Севастопольского порта. С 30 июля 1917 года – вице-адмирал за отличие по службе. Ориентировочно убит матросами 10 февраля 1918 года.
7. БАХТИН Борис Васильевич (31.01.1882-23.02.1918) капитан 2 ранга, проживал на Нахимовском проспекте, 1. Бывший преподаватель Артиллерийской школы Черноморского флота на блокшиве «Опыт». Севастопольским ревтрибуналом за участие в подавлении восстания на «Потемкине» приговорен к длительному тюремному заключению. Убит у зала суда караулом.
8. ГИДАЛЕВИЧ А.Я. (23.02.1918) купец 1-й гильдии, проживал на Новосильцевской площади, дом 5.
9. ДЕФАБР Иван Иванович. (4.07.1868-23.02.1918) генерал-майор корпуса гидрографов, проживал на Соборной площади в доме 16. Его брат, Константин Иванович, с 1908 года служил на Адмиралтейском судостроительном заводе, умер в Ленинграде 17 апреля 1933 года.
10. ДОЛИН Г.П. (23.02.1918) городской архитектор, проживал на Большой Морской, дом 57.
11. ДОЦЕНКО Иван Нестерович, поручик по адмиралтейству, проживал на Костомаровской,22. Из крестьян села Костогрызово Днепровского уезда Таврической губернии. Родился 23.07.1870 года. Призван на флот в 1891 году. Службу проходил в 30-м и 34-м флотских экипажах. С 1897 года на сверхсрочной службе: боцман, старший береговой боцман. С 1901 года – вахтенный начальник Керченской брандвахты «Редут-кале», с 1903 года утвержден помощником смотрителя арестного дома Морского ведомства в Севастополе, с 1912 года – распорядитель кают-компании кондукторов флота, помощник начальника Военно-морской плавучей тюрьмы. С 1912 года – подпоручик по адмиралтейству, с 1913 года – назначен на вакансию начальника плавучей тюрьмы. С 1915 года – член комиссии по освидетельствованию строительства и ремонтных работ Севастопольского адмиралтейства. С 1916 года – поручик по адмиралтейству. Награжден: серебряной медалью «За усердие» на Анненской ленте, знаком отличия ордена Святой Анны с бантом для сверхсрочнослужащих, золотой медалью «За усердие на Станиславской ленте для ношения на шее, серебряной медалью «За усердие» и юбилейными медалями. Жена – Пелагея Никитична. Растерзан матросами 23 февраля.

13. ЖИРАР С.И. (23.02.1918) отставной подполковник, проживал по Чесменской, 67.
14. ЗИНОВЬЕВ А. (23.02.1918) подполковник.
15. ИВАНОВИЧ Н.А. (1878-23.02.1918) поручик, морской летчик.
16. ИЛЬЯШЕНКО В. (…23.02.1918) штабс-капитан.
17. ИОФФЕ (…23.02.1918) купец.
18. КОГАН М.А. (…23.02.1918) купец, проживал на Екатерининской, 98.
19. КАЗАС А.С. (…24.02.1918) купец.
20. КАЗАС М.М. (-23.02.1918) художник, прапорщик военного времени. Проживал на Чесменской, 63.
21. КАЛЬБУС (-23.02.1918) прапорщик по адмиралтейству.
22. КАРКАС Ф.Ф. (5.03.1868-23.02.1918) отставной капитан 1 ранга.
23. КЕССЕЛЬМАН А.И. (-23.02.1918) купец.
24. КЕФЕЛИ И.С. (-23.02.1918) купец. Проживал на Новосильцевской площади, дом 4.
25. КНИЖНИКОВ (-23.02.1918) содержатель дома терпимости.
26. ЛАНГЕ К.Х. (-24.02.1918) отставной флота генерал-майор.
27. ЛИТВИНОВ Д.Ф. (14.08.1885-23.02.1918) лейтенант, канонерская лодка «Кубанец».
28. ЛЬВОВ Н.Г. (22.05.1869-23.02.1918) контр-адмирал. Бывший командир «Память Меркурия»
29. МАРКОВ Георгий Ефимович, мичман. Родился 19.06.1895 года в Белостоке в семье поручика 62-го Суздальского, затем штабс-капитана 64 Казанского, и капитана 61-го Владимирского полков. Учился в реальном училище и 3-м Московском кадетском корпусе. Прикомандирован к Морскому кадетскому корпусу. С 30 мая 1915 года – мичман. Службу проходил на Лк «Иоанн Златоуст», «Императрица Екатерина», в подплаве … Зять Ризенкампфа. Расстрелян в Севастополе 23 февраля 1918 года.
 30. МИЛОШЕВИЧ Н.И. (1857-23.02.1918) отставной генерал-майор.
31. МОХОНЬКО (-23.02.1918) владелец кондитерских и хлебных магазинов. Владел домами на Екатерининской и Нахимовском проспекте.
32. НЕОФИТ А.Х. (-23.02.1918) купец
33. НЕОФИТ И.Х. (-23.02.1918) купец.
34. НОВИЦКИЙ Л.Ф. (20.10.62-23.02. 1918), коллежский регистратор, лекарский помощник. Проживал на Михайловской, 45.
34. ОСТРОВЕРХОВ М.Е. (-23.02.1918) купец.
35. ПЛОТНИКОВ Н.И. (9.12.1867-23.02.1918) капитан по адмиралтейству.
36. ПОБЕРЕЖНЫЙ А. (-23.02.1918) купец.
37. ПОЖАРОВ П.С. (-25.02.1918) купец.
38. ПОПОВ -2-й Константин Николаевич(6.03.1867-24.02.1918) капитан 1 ранга. Служил на броненосце «Пантелеймон», бывший подполковник-инженер, ставший механик. Проживал на Екатерининской, 62.
49. ПРИК И.Е. ( 23.02.1918) купец.
40. ПРОКОФЬЕВ Г.К. (8.04.1892-23.02.1918) лейтенант.
41. Фон РИЗЕНКАМПФ А.А. (-23.02.1918) прапорщик.
42. Фон РИЗЕНКАМПФ А.Е. (14.04.1868-23.02.1918) капитан 1 ранга, проживал на Чесменской, 34. Бывший заведующий складом мин , торпед и Пристрелочной станцией.
43. РОБАКОВ (Рыбаков) (-23.02.1918) купец.
44. САКС Н.А. (1861-23.02.1918) отставной контр-адмирал.
45. САКС Л.И. (18.1.- 23.02.1918) жена контр- адмирала.
46. САКС О.Н. (1898-23.02.1918) дочь контр-адмирала.
47. САКС Н.Н. (1906- 23..02.1918) сын контр-адмирала.
48. САВЧЕНКО И.М. (-23.02.1918) подполковник.
49. СИНИЦА Л. (-23.02.1918) бывший городовой (палач)?
50. СУХОРЕПОВ А.М. (-23.02.1918) бывший помощник полицмейстера.
51. ТИХОВ И.П. (30.09.1881-23.02.1918).
52. ТРАУТМАН И. (-23.02.1918) полковник.
53. ХАРЧЕНКО Ф.И. (-23.02. 1918).
54. ХАРЧЕНКО (-23.02.1918) купец.
55. ЦВИНГМАН И.Г. (19.05.1865-23.02.1918).
56. ЦЕЛИЦО Л. (-23.02.1918) мичман.
57. ЦИНИН (-23.02.1918) мичман.
58. Челебиев Г. (1885-23.02.1918) муфтий.
59. Шапкин И.А. (-23.02. 1918) капитан.
60. Шварцман И.А. ( -23.02.1918) купец.
61.ШЕПЕЛЕВ (-23.02.1918) мичман.
62. Отец М. Шифранов (Чефранов) (-23.02.1918) священник. 63. ШПЕРЯИНГ (Шперлинг?) Николай Адольфович. (9.09.1861-23.02.1918), отставной полковник по адмиралтейству. Бывший начальник плавучей тюрьмы морского ведомства, в Килен-бухте, подполковник.
64. ШУЛЬМАН Л.М. (-23.02.1918) купец.
65. ЭРТЕЛЬ (Эрдели) В.А. (-23.02.1918) полковник.
66. ЮДКОВСКИЙ (-23.02.1918) мичман. Правильно – Иодковский Владислав Петрович.
67. ЮРЬЕВ И.И. (-23.02.1918) мичман.
68. ЮРЬЕВИЧ И.И. (-23.02.1918) мичман.
69. ЯКОВЛЕВ 4-й А.А. (3011.1879-23.02.1918) капитан 2 ранга, проживал по Большой Морской, 71.
70. ЯНОВСКИЙ Федосей Григорьевич (12.08.1857-23.02.1918) полковник по адмиралтейству, проживал по Доковой, 21. В звании подполковника – помощник капитана над Севастопольским портом, он же – заведующий доковым адмиралтейством.

В различных публикациях упоминаются еще 14 фамилий офицеров: Вышемирский, Гаврилов, князь Маврокордато, Мищенко, Насакин, Орлов, Габовский, гражданские,- Харченко, Бронштейн, Г.А. Квятковский, А.Ф. Кефели, Китроссер, Мясников, Фастовский. Однако, В. Крестьянников, как исследователь, имевший возможность исследовать максимум доступных документов, документально не подтверждает факт их гибели именно в феврале 1918 года в Севастополе.

Среди жертв террора в феврале 1918 года приводятся фамилии, требующие дополнительных подтверждающих данных. Среди них:

 1. КИТРОССЕР Леон Исаакович – подрядчик по строительству Морского Кадетского корпуса в Севастополе. Был расстрелян в ночь на 23 февраля на Малаховом кургане в числе прочих заложников, не внесших оговоренную комитетом контрибуцию. В строительстве Морского корпуса принимал участие его брат – Хуно Исаакович.

2. ФОТАКИ Николай Дмитриевич, происхождением из крымских греков. Окончил Морские юнкерские классы в Николаеве. Гардемарин флота с апреля 1875 года. На 1917 год – контр-адмирал. Расстрелян большевиками в феврале 1918 года. Данный фигурант вызывает некоторые сомнения , ни в Морских списках на 1917 год, ни в адресной книге Севастополя он не значится…

3. ДУМБАДЗЕ Гавриил Иванович. В 1917 году – корнет, офицер 1-го эскадрона Первого Крымского конного полка. Эскадроном командовал его брат – ротмистр Александр Иванович Думбадзе.

Благодаря усилиям Крымского полка большевики в ноябре-декабре 1917 года не захватили власть в Крымских городах. 14 февраля 1918 года отряды моряков, усиленные рабочими отрядами и артиллерией, заняли Симферополь. И первыми жертвами большевистского террора в городах Крыма, и прежде всего в Симферополе, были офицеры и солдаты Крымского конного полка. Братья Думбадзе были сыновьями градоначальника Ялты – генерал-майора Ивана Антоновича. Думбадзе и племянниками генерал-майора Николая Антоновича Думбадзе – командира Брестского пехотного полка. Их сводный брат – корнет Сергей Марков с первых дней участвовал в Белом движении и оставил любопытные воспоминания о той поре.

Ротмистр Александр Думбадзе был взят раненым в плен матросами и живым брошен в топку крейсера «Алмаз». Гавриил был застрелен при попытке скрыться от ареста в Симферополе.

Итак, остается подвести промежуточный(?) итог по акту дичайшего вандализма и садизма, предпринятому матросами Черноморского флота при прямом попустительстве, либо соучастии Советов всех уровней – от корабельных до ЦК ЧФ до Севастопольского Совета.

Дело в том, что в течение последних лет ответственные чиновники МВД в ранге министра и его заместителей неоднократно клятвенно заверяли нас в том, что все ранее закрытые фонды ныне открыты для исследователей. В. Крестьянников этой своей публикацией показал пример объективного подхода архивиста-исследователя. Даже с учетом того, что исследователь явно пытался, по ходу дела, оправдать роль отдельных фигурантов Советов, таких как Юрий Гавен, Надежда Островская и др., он оставил за нами право составить и свое мнение по описываемым событиям. По какой-то причине В. Крестьянников поостерегся обратить наше внимание на то, что, кроме ярко выраженного антиофицерского характера описанная погромная акция имела еще и все признаки еврейского погрома. Обратите внимание, все убитые и ограбленные купцы – евреи. Суть дела не меняется от того, что они числились в списках лиц, обложенных контрибуцией, и в оговоренный срок не заплатили выкуп. В подтверждение моей версии говорит и то, что среди жертв этой дикой акции числятся даже матросы-евреи, Блюмберг и Димитраш. Уж они под категорию буржуев, или злостных неплательщиков контрибуции никак не подходят…

Поутихшие одно время репрессии против местных жителей возобновились при подходе германских войск. Власть на южном берегу Крыма с января по апрель официально принадлежала исполнительному комитету Совета рабочих и солдатских депутатов. История сохранила для потомков «героические» имена самых достойных представителей этой власти: БУЛЕВСКИЙ, ЖАДАНОВСКИЙ, СЛУЦКИЙ, БРИСКИН, ГУРЕВСКИЙ, ГУК, ГУРОВ, СОСНОВСКИЙ, ОЗОЛИН, СТАНАЙТИС, ТКАЧ, ГРИГОРЬЕВ, ПОПОВ, МАЛЫКИН, ПЛОТНИКОВ, ГРИГОРОВИЧ, ПРОЦЕНКО, БИРКЕНГОФ, БОБНОВСКИЙ, ДРУСКИН, САХАРОВ, ТЕНЕНБОЙМ, ЗАХАРОВ, ИЕРАЙЛЬШТЕНКО, ИГНАТЕНКО, ГАРШТЕ, ФЕДОСЕЕВ, ГРОБОВСКИЙ, КОЗЛОВ, ТЫНЧЕРОВ, АКОНДЖАНОВ, АЛДАНОВ, АЛЕКСАНДРОВ, ХАРЧЕНКО, ПУСТОВОЙТОВ, АЛЬТШУЛЛЕР, ДРАЧУК, БАТЮК. В последующие за гражданской войной годы их имена носили улицы, суда крымского пароходства, фотографии их весели в вестибюлях школ и техникумов, по местам их «плодотворной» деятельности, которой предшествовали погромы, насилия, грабежи и убийства декабря 1917 и февраля 1918 года. Продолжалось это до 1938 года, или чуть-чуть дольше. С теми, «космополитами», что уцелел в довоенных «чистках», разобрались в 1952 -1953 годах. Некоторые умудрились дожить до преклонных лет, гордо пронеся на своих плечах печать своих «революционных» подвигов, бог им судья, только весь вопрос: какому богу они служили, проливая реки русской крови?

В этой главе я не хотел развивать проблему участия евреев в «красном» терроре, но факты их сверх активного участия в репрессиях заставляют меня повернуться к этой теме. Среди крымских чекистов печальную память оставили братья Самуил и Михаил Цвибак. Родом братья были из Симферополя. Но, если крымский период их «творчества» пришелся на 20-е годы, то в полной мере они проявили себя в Киеве еще в начале 1918 года. Документальным подтверждением деятельности их коллег являются выдержки из показаний, данных бывшим следователем Киевского ГубЧК М.И. Болеросовым: «…В этот период происходило комплектование ЧК, и по национальности можно смело говорить о преимуществе над всеми другими евреев, откровенничал бывший чекист. – Ввиду того, что число сотрудников ЧК колебалось от 150 до 300, то и точные цифры привести здесь нельзя. Я не ошибусь, если скажу, что процентное отношение евреев к остальным сотрудникам ЧК равнялось 75 к 25, а командные должности находились почти исключительно в их руках. Наиболее впечатлительные и крикливые по своей природе, они своей суетней по помещению ЧК создавали впечатление безраздельного господства. Правда, этот период я все же называю еврейским по двум соображениям: 1. Громадное большинство (7 к 3) членов комиссии были евреями. 2. За этот период не было ни одной казни еврея (исключая сотрудника ЧК Каца). Этот период богат особым оттенком работы («Союз русского народа», составление списков для проведения в жизнь красного террора) и благодушным по отношению к делам евреев, по мнению большинства членов Комиссии, по недоразумению? не понимающих революции и ее задач».
Следователь Болеросов сообщил и другую весьма любопытную деталь: «…1 мая 1919 года раздается по ЧК клич: агитационных в целях требуются расстрелы евреев. Немедленно представить соответствующие дела. Кроме того, на видные должности в «ЧК» не назначать евреев, и вот, в результате этого, идет переформирование...».

Причиной этих мер стала директива из Москвы с требованием снизить чрезмерное представительство в карающих органах лиц еврейского происхождения и «…показательное включение таких лиц в число подвергающихся репрессивным мерам». По свидетельству того же Болеросова, в процессе этого переформирования, почти все руководство Киевского ЧК «...оказалось во главе Всекрымского ЧК, где им представилась возможность еще в большей мере обогатить свой карательный опыт».
В 1990 году впервые в отечественной печати была опубликована документальная повесть участника событий в августе 1919 года в Киеве В. Завадовского (псевдоним В. Корсак, 1884-1944) «У белых». Там, описывается ход расследования «деятельности» киевской ЧК, проведенного по свежим следам летом и осенью 1919 года, и желающие могут ознакомиться с этим документом, до 2000 года «выложенного» на патриотических сайтах.


События в Крыму и Севастополе во второй половине 1918 года.

Вне всякого сомнения, влияние функционеров партии социалистов-революционеров ощущалось по многим направлениям и во многих российских регионах. Историки партии социалистов-революционеров с гордостью отмечают это явление. Среди приоритетных регионов для деятельности своих партийных активистов они традиционно отмечали обе столицы и сельскохозяйственные регионы, не уточняя, какие именно. Видные партийные функционеры эсеровской ориентации входили практически во все Белые правительства от Самарской Директории, до Врангеля и братьев Меркуловых. Даже после мятежа левых эсеров летом 1918 года, представители и сторонники партии социалистов-революционеров традиционно продолжали занимать ведущие посты в советском аппарате и в армии при все более нарастающем господстве большевиков. Были регионы в России, где партия Эсеров имела очень сильное влияние, где-то слабее, но при пристальном анализе их деятельности на всем промежутке времени от марта 1917 до ноября 1922 годов постоянно ощущается их непреодолимая тяга к Сибири и Новороссии, особенно к Таврии. За укрепление в этих регионах своего влияния, особенно за контроль над Крымом, какие только политические силы и группировки не стремились, но неизменно лидирующее положение в этой борьбе в означенный период принадлежало эсерам…

Идеалы и традиции партии эсеров были наиболее близки большей части населения крестьянской и мещанской России… Эти тенденции особенно проявились в начале века, окончательно определились и укрепились в ходе смуты 1903-1907 годов и с переменным успехом проявляясь до конца гражданской войны, окончательно подорваны были в 1922 году и «выкорчеваны» жесточайшим большевистским террором в конце 20-х годов. Это явление всерьез не анализировалось советскими историками-исследователями, прежде всего, потому, что партия эта после разгрома ее левого крыла большевиками в июле 1918 года, спасаясь от окончательного уничтожения, вынуждена была занять антибольшевистские позиции.

Что же касается повышенной активности эсеров на Юге России, в Новороссии, и особенно в Крыму, то здесь социалисты-революционеры были не одиноки, просто большевики, руководимые Лениным и Троцким, на подобную «мелочевку» не разменивались – их задачей с первого дня октябрьского переворота было овладение всей Россией…

К декабрю 1917 года партия эсеров заметно утратила свое влияние на Черноморском флоте и в Севастополе. Еще в ноябре избранный депутатом от флота в Учредительное собрание покинул свой пост Генерального комиссара Черноморского флота эсер Фондаминский – Бунаков. Много эсеров из числа матросов и рабочих было изгнано из Севастопольского совета. Секретариат партии эсеров предпринимает очередную попытку взять под свой контроль ситуацию в Крыму и на флоте.

Доподлинно известно, что Виллиам Спиро уже с конца января 1918 года находился в Крыму. Трудно предположить, что при его неуемной энергии он до марта месяца сидел без дела, тем более, что полномочий члена ВЦИК его никто не лишал, а советы всех уровней продолжали функционировать. То, что эти два месяца – январь и февраль фактически не просматриваются в «послужном списке» Виллиама Бернгардовича вполне можно объяснить тем, что в этот период по городам Крыма прокатилась очередная волна террора. Если в декабре 1917 года руководители флотского и Севастопольского советов еще могли «списать» жертвы разнузданного и ничем не оправданного террора на разгул неуправляемой(?) матросской стихии, то акции террора в январе-феврале 1918 года по всем доступным нам источникам имели планомерный, управляемый характер.
 
К целенаправленным карательным акциям в городах Крыма, которые пришлись на январь-февраль 1918 года и в которых участвовали моряки Черноморского флота, мы еще вернемся. Это печальная, трагическая страница в истории Крыма и позорное явление в истории флота. Значительно меньше в краеведческой литературе упоминается о том, что, не ограничиваясь пределами Крыма, «альбатросы» революции понесли свое черное знамя анархии в Херсон, Николаев, Одессу, Новороссийск…

Новый состав Севастопольского совета из большевиков, левых эсеров и анархистов, на словах осудив бесчинства, творимые моряками в декабре, вынужден был принять и ряд конкретных мер. Видимо, желая стабилизировать обстановку в Севастополе, было принято решение по демобилизации очередной партии матросов, включив в нее активистов и наиболее рьяных участников декабрьского 1917-го и февральского 1918 года погромов. По данным Государственного архива г. Севастополя численность личного состава Черноморского флота и его береговых частей сократилась в три раза, что несколько оздоровило обстановку и изменило расстановку политических сил в городе и на флоте. При этом, в источниках советского периода не особенно внятно говорится о том, что именно эта, многотысячная масса матросов, по сути, изгнанная с флота, разложенная многомесячным бездельем, вседозволенностью и почувствовавшая запах человеческой крови, устремилась «…нести в массы знамя революции». Очевидно и то, что более основательные, домовитые моряки, призванные из деревень, устремились «…делить землю», обещанную Советской властью; бывшие пролетарии, призванные из промышленных районов, также направились на родину в надежде на «социализацию» заводов и фабрик, и только люмпенизированная, «безбашенная» часть этой публики, в большинстве своем увлеченная идеями «…мировой революции под знаменами анархизма», составила вооруженные отряды, направившиеся по всей необъятной России… В безуспешной попытке хоть как-то контролировать этот процесс партийные руководители из большевиков, меньшевиков и эсеров, выделяли в эти отряды своих «политкомиссаров», давая им соответствующие инструкции, определяяим возможные цели и маршруты. В этой связи о вспоминаются кадры эпохальной в свое время кинокартины «Оптимистическая трагедия».

Находясь в Севастополе, в процессе формирования этих отрядов «буревестников революции» принял участие и Вилли Спиро. Мы уже вели речь о том, что формируемые им отряды были направлены по линии – Николаев- Херсон – Одесса Кишинев – на Румынский фронт, где он совсем недавно побывал. Версия эта подтверждается конкретными историческими фактами. Так, в последних числах февраля 1918 года в Одессу прибыл эшелон черноморских моряков, возглавляемый матросом-анархистом Паламарчуком. Официально отряд направлялся на Румынский фронт, но матросы не скрывали своего желания попутно «…навести революционный порядок в буржуазной Одессе». Никто не сомневался, что Паламарчук собирался в Одессе повторить вариант севастопольских «Варфоломеевских ночей». Спасителем Одессы от подобного эксперимента называется матрос-анархист Анатолий Железняков. Именно он сделал то, что оказалось не под силу военному диктатору Одессы, эсеру, подполковнику Муравьеву. Своим авторитетом и напористостью, а главное мандатом Совнаркома, Железняков предотвратил погром и нацелил эшелон с буйными «братишками» на Кишинев… История умалчивает о подвигах черноморских матросов в борьбе с «…продажными румынами», но существование матросского бандформирования под предводительством Паламарчука – Шмакова – исторический факт. Если роль Железнякова в описанном эпизоде только красивая легенда, то пусть легендой она и останется. Для нас же этот эпизод «высветил» информацию о том, что в этот период власть в Одессе контролировал подполковник Муравьев, – один из самых заметных партийных функционеров партии социалистов-революционеров и доверенное лицо Виллиама Спиро. Логично предположить, что и в других городах Причерноморья имелись подобные Муравьеву функционеры этой партии, контролировавшие ситуацию. Не исключено, что краеведы Херсона, Николаева, Мариуполя, Новороссийска и других портовых городов Западного и Восточного Причерноморья без особого труда «вычислили» эсеровских функционеров, пытавшихся контролировать ситуацию в своих «секторах ответственности» в исследуемый нами период.
Крым с базой в Севастополе, своим географическим положением и возможностями контролировать общую ситуацию в регионе, представлял для эсеров «зону особого внимания».

По властным полномочиям в Крыму со Спиро мог сравниться разве только Жан Августович Миллер. Немного о нем. Родился Миллер в 1880 году в Кулдигском уезде Курляндской губернии. Настоящая фамилия Миллера – Шепте, совершенно не характерная для курляндского крестьянина, но типичная для евреев западных губерний. Во время вооруженного восстания в Кулдигском уезде он возглавлял группу боевиков. После разгрома восстания карательными войсками, основу которых составляли морские батальоны, скрывался в лесах, возглавляя одну из банд «лесных братьев». Член бундовской фракции РСДРП с 1905 года. Делегат Таммерфорской конференции боевых дружин и военных организаций в декабре 1905 года. Находился в эмиграции с 1907 по 1917 год, закончил коммерческие курсы в САСШ. Ну, просто, типичный крестьянин…

С декабря 1917 года Миллер находился в Крыму с декретом ЦК РСДРП(б), выполняя функции председателя Евпаторийского комитета РСДРП, затем председателя Симферопольского ревкома, председателя ЦИК Республики Тавриды. В событиях января-февраля 1918 года Миллер проявил себя сторонником беспощадного террора, на его совести тысячи жертв в Евпатории, Феодосии, Керчи, Симферополе. С ним все ясно, от него ничего другого и ждать не приходилось.

Интересная информация, особенно в свете акций жесточайшего красного террора в Евпатории в январе – феврале 1918 года. Учитывая тот факт, что Миллер был направлен в Евпаторию с декретом ЦК РСДРП, то уже не стоит акции террора в этом городе списывать на стихию революционной борьбы. Алексей Сапожников, проживавший в Евпатории и наблюдавший все эти события, что называется, изнутри, не без оснований утверждал, что «…в те годы евпаторийская революционная организация состояла и возглавлялась евреями». Это, хоть и косвенное, но свидетельство о национальности Миллера-Шепте.

7-10 марта проходил Таврический губернский съезд советов, земельных и революционных комитетов. После двухдневных дискуссий съезд одобрил заключение Брестского мира, полагаясь на его надежность, поддержал советскую власть на Украине. Съезд избрал ЦИК в составе 12 большевиков и 8 левых эсеров под председательством уже нам известного Жака Миллера, а также СНК, который возглавил прибывший в Крым по направлению ЦК РКП (б) А.И Слуцкий. В управленческие структуры вошли большевики: А.Ю. Тарвацкий, С.П. Новосельский, Ю.П. Гавен, И.К. Фирдевс, левые эсеры С.С. Акимочкин, В. Гоголашвилли. Национальный вопрос съездом не обсуждался, более того, председатель съезда Н.И. Пахомов даже заявил: «…национальным вопросам места быть не может»… Хотя, с учетом национального состава большевистской фракции в правительстве Крыма, стоило бы «приподнять» именно национальный вопрос…

19 марта от имени Первого Съезда Советов, названного Учредительным, была провозглашена Таврическая Республика в составе Симферопольского, Феодосийского, Ялтинского, Евпаторийского, Мелитопольского, Бердянского, Перекопского и Днепровского уездов. Судя по всему, территориальная принадлежность бывшего Севастопольского градоначальства и Керченского крепостного района к России не обсуждалась, так как не подлежала сомнению.

Что же касается Виллиама Спиро, то, начиная с марта до конца апреля 1918 года, в период существования, так называемой «…республики Тавриды», он проявил себя с несколько неожиданной, но вполне предсказуемой стороны… 14 марта после ожесточенной схватки с левыми эсерами и левыми коммунистами, большевики добились ратификации Чрезвычайным 4-м Всероссийским съездом советов Брест-Литовского мирного договора с Германией и ее союзниками, подписанного 3 марта. Согласно требований протокола Украина разорвала федеративные обязательства перед Советской Россией, а германские и австрийские войска приступили к фактической оккупации оговоренных в протоколе областей. По начальному ходу событий Крыму грозила изоляция от центральных районов страны, но никак не оккупация. Вилли Спиро, действуя в полном согласии с генеральной линией партии левых эсеров, был возмущен условиями Брестского мира, как опытный политик, финансист и предприниматель высокого уровня, он был откровенно возмущен передачей под немецкую и австрийскую оккупацию, областей, ранее представлявших для него особый интерес, не только с партийной, но и с личной, коммерческой точки зрения. Тем не менее, он рассчитывал использовать предусмотренное первым вариантом Брестского договора автономное от Германии и России положении Крыма.

Когда же в процессе продвижения оккупационных войск в глубь украинской территории союзники «подкорректировали» протокол в одностороннем порядке, и по соглашению от 29 марта с союзной Австро-Венгрией Германия причислила Крым к зоне своих «особых интересов», рассматривая его как удобный плацдарм для последующего «…броска на Восток», это вызвало у Виллиама Бернгардовича бурю гнева и потребность активно противодействовать захватническим целям германских агрессоров…

Свои традиционные планы в отношении Крыма имела и Турция, но в данной ситуации ее желания не могли быть подкреплены военной силой, поскольку ее войска увязли на Кавказе и были блокированы в зоне Черноморских проливов. Свои виды на Крым имела и Украина. Крым, таким образом, продолжал оставаться объектом геополитических игр, заметно усложнявших его внутренние противоречия.

Кстати, ЦК РКП(б) рассматривал факт образования республики в Крыму, как одно из звеньев формирования фронта защиты Юга России от кайзеровского вторжения на Украину (Письмо С. Орджоникидзе В. Ленину от 12 марта 1918 года). При этом весьма интересна позиция большевиков, которые на деле обязаны были выполнить указания своего ЦК: «Мы определенно заявляем о том, что республика полуострова Крым не входит в территорию Украины…

…Броситься в войну мы не можем, так как Красная армия в Крыму превратилась в банду мародеров» (Выступление Спиро на делегатском собрании представителей береговых частей, судов и мастерских Севастополя от 18 апреля 1918 года). Его поддержал председатель Верховного военно-революционного штаба Николай Кожанов. С начала апреля Спиро – член военно-морского комиссариата и глава Крымского штаба обороны, инициатор создания Комитета защиты социалистической революции в Республике Таврида. Можно с уверенностью сказать, что наделенный такими полномочиями Вилли Бернгардович был способен в значительной мере повлиять на процесс обороны Крыма и Севастополя от вторжения немецких оккупантов.

Во всей этой истории с Вилли Спиро в Крыму меня больше всего насторожил призыв, в сердцах произнесенный им на заседании Ценрофлота 23 марта: «…отвернуться от гнилого Севера». В процессе горячей дискуссии по настоянию Спиро была принята резолюция, признающая Черноморский флот достоянием не только Великороссии, но и Украины, Тавриды и Кавказа. Такая позиции не просто грешила откровенным сепаратизмом по отношению к России, но и рельефно «высвечивала» особый интерес Виллиама Бернгардовича ко всей Малороссии, – особенно к Крыму.
 В создавшейся непростой ситуации левый эсер Вилли Спиро, назначенный в начале марта Генеральным комиссаром Черноморского флота, всерьез верил в возможность и необходимость защиты Крыма от вторжения германских войск, но в результате интриг против него большевика Жака Миллера он был срочно отозван в Москву и в Крым уже не вернулся…

Мое поколение воспитывалось в твердой уверенности в том, что «красные» – это хорошо, «белые» – это очень плохо, эсеры, особенно левые, – это определенно враги…Если с оценками «белых» и «красных» мы вроде примерились, то к эсерам у нас в большинстве случаев сохранялось негативное отношение. Еще в школьные годы нас тогда семиклассников водили на запомнившуюся постановку театра им. Луначарского» – «26 июня», о событиях в Москве и о мятеже левых эсеров.... Своими повестями и пьесами Розов основательно «запудрил» наши восприимчивые юношеские мозги…

А уж если «наш» эсер крупный коммерсант, биржевой игрок и замешан в темных финансовых аферах, то уж точно – сволочь! Вот теперь – все в порядке – мы сможем идейно поддержать и выслушать «идейного»(?) большевика Жака Миллера:

«…Спиро в Севастополе вместе с Военным Комиссариатом провел такую работу, что фактически военные силы оказались не в наших руках, а в руках эсеров… Со Спиро мы никак справиться не могли… Чтобы убрать Спиро отсюда, решили отправить делегацию в Москву» (Миллер Ж.А. Воспоминания. ГААРК. Ф. П-150, Оп.1, Д.551, Л.60).
Редкий случай, когда два еврея не смогли найти «общий язык»…

Главная вина Вилли Спиро была в том, что он не на словах, а на деле был против «…позорного и похабного Брестского мира» и готовил вооруженный отпор агрессору, в то время как большинство руководителей Тавриды пытались прикрыться нейтралитетом. Понимая опасность ситуации и раздраженный бездеятельностью крымских наркомов, комиссар флота бросил неосторожную фразу: «Вас просто придется арестовать!». А это уже многократно усугубляло его вину перед большевистскими соглашателями…Последняя фраза и выписка из протокола заседания Центрофлота были доложены Ж. Миллером В. Ленину. Это и сыграло роковую роль в судьбе Вилли Спиро. Под предлогом получения денег для организации обороны Крыма поезд со Спиро из Симферополя был отправлен в Москву, где по личному распоряжению Ленина и по ордеру, выписанному Ф. Дзержинским, он был арестован и обвинен в «…преступлении по должности».

Так развивались события со слов Жака Миллера. На самом же деле Жак Августович не ограничился только письменной жалобой на Спиро в адрес ЦК ВКП, а сам устремился в Москву к самому главному еврею в ЦК – Якову Свердлову. Читаем выписку из протокола беседы В. Ленина с Миллером: «В.И. Ленин в кабинете Я.М. Свердлова беседовал с председателем ЦИК республики Таврида Ж.А. Миллером, выслушав его рассказ об антисоветской деятельности В.Б. Спиро и ознакомившись с переданным ему Жаком Миллером протоколом заседания Центрофлота, где при активном участии Спиро была принята резолюция, отвергающая Брестский мир и провозглашающая Центрофлот независимым от СНК органом, дал указание по телефону председателю ВЧК Ф.Э. Дзержинскому об аресте Спиро по обвинению в должностном преступлении…».

Более того, на заседании Совета Народных Комиссаров В.И. Ленин выступил с внеочередным заявлением об отданном им распоряжении об аресте Спиро и о расследовании его деятельности на Румынском фронте и в Крыму.

СНК единогласно одобрил распоряжение Ленина и утвердил текст для публикации в печати: «Совет Народных Комиссаров постановил арестовать чрезвычайного комиссара на Румынском фронте Спиро за преступления по должности, выразившиеся в прямом противодействии постановлениям Советской власти и распоряжениям Совета Народных Комиссаров. Следствие по делу производится» (В. Ленин. Биографическая хроника. т. 5, с. 264).

Вот так, незамысловато Миллер пытался расправиться со своим идейным противником…

Дело в Верховном трибунале при ВЦИК не было доведено до конца. Спиро сумел бежать из- под стражи и перебраться за границу. Расхожая версия о его расстреле продиктована недостатком информации. Виллиам Бернгардович слишком хорошо знал повадки большевистских лидеров и, чтобы далее не испытывать судьбу, вернулся в Копенгаген и продолжил занятия финансовыми операциями и коммерцией, имея фабрики по производству сухого молока. Судя по имеемой информации, Спиро активно участвовал в деятельности заграничного представительства партии эсеров, косвенным подтверждением тому является его участие в международной конференции левых эсеров в Берлине в декабре 1924 года, где он входил в состав заграничной делегации партии левых социалистов-революционеров. Если же учесть и тот факт, что и в последующие годы в деятельности левых эсеров в России ощущалась системность и плановость в обеспечении финансами за счет заграничных займов, то логично предположить посильное участие Виллиама Бернгардовича в этом процессе.

Если бы Спиро выступал в Крыму только как партийный функционер и политик, то подобные тенденции могли бы только насторожить. Но, рассматривая Спиро как крупного бизнесмена и финансиста, причастного к крупным «целевым» финансовым потокам, следует принимать во внимание его возможные коммерческие и «корпоративные» интересы в регионе. Остается только определить грань между партийными, коммерческими и корпоративными интересами, хотя, судя по всему, коммерческие проекты финансовой империи Варбургов, чьи интересы представлял Спиро в Дании, в России традиционно определялись узконациональными, еврейскими проектами.

Вот ведь игра судьбы. Такого гиганта как Виллиам Спиро легко «свалил» такой ничтожный человечишка как Жак Миллер. Как политик и администратор Жак Миллер был слаб, как человек – он был злобен, жесток и коварен. По воспоминаниям Юрия Гавена – одного из инициаторов террора в Крыму: «Сильный удар по престижу Таврического ЦИК нанесла политика, навязанная его председателем Жаком Миллером, который разрешил отрядам производить самостоятельно (по усмотрению штабов) и помимо судебных органов обыски, массовые изъятия ценностей, что влекло за собой разложение этих слабо дисциплинированных отрядов и озлобление среди населения».

Дальнейшие комментарии по деятельности Миллера в Крыму излишни…
 
Покинув Крым вместе с Вилли Спиро в апреле 1918 года, нам предстоит сюда вернуться весной 1919 года с Павлом Дыбенко. Хотим мы того, или нет, но рядом с этими именами обязательно «всплывает» имя Александры Коллонтай. Точнее было бы сказать, что рядом с именем Александры Коллонтай «мельтешит» имя Павла Дыбенко… Среди многочисленных заслуг Александры Михайловны мы остановимся на самой, казалось бы, незаметной, – ее роли в правительстве Крыма в 1918 году.

В своей книге «Севастополь 1880-1920 по воспоминаниям севастопольцев» я подробно изложил свою версию «финансово-экономической составляющей военно-революционного романа Александры Коллонтай и Павла Дыбенко». Теперь нас интересует лишь та часть этого «романа», что пришлась на период нахождения в Крыму этих легендарных персонажей периода революции и гражданской войны.

Некоторые биографы Александры Коллонтай среди многих ее революционных заслуг указывают функции финансового курьера, доставлявшего в Россию в распоряжение ЦК крупные суммы в иностранной валюте. Я далек от мысли, что в начале 20-го века была необходимость доставлять через границу чемоданы с деньгами, наверняка, уже существовали и более надежные способы перемещения денежных средств – ценные бумаги, банковские чеки на предъявителя и пр. Но это были легальные способы перемещения валютных средств. Похоже, не велик был выбор ЦК партии большевиков, если для ответственной и специфической функции выбрали женщину с такой яркой и заметной внешностью… Но Александра Михайловна кроме внешности обладала острым умом, исключительной решительностью и смелостью, замешанной на разумном авантюризме. Именно эти качества и позволили ей выполнять столь ответственные задания. Меня не столько интересует сама техника доставки денежных средств, как возможная цепочка-схема их доставки. Мы уже вели речь о том, что в Дании, в Копенгагене основным финансовым агентом партии социалистов-революционеров являлся Вилли Спиро.

Таких крупных, заметных партийных фигур в каждой партии было немного. В. И. Ленин называл Спиро в числе трех ведущих функционеров ПСР. Предположим, что функционеров подобного уровня и в РСДРП было около двадцати, если за основу взять число «фигурантов, прибывших с Лениным в пресловутом опломбированном вагоне. Добавим 20-меньшевиков такого же уровня, чтобы никому обидно не было. И получается, что вся группировка ведущих представителей «левых» партий России не превышала полсотни человек. Большинство из них отлично знали друг друга по эмиграции; по тюрьмам и пересылкам, по конференциям и съездам, по публикациям и диспутам в печати. К примеру – Александра Коллонтай представляла меньшевистскую фракцию на конгрессе второго Интернационала 1910 года в Копенгагене. Много ли на нем было представителей от левых партий из России? Можно, конечно, уточнить, но думаю, что не более десятка. На том же конгрессе Вилли Спиро представлял партию социалистов-революционеров. После пребывания под арестом в Берлине в 1914 году, Александра Михайловна, опять-таки, направилась в Копенгаген. С января 1914 года Вилли Спиро – «казначей комитета помощи политическим эмигрантам в Копенгагене». Не потому ли именно сюда и устремилась Александра Михайловна, по праву причисляя себя к политическим эмигрантам, после освобождения из-под ареста в Берлине?

В 1915 году Спиро – «вице-председатель комитета помощи военнопленным». Стоит ли сомневаться в том, что через комитет проходили значительные валютные суммы, поступавшие и по линии международного Красного Креста. И там же, в парижском отделении этого же комитета успешно трудилась Александра Коллонтай. Кстати, Александра Михайловна до 1915 года числилась в меньшевистском крыле РСДП, что уже предполагало более широкий спектр возможных контактов. Только уже по этим, что называется лежащим на поверхности фактам Александра Коллонтай и Виллиам Спиро были просто обречены на знакомство,…а быть может и на деловое партнерство?

Прав был В.И. Ленин, когда говорил, что важнейшим из искусств является Кино. Эта ленинская фраза, помещенная на мраморной плите при входе в кинотеатр «Победа» в городе Севастополе, неоднократно находит все новые и новые подтверждения…У большинства людей моего поколения имя Александры Коллонтай обязательно ассоциируется с кинематографическим образом, мастерски и с душой созданным Юлией Борисовой в кинофильме «Посол Советского Союза». Под впечатлением фильма, вполне естественным будет уточнить отдельные факты из жизни этой умной, волевой красивой женщины, оставившей в истории след пламенной революционерки, государственного деятеля наркомовского уровня, успешного дипломата… И уже как о досадном недоразумении вести речь о взбалмошном, взрывчатом характере, явной патологии нервной системы, связанной с сексуальной сферой, патологической страсти к приключениям и авантюрам планетарного масштаба…

Известную специфику в создании легендарного образа Александры Коллонтай определило то, что большинство биографов Александры Михайловны – женщины. Эти женщины, очарованные грандиозными масштабами ее деяний, поддавшиеся гипнотическому обаянию ее в основном искусственно созданного образа, примеривая на себя тот ворох сильнейших страстей, которые настойчиво создавала и успешно трансформировала «под себя» их героиня, они уже изначально, как свойственно большей части прекрасной половине человечества, в эмоциональном порыве отказывают себе в праве на объективную оценку жизни и деятельности Александры Михайловны.

Для начала следует отметить очевидный факт – революционная стихия, сама по своей природе патологичная, вынесла на свой гребень немало выдающихся и по-своему уж очень «…не обычных» женщин. Среди них были Надежда Крупская, Клара Цеткин, Роза Люксембург, Лариса Рейснер, Стасова, Ермолова. Александра Коллонтай по уровню и масштабам революционной и государственной деятельности в чем-то даже превосходит этих «революционных» дам… Нам же, крымчанам, из этой плеяды героинь революции «…ближе и родней» образы Розалии Залкинд – Землячки и Надежды Островской, в полной мере проявивших свои врожденные комплексы и садистские наклонности в организации массовых казней офицеров и представителей интеллигенции. При некотором углубленном анализе событий выясняется, что Александра Коллонтай не в меньшей мере причастна к событиям гражданской войны в Крыму, чем эти «…героические» дамы».

Начав с должности начальника политотдела Заднепровской дивизии, ворвавшейся в Крым под командованием Павла Дыбенко, она в мае-июне 1919 года успела побывать в должности начальника политотдела и члена Реввоенсовета самозваной «Крымской армии» и даже наркома пропаганды и агитации Крымской республики. С ее «легкой руки», по-прежнему достающей до Кремля, Павел Дыбенко становится наркомвоеном в этом правительства и в компании с Дмитрием Ульяновым и Юрием Гавеном входит в состав президиума Крымского совнаркома. Уже только в этой связи, эта «сладкая парочка» – «Паша» и «Шура» в полной мере заслуживает нашего пристального внимания, а их деятельность в ту пору всестороннего анализа.

Родившись в 1872 году в Петербурге в семье полковника Генерального штаба и богатого землевладельца Михаила Домонтовича, юная Шурочка получила блестящее домашнее образование, позволившее ей успешно сдать экзамены на аттестат зрелости за курс женской гимназии и последующий экзамен на право преподавания в начальных классах.

Можно себе представить уровень ее гуманитарного образования, если русскую литературу и словесность ей преподавал Виктор Петрович Острогорский достаточно известный в своих кругах литератор и педагог. Преуспела Александра Домонтович и в прочих науках, свидетельством тому целый букет воздыхателей и поклонников. Привыкшая с юных лет, как бы походя покорять и разбивать мужские сердца, она не только оставляла за собой разбитые сердца и исковерканные жизни, но и сеяла смерть. Иван Драгомиров, официальный партнер 16- ти летней Шурочки по бальным танцам, сын известного и заслуженного генерала, застрелился из отцовского револьвера, не перенеся насмешек и унижений юной садистки.

Отвергнув предложение о замужестве генерал-адъютанта Тутолмина она, назло родителям принимает предложение своего троюродного брата поручика Владимира Коллонтай. За час до венчания Александры и Владимира стало известно о том, что пытался свести счеты с жизнью Виктор Острогорский тайно и безнадежно влюбленный в свою бывшую ученицу.

Замужество ничуть не остепенило Александру – масштабы отдельно взятой семьи ее никак не устраивали – она активно взялась за «…устройство чужих жизней». Сводя под крышей своей квартиры, превращенной в «офицерскую коммуну», свою лучшую подругу Зину Шадурскую и поручика Александра Саткевича, по своей взбалмошной проходи, «отодвинув» Зинаиду, влюбила в себя Саткевича. Не приняв развратного замысла лучшей? подруги, Зинаида Шадурская, разрушила успешно сложившийся любовный треугольник, и тихо покинула счастливых друзей-любовников. Мысленно обращаясь к своему мужу Владимиру Коллонтай, Шурочка записала в дневнике: «…Я уверяла обоих, что их обоих люблю – сразу двоих…».

Видимо уже тогда, наработав на практике необходимый практический материал, Александра Михайловна оценила преимущества совместного проживания трех и более любовников... Родив ребенка, Александра не угомонилась и уже подумывала не только о том, как сделать счастливыми двух мужчин, но и о том, как осчастливить трудящихся всего мира… В неполные 26 лет, оставив ребенка на попечение своих родителей, она уехала за границу. Выбрав для постоянного проживания Швейцарию, Александра впала в тяжелейшую депрессию, перешедшую в тяжелое нервное расстройство. Вполне возможно, что это печальное явление могло стать одной из причин всех бывших и грядущих проблем в жизни и деятельности Александры Михайловны. Среди швейцарских друзей Александры Михайловны она сама называет Розу Люксембург, Клару Цеткин, Георгия Плеханова, Владимира Ульянова. Большинство Биографов Коллонтай, в большей степени базируясь на ее дневниковые записи, называют только этих персонажей, совершенно не принимая во внимание тот факт, что дневники той поры в конце 20-х годов были тщательно откорректированы хозяйкой, почувствовавшей, что к ним проявляют нездоровый интерес представители иностранного отдела ВЧК. Видимо в этот период из дневниковых записей исчезли характеристики швейцарских знакомых – «товарищей» по социал-демократической партии Германии: Льва Троцкого, Адольфа Иоффе и Израиля Гельфанда-Парвуса, с которым ей в дальнейшем предстоит «плодотворно» сотрудничать. В тот же период была с пристрастием пересмотрена переписка с Плехановым…


Все эти персонажи связывали Александру Коллонтай с той, добольшевистской партийной деятельностью, в период с 1899 по 1915 год. Последующая столь резкая смена «партийной принадлежности» – из меньшевиков – в большевики была характерна не для одной Александры Коллонтай. Из наиболее заметных меньшевистских функционеров «неожиданно»(?) большевиком стал Луначарский. Примерно в это же время к большевикам примкнула большая группа Бунда. Это были: Ларин (Лурье), Адольф Иоффе, Мехлис, Моисей Володарский (Коген), Троцкий и многие другие. С этого момента в поступках, пристрастиях и в окружении Александры Михайловны слишком явно просматривается наследственная «прожидь». При этом стоит обратить внимание на один простенький факт,- в большей части исследований и романтизированных произведений, посвященных этой даме «вамп», вы не найдете ни одного конкретного указания на ее родословную по материнской линии, при том, что значительная часть дворян польско-литовского происхождения, в силу социально-экономической специфики региона породнилась с ростовщиками-»удавами» еврейского происхождения.

Кстати, именно тогда, в 1915 году этот решительный шаг «революционной дамы», сбросившей с себя путы меньшевисткой, мелко-буржуазной идеологии, был по достоинству оценен лидерами большевиков, но, со временем, он вызовет кривые усмешки «мидовских» кадровиков, посчитавших ее партийный стаж с 1915 года недостаточным для начисления персональной пенсии, как ветерану «нашей» партии.

Все дальнейшие этапы биографии Александра Михайловна более чем подробно описала, и их добросовестно продублировали и проанализировали ее многочисленные биографы. Нас же по тематике исследования в большей степени интересуют те фрагменты биографии, которые по разным причинам не были в достаточной степени освещены самой Александрой Михайловной и на которых по причине излишней щепетильности не рискнули заострить внимание ангажированные властью биографы.

По хронологическим рамкам эти сюжеты в биографии вполне вписываются в период с марта 1917 года по март 1921 года.

Как следует из дневниковых записей и подтверждается большинством прочих источников, Александра Коллонтай прибыла в Россию в марте 1917 года по требованию Владимира Ленина. По официальной версии Владимир Ильич был очень обеспокоен тем, что ни одному партийному агитатору до той поры не удалось привлечь на сторону большевиков моряков Балтийского флота. И Ленин считал, что с этой задачей лучше всех справится Александра Коллонтай. Хотелось бы спросить Владимира Ильича, почему же при формировании «ударной группы» эмигрантов-революционеров, направлявшихся в Россию, охваченную революцией, «позабыли» о самом эффективном и эффектном агитаторе партии – Александре Коллонтай? Неужели в «пломбированном» вагоне среди таких заслуженных революционных дам как Розалия Залкинд-Землячка, Мария Спиридонова, Надежда Крупская, Брешко-Брешковская не нашлось места для Александры Коллонтай? Интересно, как бы выглядели на буйных и порой непредсказуемых матросских митингах «ветеран партии» Брешко-Брешковская или Розалия Залкинд, успевшая к тому времени стать еще и Берлиной…Хотя, в митинговом Севастополе 1905 года товарищ «Надя», или товарищ «Нина», еще были способны «очаровать» и «увлечь в революцию» изголодавшихся по женскому обществу одичавших в казармах флотского экипажа черноморских матросов…Должно быть, всему свое время…

Причина задержки Александры Коллонтай в Копенгагене была серьезная. Как только большевики во главе с Лениным прибыли в Россию и осмотрелись с обстановкой, им срочно потребовались деньги для дальнейшей агитационной и подрывной деятельности. И доверить доставку денежных средств можно было далеко не каждому. Это потом, когда некоторые аспекты деятельности Александры Михайловны станут объектом сплетен для таких болтунов как Карл Радек, станут говорить, что она прибыла из Дании с чемоданом, наполненным валютой. Для того, чтобы партия получила средства на ближайшее время, вполне достаточно было провести пару десятков бриллиантов в дамской сумочке, что, видимо, успешно и неоднократно и проделывала Коллонтай и, судя по всему, не одна она.

То, что Александра Михайловна в группе агитаторов-большевиков неоднократно побывала в Кронштадте, в Гельсингфорсе – это было обычным явлением. И то, что ей «приглянулся» здоровый, крепкий и неуправляемый как дикий вепрь Павел Дыбенко, уже облеченный некоторой пока еще стихийной властью, можно было бы считать случайностью, если не принять во внимание настойчивый и вполне осознанный поиск Александрой Коллонтай «крепкого мужского плеча», то есть, мужчины, который по своим физическим, умственным и организационным способностям мог бы на данном этапе способствовать достижению непростых целей, стоящих перед этой выдающейся во всех отношениях дамой. В этом направлении ход мыслей Александры Михайловны был вполне предсказуем для женщин, стремящихся к великим свершениям. Недаром она Павла Дыбенко в своих дневниках именует «Орлом». Как покажут дальнейшие события, «Павлуша» явно не тянул на уровень Григория Орлова или Потемкина, но ведь и Александре Михайловне ох уж как далеко до Екатерины Великой, но о сравнении ее с Екатериной Дашковой можно было бы и порассуждать… Хотя бы в той связи, что Дашковой, как и Коллонтай, «хронически не везло с мужиками». Уровню и успешности Екатерины Дашковой Александра Коллонтай вполне соответствовала по многим параметрам, особенно по хитрости, изобретательности, осмотрительности…и меркантильности…

Было бы несколько нескромно, неуместно и по нынешним меркам непристойно что-либо домысливать за женщину, тем более за такую выдающуюся, какой была Александра Коллонтай. А вот поставить себя на место матроса Павла Дыбенко, вполне приемлемо, тем более, что он, несмотря на должность «морского министра» и грядущее высокое звание «командарма 2-го ранга», так и останется «по жизни»: решительным, лихим, хитрым, но все-таки неотесанным, беспринципным, патологически грубым и жестоким – «штрафованным матросом». Кстати, среди командармов из «народа» той поры Павел Дыбенко вполне соответствовал своему положению.

С самого начала зарождения и развития этого выдающегося «революционного романа» было очевидно, что буквально всем своим «достижениям» «Павлуша» обязан Александре Михайловне. И вот о том, насколько Павел Дыбенко соответствовал поставленным перед ним непростым, и я бы сказал особым задачам, сейчас и пойдет у нас речь.

Дочь генерала Генерального штаба, бывшая жена гвардейского офицера, имевшего придворное звание, прекрасно образованная, целеустремленная и волевая, она сделала ставку на мужлана с внешностью цыгана-конокрада, разбойника с большой дороги… Результаты этого экстравагантного «союза» не замедлили проявиться – совершает самоубийство капитан 2 ранга Михаил Буковский, в прежние времена безнадежно влюбленный в Александру Коллонтай. Столь низкое падение в его представлении когда-то любимой и уважаемой им женщины этот офицер, видимо, сопоставил с «концом Света…». Александра Михайловна, услышав об очередном самоубийстве «в ее честь», с раздражением воскликнула: «Этого еще не хватало!».

Во все времена находились одинокие барыни предклимаксного возраста, которые спали с гувернерами своих детей, с домашними врачами, а то и с кучерами, но, при этом, они всячески скрывали свой грех и уж точно не пытались из своих случайных любовников «лепить» министров и сенаторов… И в наши смутные времена некоторые вдовы замминистров и начальников главков позволяли себе жить с мясниками, жокеями, а то и с профессиональными альфонсами… О нынешних же временах я вообще помолчу. Людоедские эксперименты большевиков поставили целые классы и общественные слои на грань физического выживания и, чтобы не умереть от истощения или не закончить свои дни в подвалах ЧК, милые, воспитанные русские «тургеневские» барышни, станут жить со всякой сволотой из числа новой, большевистской элиты. Вспомним фильм: «На муромской дорожке»…

Для образованных, воспитанных в лучших традициях людей начала ХХ века социальные эксперименты Александры Коллонтай, подкрепленные личным примером Народного комиссара государственного призрения, действительно был подобен предвестнику конца Света…

Постараемся объективно взглянуть на процесс стремительного возвышения Павла Дыбенко. Можно долго и нудно говорить о причинах буржуазной революции в России, но очевидным фактом является и то, что Февральская революция – это результат стихийного порыва буйной люмпенизированной толпы, подготовленного и направляемого мощной масонской группировкой, прорвавшейся на государственные и военные посты в России. Между тем, это мощное протестное стихийное движение солдатских и матросских масс, охваченных животным страхом перед опасностями фронта, плюс забастовочное движение пролетариата, спровоцированное искусственным дефицитом продуктов, свалили Российскую монархию и поставили на грань катастрофы всю российскую государственность. Организационная революционерами сумятица в столице и на фронте выплеснула наверх всякую мутную людскую пену. На самом ее гребне и оказался бывший дезертир, предприимчивый, известный своим высоким ростом, силою, бунтарством, драчливостью, пьяными дебошами, неоднократно штрафованный матрос с линейного корабля «Император Павел» Павел Дыбенко. Неожиданно появившись и проявившись в круговороте «революционных» событий, он также неожиданно должен был и исчезнуть, как большинство ему подобных… Но судьба его свела с Александрой Коллонтай, которая фактически и определила его жизнь на ближайшие двадцать лет.

 Мы уже вели речь о том, что в результате неудачной попытки путча левых партий в июле 1917 года Павел Дыбенко и Александра Коллонтай оказались в «Крестах», были выпущены под залог, внесенный соратниками по партии, и опять окунулись в революционный процесс… Кстати, залог в пять тысяч рублей золотом в те времена, когда в ходу были обесцененные «керенки» составлял весьма приличную сумму. Вот и сгодились те «денежки», которые с таким риском доставляла в Россию Александра Михайловна. Еще и поэтому Владимир Ильич не мог допустить такого возмутительного факта, чтобы Александра Михайловна долго «…прохлаждалась на нарах». Из анализа дневниковых записей Александры Коллонтай в эти несколько дней, проведенных в тюрьме, она «…впервые за много месяцев как следует выспалась». От чего ж не отдохнуть, когда есть уверенность, что не сегодня, так завтра тебя из тюрьмы вызволят… Покинув тюремную камеру, Александра Михайловна тут же позаботилась о «…сердечном друге Паше», и Дыбенко был выпущен под аналогичный залог, внесенный уже «дамой сердца», из собственных к тому времени уже немалых средств.

Мы уже вели речь о том, что в верхушке большевистской партии накануне революции происходили очень интересные процессы. Партия стала расти как на дрожжах, – она пополнилась выдающимися фигурами, десятками лет до этого числящимися в бундовцах и меньшевиках. Все они неожиданно прозрели и резко «полевели». В их числе были Троцкий, Иоффе, Луначарский, Урицкий, Володарский, Мехлис и многие другие… Явление это было не столько межпартийным, сколько национальным… Межпартийными перебежчиками в основном были евреи. На такую специфику роста партии обратила внимание Надежда Крупская. К чести Александры Коллонтай она из меньшевистской фракции РСДП перешла в большевистскую еще в 1915 году. На всякий случай возьмите на заметку и тот факт, что партийную принадлежность Александра Михайловна поменяла, находясь в Дании. Именно в Копенгагене был один из перевалочных пунктов, в которых накапливались, по возможности «отмывались» и направлялись в Россию финансовые средства, получаемые от экспроприаций, от «спонсоров» подобных Варбургам, и предназначавшиеся для стимулирования деятельности левых революционных партий. Если до февраля 1917 года этими средствами распоряжался Комитет помощи политическим эмигрантам, и средства эти полулегальными каналами расходились по европейским странам, то теперь, когда «русская»(?) эмиграция резко устремилась в Россию, то и направление потока, естественно, перенацеливалось вслед основным их потребителям. Не стоит особенно верить тем исследователям, которые вдруг резко прозрели и делают открытие, что Коллонтай была «…организатором транспортировки немецких денег». Это утверждение беспочвенно и не логично. Во-первых, уже давно сделан серьезный анализ денежных потоков, предназначенных для обеспечения подрывной деятельности революционеров. В этих потоках деньги, выделенные немецким генштабом, не превышали 10-15%, а остальные средства направлялись по финансовым каналам американскими, а точнее еврейскими банкирами Варбургами и пр. В «отмывке» и транспортировке денежных средств участвовала не только Александра Коллонтай. Другое дело, что она оказалась благоразумнее и предусмотрительнее других, вовремя «подчистив» следы своей финансовой деятельности. В чем, кстати, ей помог ее новый «…сердечный друг Павлуша». В первые же часы после захвата Зимнего дворца, Павел Дыбенко во главе отряда вооруженных матросов ворвался в здание Министерства юстиции, и пока матросы потрошили стеллажи с уголовными делами, заведенными против представителей революционных партий и гадили в министерских кабинетах, он, грамотно проинструктированный Александрой Михайловной, изъял многочисленные тома дела «…о немецких деньгах для партии большевиков».

Весьма любопытно и то, что именно Коллонтай была назначена членом следственной комиссии ЦК партии, которая по указанию Ленина играла публичную комедию, изображая в ноябре-декабре 1917 года «…следствие по делу об обвинении большевиков в использовании «…немецких денег». Потенциальные ответчики и подсудимые сами проверяли обвинения в свой адрес и сами себя судили, и естественно – полностью оправдали. Голубая мечта всех преступников! Естественно, комиссия, составленная из представителей партий РСДРП и ПСР, признала большевиков «…невиновными в получении «немецких денег». Поскольку левым эсерам тоже кое-что перепало из той же «кормушки», то они не особенно настаивали на осуждении своих союзников в недавней победе над Временным правительством. Это уже значительно позже, когда большевики обвинят эсеров во всех мыслимых и немыслимых грехах и объявят их вне закона, эсеры очень пожалеют о своей лояльности к коварным союзникам.

Об этом не принято было вспоминать, но большевики, совершив правительственный переворот в октябре – декабре 1917 года, официально называли свою власть Временным Советским правительством, заявляя на всех уровнях, что власть ими взята только до созыва Учредительного собрания и в случае поражения на выборах в Собрание они «уступят воле народа». Но, похоже, властвовать очень понравилось и когда из 715 депутатов только 183 большевика получили мандаты, Ленин поставил задачу на удержание власти силой и на ликвидацию Учредительного собрания.

В последних числах декабря 1917 года Ленин обязал Дыбенко сосредоточить в столице до 10 тысяч матросов для разгона «учредиловки». С такими силами можно было вполне разогнать и сторонников ленинской партии… Но Дыбенко понимал, что никакая другая власть ему не предоставит полномочия «Морского министра».

5 января 1918 года, в день открытия всенародно избранного Учредительного собрания, на улицы Петрограда вышло до 60 тысяч демонстрантов – интеллигенция, рабочие, солдаты гарнизона со своими командирами. Вышли они, чтобы поддержать и приветствовать нарождающуюся в стране демократию. Они несли лозунги с требованием передачи власти в стране Учредительному собранию.

На углу Невского и Литейного демонстрантов встретили матросские заслоны с пулеметными расчетами. Возглавлял «операцию» Павел Дыбенко. На предложение разойтись, демонстранты предложили матросам встать в их ряды. В следующее мгновение раздался ружейный залп и пулеметная стрельба. Среди демонстрантов было несколько десятков убито и сотни раненых. Очевидцы событий отметили, что в этой кровавой акции отличились матросы родного для Дыбенко линкора «Император Павел Первый».

Незадолго до этого погромщики в матросской форме в Севастополе стыдливо переворачивали ленточки на бескозырках, чтобы их не опознали по названию корабля, – балтийские же «братишки», возглавляемые Дыбенко, были уверены в своей безнаказанности… В своих воспоминаниях Дыбенко отметит, что матросы «…дали залп в воздух». Вполне можно утверждать, что этим актом и начался официальный «красный террор» в столице.

Вся дикость и нелепость ситуации заключалась в том, что Павел Дыбенко был избран делегатом Учредительного собрания от матросов Балтики. Между тем, именно он, а не Железняков руководил разгоном Учредительного собрания. Официальные историки оставили этот «подвиг» за матросом-анархистом Железняком быть может потому, что с 1938 года имя «врага народа Павла Дыбенко» старались меньше упоминать… На единственном заседании Учредительного собрания он плоско шутил и послал в президиум записку с предложением «…избрать Керенского и Корнилова в секретариат собрания». Получается так, что именно «весельчак» Дыбенко и поставил последнюю точку на процессе развития демократии в России.

Зинаида Гиппиус, поэтесса, известная своей ненавистью к большевикам, так описала Дыбенко тех дней: «Рослый, с цепью на груди, похожий на содержателя бань, жгучий брюнет». Трудно уловить истинную оценку в описании Зинаиды Николаевны. Невольно возникает ощущение, что сними Паша кабацкую цепь, постригись и умойся, и тогда очень может быть… и быть может… Да, похоже для наших испорченных благами цивилизации, экзальтированных дам, если и не Григорий Ефимович Распутин, то уж точно Павел Ефимович Дыбенко. Эффект один и тот же.

Александра Коллонтай запишет в своем дневнике о Дыбенко «образца октября 17-го года» с восхищением и с животной страстью: «Это человек, у которого преобладает не интеллект, а душа, сердце, воля, энергия… Я верю в Павлушу и в его звезду. Он – орел… Люблю в нем сочетание крепкой воли и беспощадности, заставляющее видеть в нем «жестокого, страшного Дыбенко…».

Жестоко же Бог покарал Россию и народ русский, если во главе ее вооруженных сил был поставлен плюгавенький прапорщик Крыленко, а командование военно-морским флотом доверено штрафованному матросу Дыбенко и мичману-недоучке Раскольникову. Мы уже вели речь о том, что в состав военно-морской коллегии кроме Дыбенко были включены Федор Раскольников и Раиса Рейснер. Двадцатипятилетний Раскольников, видимо настолько ошалел от столь высокого поста, что в присутствии дикого, совершенно неуправляемого и непредсказуемого Павла Дыбенко «всерьез» стал ухаживать за Александрой Михайловной. Такая ситуация не особенно смутила Александру Коллонтай, нечто подобное уже случалось в ее «семейной практике». Должно быть, именно это так раззадорило Раису Рейснер – тоже «девушку с известным опытом», что она решительно взяла под контроль процесс «омужествления» Федора Раскольникова… и вскоре женила на себе. И все это происходила на виду у матросской братвы и всей взбаламученной России…

Видимо, для того, чтобы «оздоровить» и упорядочить обстановку в наркомате ВМФ решением ЦК РСДРП(б) от 18 января Александра Коллонтай была послана за границу в составе делегации ВЦИК для установления связей Советской России с левыми социал-демократами европейских стран с целью подготовки международной конференции по вопросу борьбы за мир. С 17 февраля по 2 марта 1918 года Александра Михайловна выезжала во главе делегации ВЦИК в Финляндию, Швецию, Англию, Францию для информации общественности этих стран о положении в Советской России. Судя по всему, «борьба за мир» вполне сочеталась со сбором «добровольных пожертвовований» на русскую революцию. Самое любопытное в этой ситуации было то, что Александра Коллонтай входила в группу левых коммунистов, категорически протестовавших против заключения мирного соглашения с Германией в Бресте… Дело в том, что, заключив сепаратный мир с Германией, Австрией и Турцией, Россия «де-юре» присоединилась к военным противникам стран Антанты.

Решение проблем европейского и мирового уровня несколько отвлекли Александру Михайловну от ее «семейных» проблем ее «сердешный друг Павлуша, оставшись без присмотра, успел «наломать дров…».

«Народный самородок, орел…» – Паша Дыбенко усиленно искал случая удивить свою «…царицу …богиню… Шурочку» и такой случай представился. 18-20 февраля, несмотря на продолжавшиеся мирные переговоры в Бресте, началось наступление немцев по всему фронту от Балтики до Карпат. Против передовых немецких войск под Нарву был направлен сводный матросский полк в 1000 штыков под командованием Дыбенко. 23 февраля, демонстративно отказавшись от согласования планов обороны с общевойсковым командованием «войск завесы», в бою под Ямбургом морской полк был разгромлен и панически бежал с позиций, открыв немцам дорогу на Нарву. 3 марта матросы очередной раз оставили выделенный им участок обороны и отступили уже до самой Гатчины, находящейся в 120 км. от линии фронта. В довершение всех безобразий матросы захватили на железнодорожном полустанке несколько цистерн со спиртом и поголовно перепились. 6 марта отряд матросов был разоружен латышскими стрелками и под усиленной охраной отправлен в тыл.
Когда в марте 1938
 года активным участникам гражданской войны и организаторам Красной армии вручали первую советскую медаль «ХХ лет РККА», Павел Дыбенко сидел в тюремном изоляторе и ожидал своей вполне заслуженной участи…А ведь боевой путь Красной армии, официально исчислялся именно с тех самых боев под Гатчиной и Нарвой…

«За сдачу Нарвы, бегство с позиций, за отказ подчиниться командованию фронтового участка, за развал дисциплины, поощрение пьянства в боевой обстановке и за прочие преступления по должности…», Дыбенко был отстранен от должности Наркома флота и отдан под суд. Александра Коллонтай после возвращения из поездки по Европе решительно примкнула к левым коммунистам, выступила против Брестского мира, за что лишилась поста наркома, была выведена из состава ЦК партии, по сути, лишившись прежнего могучего влияния, и реально помочь Павлу, казалось бы, не могла…

Кстати, не так давно у Александры Коллонтай случилась «своя Нарва». 12 января во главе отряда вооруженных матросов Александра Михайловна руководила захватом Александро-Невской лавры, на территории которой она планировала организовать приют для инвалидов. Тревожно зазвонили колокола этой священной для русских людей обители, на защиту лавры стал стекаться народ, еще не успевший познать всех прелестей произвола новых властей. Возмущенные граждане были готовы растерзать осквернителей святынь. Положение спас Дыбенко, вовремя подоспевший с усиленным отрядом моряков. За попытку совершения святотатства церковь наложила на Коллонтай «Анафему». Подобные действия наркома призрения импонировали «безбожникам» – интернационалистам из состава ЦК, но Ленин вынужден был сделать внушение не в меру самостоятельному наркому…

В результате немецкой угрозы Петрограду 12 марта правительственные и партийные учреждения переезжают в Москву, которая объявляется столицей государства. Изгнанные из состава правительства, «опальные» министры Коллонтай и Дыбенко оказались не в кремлевских хоромах, а в третьеразрядной гостинице. Ожидая суда и возможных репрессий, Дыбенко окружил себя «личной гвардией» из полусотни до зубов вооруженных матросов. По всем признакам Павел Ефимович ощущал себя не человеком, призванным служить государству, а главой влиятельного бандформирования.

16 марта на Четвертом съезде Советов, на котором ратифицировался Брестский мирный договор с Германией и ее союзниками, прозвучали обвинения противников договора и Коллонтай уже официально лишилась всех своих постов. Тогда же разбирался вопрос о преступлениях Дыбенко. Кудлатый великан заявил о сдаче поста наркома и каялся, тем не менее, прозвучали требования революционного суда и даже расстрела. Лев Троцкий требовал проведения показательного суда и казни за дезертирство и преступное легкомыслие, граничащее с предательством. Пять раз «Дело Дыбенко» рассматривалось на заседаниях Совета Народных Комиссаров. И все это время матросский отряд из лично преданных Дыбенко «братишек» гремел оружием и матерился у подъезда Совнаркома. Кремлевские учреждения надежно охранялись латышскими стрелками, но даже полсотни «героев октября», а по сути, погромщиков и головорезов, – вооруженных громил в матросском обличье, представляли серьезную силу для Москвы марта 1918 года.

После бурного заседания съезда Дыбенко встретился со своими «братишками» и призвал их к выступлению в знак протеста против назначения Троцкого наркомом военных и морских дел. Стоит усомниться в психическом здоровье Павла Ефимовича, позволившего себе даже в своих буйных фантазиях «соревноваться» с Львом Троцким… И тем не менее, Москве, наполненной толпами дезертиров, тысячами «безработных» офицеров и буйными матросскими анархистскими отрядами, грозила опасность матросского бунта.

17 марта Феликс Дзержинский приказывает арестовать Дыбенко за его военные преступления и подстрекательство к бунту матросов. Следствие поручено было Николаю Крыленко, бывшему прапорщику, а также бывшему члену Коллегии по военным и морским делам – бывшему «главковерху», то есть фигуре хотя и важной, но вполне сопоставимой с матросом, вообразившим себя наркомом…
 
Пройдут двадцать лет и 1938 год реально уравняет их в правах, поставив обоих к расстрельной стенке. Ну а тогда, в марте 1918 года, Крыленко состоял членом следственной комиссии при ВЦИК Советов и был очень влиятельным лицом в большевистском правительстве. Если бы Павел Ефимович знал о зверской расправе над генералами в Ставке, проведенной в декабре при личном участии Крыленко, он бы вел себя поскромнее… Дыбенко содержали в подвале комендатуры Кремля, несколько дней не давали пищи, и, судя по всему, дело шло к расстрелу.

В это время Александра Коллонтай развернула бешеную деятельность, на какую только способна отчаянная, больная любовной лихорадкой женщина. Она униженно молила Троцкого и Крыленко о пощаде, упрашивала Ленина и Крупскую. Ее окружали грубые, жестокие и циничные люди, собственно такие, какой была, и она сама. В течение десятка лет доказывая порочность и буржуазность института брака, проповедуя свободную «пролетарскую» любовь, она легко отказалась от своих убеждений для спасения жизни любимого и нужного ей человека, публично заявила о вступлении в брак с Дыбенко.

В центральных газетах Коллонтай поместила объявление о том, что она сочеталась первым гражданским советским браком. Об этом браке написано в десятках воспоминаний, в сотнях исследований и не только советских авторов. Жак Садуль, автор книги «Записки о большевистской революции», утверждал, что Дыбенко освободили после ультиматума матросов. Этот ультиматум якобы выглядел так: «Если Дыбенко не будет освобожден, отряды матросов откроют огонь из пушек по Кремлю и начнут террор против большевистских лидеров. В тоже время матросы балтийского флота отказались принимать Троцкого как своего начальника и выполнять его приказы, пока приказы не будут заверены подписью Дыбенко. Москва жила в ожидании бунта матросов, а возможно анархистов и левых эсеров, что создавало реальную опасность для ленинского правительства».

К мнению Жака Садуля стоит прислушаться, но не на столько, чтобы им полностью поверить. С первого дня большевистского переворота он был вхож в кабинеты Ленина и Троцкого, так же как перед тем он был желанным гостем у Керенского и его министров. Числясь в руководстве французских профсоюзов, являясь членом парламента, он выполнял отдельные наиболее деликатные поручения французского руководства. Очень похоже, что он входил в масонский координационный центр, курировавший переход власти от масонской группы Временного правительства к масонам в окружении Ленина и Троцкого... В этой связи – уж кто-кто, а Садуль, крутящийся в России не первый год по специальному заданию французского масонского центра, был более других информирован о фактическом развитии событий, и в то же время более других был заинтересован в тиражировании сомнительных слухов и очевидной дезинформации по причине своей «профессиональной» ненависти к России…

Все, что касается взаимоотношений ЦК и лично В. Ленина с Александрой Коллонтай, было закручено в мощную спираль, в основу которой легли денежные потоки и «…архиважные» прочные контакты Александры Михайловны с влиятельными социал-демократами и банкирами на Западе. Поэтому всякие публичные ее порицания, осуждения, наказания были предназначены, прежде всего, для непосвященных… Поскольку на данном этапе Павел Дыбенко опекался и контролировался Александрой Коллонтай, то и известные гарантии ее личной безопасности, а по большому счету – неприкосновенности, распространялись в какой-то мере и на него. Все остальное не следует принимать всерьез. Действительно, на арест Дыбенко болезненно реагировали матросские коллективы и «советы» Балтики. В ЦГА ВМФ сохранилось письмо ЦК Черноморского флота, авторы которого требовали освобождения Дыбенко из-под ареста и направления его «для работы» на Черноморский флот. Можно даже с уверенностью сказать, что инициатива в написании этого письма исходила от Пожарова, Мокроусова и прочих, наиболее «…достойных представителей той «братвы» – крестников Павла Дыбенко, что были им посланы в Севастополь в декабре 1917 года. Требовал освобождения Дыбенко и отряд матроса-анархиста Анатолия Железнякова, воевавшего в те дни на южной Украине. Для того, чтобы матросы на флотах и флотилиях узнали об аресте Павла Дыбенко, нужно было им об этом сообщить. Нужно ли объяснять, кто организовал их оповещение об этом? Но и этого оказалось недостаточно, чтобы вырвать Павла из мохнатых и когтистых лап Троцкого. Примерно такие же протестные заявления от аналогичных флотских инстанций были посланы для спасения капитана 1 ранга Щасного в Совнарком, в ЦК, в Реввоенсовет, что не помешало исполнить личное приказание Льва Троцкого и казнить заслуженного и уважаемого на флотах моряка… Этой, по сути, зверской расправе не помешало даже и то, что фракция левых эсеров в полном составе потребовала отменить приговор о расстреле Щастного. Щастный был обречен, потому как у него не было защитника такого уровня и такого темперамента как Александра Коллонтай.

25 марта Дыбенко выпустили под личное поручительство Александры Михайловны. Буйно, в течение двух дней отпраздновав свое освобождение, Дыбенко со своим отрядом, к которому присоединилось еще до сотни «братишек», исчезает из столицы, грубо и публично «подставив» свою жену и попечительницу, рисковавшую, уж если и не своей свободой, то уж точно, своей репутацией. Узнав о бегстве своего «Павлуши», Коллонтай от греха и от стыда подальше скрылась в Петрограде под защитой анархиствующих матросов. В газетах разных оттенков прошла информация о бегстве из столицы снятых с должностей наркомов и о переходе их в оппозицию к режиму.

Призывы правительства к Дыбенко и Коллонтай возвратиться и «…отчитаться» о своей деятельности ими решительно игнорировались. Тогда был подписан приказ о розыске и аресте отставных наркомов. Когда Крыленко все же удалось связаться с Дыбенко по телефону, то обнаглевший беглец заявил: «…еще не известно, кто и кого будет арестовывать». В этом заявлении открыто звучал вызов режиму. Не возникает ни тени сомнения в том, что ни одного серьезного шага, ни одного решительного действия Павел Дыбенко в этот период не предпринимал без согласования и подробного инструктажа Александры Коллонтай. Весь период нахождения в «бегах» Дыбенко чуть ли не ежедневно обменивался телефонограммами и радиограммами с Коллонтай. Что же обеспечивало им базу для таких самоуверенных, не сказать бы, наглых, демаршей?

В апреле 1918 года Дыбенко оказывается в Самаре. Почему именно там? Бытует мнение, что самарский губернский исполком возглавляли левые эсеры, резко выступавшие против политики большевиков, настоявших на подписании Брестского мира. Якобы они были счастливы дать убежище скандально известному оппозиционеру. Такое утверждение выглядит несколько наивно и, опять-таки, продиктовано строками дневника Александры Коллонтай и последующими воспоминаниями Павла Дыбенко. Побывал же Дыбенко с большей частью своих матросов в Курске, где работал его брат Федор и в совете были сильны анархисты и эсеры…

Или, быть может, в Ярославле, Рыбинске или в Вологде не обозначился левоэсеровский протест против большевистской диктатуры? Не задержался он и в Пензе, где четко обозначились антибольшевистские настроения. Утверждения о том, что в Самаре скопилась значительная часть матросов Черноморского флота после потери Одессы и Севастополя, абсолютно беспочвенны. Исход матросов Черноморского флота в центральные губернии России преимущественно вверх по Волге произойдет после прихода немецких войск на Северный Кавказ и затопления большей части флота в Цемесской бухте Новороссийска. Но произойдет это в конце июня – начале июля 1918 года. А в исследуемое нами время севастопольский и черноморский Советы как раз собирали всех недовольных Брестским миром и усиленно готовились к отражению немецкой агрессии. В той же Одессе военный диктатор левый эсер подполковник Николай Муравьев также усиленно собирал вокруг себя противников московского режима.

Чем попусту перебирать не заслуживающие доверия источники или анализировать воспоминания людей, слишком уж много намудривших в своей жизни, не проще ли с некоторым пристрастием исследовать и оценить конкретные поступки Павла Дыбенко и его ближайшего окружения?

Да, действительно, в Самаре были сильны позиции анархистов-максималистов и левых эсеров, считавших большевиков изменниками дела революции и готовившими мятеж против их режима. С этим все как будто бы ясно.

В ЦГА ВМФ сохранились документы и телеграммы, в которых «отставной» нарком информировал флоты и флотилии о том, что его отставка связана с желанием использовать трибуну Четвертого Съезда Советов для того, чтобы «…открыть глаза» общественности на использование большевиками «немецких денег» в ходе борьбы за власть и попыткой разоблачения злоупотреблений новой власти в расходовании денежных средств, доставшихся от Временного правительства…».

Вот это уже интересно… Дыбенко, ни много – ни мало, призывал потребовать у Ленина делового и финансового отчета Совнаркома.

Газета «Анархия» – орган Московской федерации анархистских групп, 22 мая 1918 года публикует письмо Павла Дыбенко «К левым товарищам рабочим», в котором он открыто обвиняет Ленина в соглашательской политике, в политической и финансовой «сделке» с немцами, в неспособности справиться с хаосом и разрухой в стране. Он выступает против большевиков-соглашателей… сдающих день за днем октябрьские завоевания… Призывает рабочих «…самим решать свою судьбу…». В этой публикации просматривается прямой призыв к мятежу против большевистской диктатуры.

Вот так, матрос-недоучка, делавший более двадцати ошибок на одном листе, не прочитавший до той поры и трех книг, вдруг заявляет о себе как финансист-аналитик и тонкий политический авантюрист. В довершение всего, Дыбенко показывает поразительную осведомленность о финансовых проблемах, внутрипартийной жизни большевиков, разглашает тайну государственной важности, называя размеры первой партии репарации в размере 60 тонн золота, отправленной в Германию спецпоездом…

Не подлежит ни малейшему сомнению, что вся эта агитационная «продукция», подписанная Павлом Дыбенко, была подготовлена и отредактирована Александрой Коллонтай. На первый взгляд все, что было «озвучено» Павлом Дыбенко в печати, можно было бы назвать прямым шантажом кремлевской власти с целью склонить ее к реабилитации развенчанных наркомов. Но, не слишком ли был превышен беглецами уровень «…допустимой обороны?». Ведь с самого начала было очевидно, что Ленин и ЦК не отдадут на растерзание кровожадному Троцкому Дыбенко и уж тем более не позволят обижать всеобщую «любимицу партии»!

Меж тем страсти вокруг имен опальных наркомов только разгорались. В газете «Путь к анархии» в номере от 3 июля 1918 года появляется новое, теперь уже «совместное» письмо Дыбенко и Коллонтай. В нем последовательная сторонница классового террора и ее «…сердечный друг Павлуша», который лично руководил зверскими убийствами офицеров Балтийского флота, по приказу которого была расстреляна мирная демонстрация в поддержку Учредительного собрания, «вдруг» выступили против «красного террора» и восстановления смертной казни. В этой публикации кремлевские диктаторы названы «мартовскими правительственными коммунистами… и могильщиками революции». Похоже, что именно в этой статье впервые появилось определение – «красный террор».

Судя по всему, что на этот раз обвинения большевиков в кровожадности предназначались для отвлечения внимания публики от темы «немецких денег…», с которой обличителями был допущен явный перебор. Тем более, уж кто-кто, а Александра Михайловна знала, что основу финансовых вливаний в «революционный процесс» составляли не столько германские, сколько американское деньги.

По бандитским понятиям, а большевики традиционно следовали уголовным традициям, подобные обвинения и такой неприкрытый шантаж, по сути своей, не могли быть прощены. К теме о «понятиях» в большевистской практике нам еще неоднократно придется обратиться.

За сравнительно непродолжительное время пребывания в Самаре наш «беглый» герой Дыбенко развил такую бурную и продуктивную журналистскую деятельность, что, должно быть, все его близко знавшие «братишки» были не только удивлены, но и обеспокоены, не подменили ли Пашу? Если раньше в трех словах на кумачовом плакате он делал восемь ошибок, то теперь «из-под его(?) пера» выходили одно за другим объемные, обличительные, а главное содержательные публикации на уровне памфлетов. Вот, однако, что способна сделать с человеком революция и … любовь! Любовь такой женщины, какой всем виделась Александра Михайловна Коллонтай. Мало того, что в Паше «вдруг проснулся дар аналитика и публициста», прямо на глазах он стал в корне менять свои социально-общественные установки. Если в марте 1917 года он был уверен в том, что все офицеры, начиная с мичмана – драконы и кровопийцы и их требуется беспощадно уничтожать, то уже в марте 1918 года он развил целую компанию в прессе по защите чести, достоинства и жизни капитана 1 ранга Щастного. Вот они – повороты судьбы. Еще вчера над шеей самого Дыбенко нависал топор палача, а уже сегодня он изображает защитника Щастного, только потому, что крови его требовал Троцкий.

Как известно, Александр Щастный возглавил переход основного боевого ядра Балтийского флота из передовых баз в Кронштадт. Этим кораблям и судам реально грозил захват немцами. Переход был совершен при катастрофическом износе материальной части, при дефиците топлива, с минимумом личного состава, при сложнейшей ледовой обстановке и при сильнейшем противодействии немцев и… большевиков. На Всероссийском съезде военных моряков Щастный был «произведен в народные адмиралы», 5 апреля назначен начальником Морских сил Балтийского моря, а 17 апреля его арестовывают по приказу Троцкого, изображают комедию «справедливого, революционного суда», обвиняют в «измене революции» и по-бандитски, тайно убивают. На первом заседании «революционного» суда вновь назначенный вместо Дыбенко Наркомвоенмор Лев Троцкий обвинил Щастного в том, что, покидая финляндские базы, были разорены портовые укрепления в портах Або-Аландского архипелага, и была взорвана прибрежная крепость Ино, на которую очень рассчитывали немцы, в продолжающейся войне с англичанами. На втором заседании суда даже артистически владеющий собой Троцкий стал нервничать и обвинить Щастного в том, что он не выполнил отдельные статьи протокола Брестского договора и не вошел в контакт с оккупационными немецкими властями для установления морской демаркационной линии… Но когда и эти обвинения не вызвали должного понимания у судей «революционного» трибунала, тогда Наркомвоенмор, он же и главный обвинитель предъявил свой главный пункт обвинения в том, что Щастный неоднократно заявлял, что большевистское руководство требовало оставления флота в базах, в крайнем случае – уничтожения кораблей, и что распространение этой информации уже равносильно государственной измене. С самого начала «процесса» было очевидно, что участь Щастного заранее согласована на самом высоком уровне. Левые эсеры – члены президиума ВЦИК Советов решительно потребовали отменить приговор о расстреле Щастного, но их требование было отклонено, а участь Щасного была еще и усугублена тем, что добавилось обвинение «…в популярности, которая может быть использована для выступления против власти…».

Становилось очевидным, что прежние «преступления по должности», в которых обвинялся Дыбенко, были на порядок серьезнее, чем обвинения в адрес Щастного, и «смельчака» Пашу пробил холодный пот в ощущении неотвратимой ответственности за свои теперь уже «…совокупные преступления перед большевистской властью». Именно в эти дни в Самару пребывает Александра Коллонтай и активно подключается к «… процессу защиты».

Если основу прежних «…своих(?)» обличительных статей и заявлений Дыбенко получал от Коллонтай по телеграфу, то теперь в плотном контакте с «любимой женщиной» и работа пошла веселей…

Теперь Дыбенко подал свой голос трибуна и обличителя» в специальном заявлении, опубликованном в прессе и переданном телеграфом на флоты и флотилии: «Неужели нет ни одного честного большевика, который бы публично заявил протест против восстановления смертной казни? Жалкие трусы! Они боятся открыто подать свой голос – голос протеста. Но если есть хоть один честный социалист, он обязан заявить протест перед мировым пролетариатом… Мы не повинны в этом позорном акте и в знак протеста выходим из рядов правительственных партий! Пусть правительственные коммунисты после нашего заявления протеста ведут нас на эшафот…».

Душевно, с революционным пафосом сказано, сказывается хорошая школа. Должно быть, преподаватели в минной школе, в Кронштадте, грамотно готовили будущих минных электриков флота.

Мы так и не ответили на вопрос: почему географическим центром для этой стратегической по целям и обличительной по содержанию компании была выбрана именно Самара?

Стоит принять во внимание, что Самара и Нижний Новгород, начиная с 1915 года, использовались как города, в которых размещались правительственные, хозяйственные и финансовые учреждения, эвакуированные из западных губерний России в ходе военных кампаний 1915-1917 гг. Сюда же переместились из Петрограда и Москвы государственные и общественные структуры, не принявшие большевистский переворот.

В пользу выбора Самары в качестве узлового пункта «агитационного» турне Павла Дыбенко по России весной 1918 года можно рассмотреть и вторую версию.

Самара весной 1918 года был один из немногих городов, где Павел Дыбенко мог себя чувствовать в относительной безопасности. Дело в том, что после первого же заседания Учредительного собрания по решению большевистского ЦК депутаты были изгнаны из зала заседания и уже на следующий день в большинстве своем выехали в Самару, где сформировали буржуазно-демократическое правительство – Комитет членов учредительного собрания (КОМУЧ). Подавляющему большинству членов КОМУЧа обстановка в стране была предельно ясна, и они на первом же своем заседании в Самаре приняли постановление о «…решительной борьбе с советской властью». И вот теперь, после разгона Учредительного собрания и расстрела демонстрации протестующего народа Павел Дыбенко «вдруг» вспомнил, что он был избран «депутатом Балтики» в «учредилку» и теперь вправе воспользоваться своей депутатской неприкосновенностью как полноправный член КОМУЧа. Немаловажным фактом следует считать и то, что кроме бурной деятельности КОМУЧа в Самаре действительно созревал антибольшевистский мятеж. И по анализу местной губернской прессы тех дней Дыбенко чуть ли не встал во главе этого мятежа.

Был даже момент, когда на грандиозном митинге представителей «левых» партий, к которым присоединились и «левые» коммунисты, было принято решение о неподсудности Дыбенко. Было также заявлено, что самарская советская власть не выдаст его карательным органам. На некоторое время Дыбенко становится лидером «Самарской республики» и главой самарской оппозиции по отношению к власти большевиков. В отделах периодической печати ряда областных архивов сохранилась подшивка журнала «Пролетарская революция». В выпуске журнала за октябрь 1922 года была напечатана статья Григория Лелевича «Анархо-максималистская революция в Самаре», в которой в общих чертах описываются эти бурные и буйные дни. Но даже в этой статье, написанной, что называется, по горячим следам недавних событий, не прослеживается «организационной и направляющей» роли Павла Дыбенко в предмятежных событиях, он как бы «уже был не при делах». Столь резкое изменение ситуации объясняется тем, что именно в эти дни из Петрограда в Самару прибывает Александра Коллонтай.

Для начала она пристально взглянула на следы кипучей «Павлушиной» деятельности, своим аналитическим умом оценила ситуацию и пришла к выводу, что ни КОМУЧ, ни тем более мятежная толпа эсеров, густо разбавленная буйными анархистами и крикливыми левыми коммунистами, не являются той силой, которая могла бы реально противостоять большевикам… А значит – «гастроли» в Самаре Павла Дыбенко следует сворачивать – порезвился и хватит.

Первые две версии о причинах пребывания Дыбенко в Самаре, рассмотренные мной, во все времена лежали, что называется на поверхности и в разных вариантах неоднократно тиражировались. Есть в запасе и третья версия, менее отработанная, но имеющая право на существование.

Согласно этой версии, причина, заставившая Павла Дыбенко, казалось бы, уже прощенного властью, «вдруг» так демонстративно «ударяться в бега», с последующим «оседанием» опять-таки в Самаре, была следующая. Мы уже вели речь о том, что, заключив в конце февраля Брестский мир, спешно ратифицировав его на 4-м Всероссийском съезде Советов 14 марта, правительство Ленина обязалось кроме уступок громадных территорий в Европейской части страны выплатить Германии контрибуцию в размере 246 тонн золота. Первая партия золота в 60 тонн уже была отправлена в Германию. На очереди, согласно соглашения, была очередная партия «груза специального назначения». Хоть и утверждают многие исследователи, что большевики традиционно легко расставались с золотом, «раздаривая» его впоследствии дружественным «левым» партиям, переплачивая в разы больше за технику и оборудование… Это все неприкрытая ложь – среди верхушки большевиков было очень много патологически жадных и жестоких людей, готовых пойти на любые преступления ради больших денег, особенно ради золота…

Свердлов, Иоффе и особенно Троцкий, поневоле приняв ленинские условия Брестского мира и санкционировав отгрузку первoй партии золота в Германию, не прочь были «кинуть» немцев, хотя бы на часть декларированных контрибуций… Для этого требовался грандиозный скандал в прессе и желательно на самом высоком уровне. Для этой цели кандидатуры близких к верховной власти и по своим должностям хорошо проинформированных опальных наркомов были просто находкой для подобной комбинации… Дыбенко, изображая паническое бегство, спасаясь от неминуемой расправы, удалившись в Самару, начинает скандальный демарш в прессе, предусматривающий вброс эксклюзивной, «секретной» информации по кабальным и разорительным контрибуциям и откровенный шантаж правительства, вызывая его на принятие известных мер… И основная, логичная мера правительства – «вынужденная(?)» задержка с отправлением очередной партии золота с возможным пересмотром всего соглашения по контрибуциям. Тем более, что немцы, как известно, в наглую нарушали статьи мирного договора, оккупируя в эти самые дни территории Новороссии и Крыма, не оговоренные в протоколах…

По этой версии все действия, предпринимаемые Дыбенко, были тщательно согласованы не только с Коллонтай, но и ВЦИКом, как минимум на уровне Свердлова и Троцкого. Имеется еще одна версия всего того вселенского скандала, в центре которого пребывали Дыбенко и Коллонтай.

Как известно, резко протестуя против принятия условий Брестского мира, Александра Коллонтай вполне могла бы пересмотреть свой «любовный альянс» с большевистским руководством. Активно сотрудничая в течение двадцати лет с самыми видными меньшевиками и эсерами, Александра Михайловна по обычной бытовой логике не могла «сразу и вдруг» стать убежденной большевичкой, тем более в полной мере доверять импульсивно-комплексующему, лицемерному и лживому ленинскому окружению. Взять хотя бы все тех же Адольфа Иоффе, Якова Свердлова, Льва Троцкого, уже не беря в расчет, Урицкого, Володарского, Луначарского и иже с ними…

Кстати, большинство из них в недалеком прошлом меньшевики с большим стажем, в некотором роде – бывшие единомышленники и идейные соратники Александры Михайловны. Побывав в январе в Европе, пообщавшись с ведущими социал-демократами основных европейских стран и «дружественными» большевикам банкирами, учтя их прогнозы на развитие событий в России, Александра Михайловна вполне могла не только пересмотреть свои прежние «большевистские» установки, но и приступить к реализации своего, индивидуального проекта «оздоровления» обстановки в России… И в качестве активного, безоглядно преданного ей на данном этапе, напористого как дикий бык помощника, использовать «орла Павлушу». Ведь очевидным фактом является то, что, благодаря грамотному руководству «Шурочки», большая часть балтийской «братвы» признавала в Дыбенко своего, «социально и духовно близкого» вожака и готовы были поддержать его в самых безумных предприятиях.

Направляя Павла Дыбенко в города Поволжья: Нижний Новгород, Самару, Казань Александра Коллонтай имела подробнейшую информацию о размещении в банках этих городов золотого запаса России. Знала она и о том, что в январе-феврале в Казань были вывезены золотые активы и ценности из банков Воронежа, Тамбова, Курска, Могилева, Пензы и многих других губернских городов. Наверняка, знала Александра Михайловна и о том, что основная часть золотого запаса из Казани по требованию КОМУЧа перевозится в Самару, для передачи специально созданной комиссии.

Когда мы ведем речь о золотом запасе России, то в первую очередь подразумеваем государственные золотовалютные резервы. Но не следует забывать о том, что в Центральном банке и особенно в банках губернских городов хранились многие миллионы рублей в звонкой монете и в слитках, принадлежавших частным лицам и крупным фирмам, в том числе и иностранным. Как знать, быть может, банкирские дома Франции, Швеции, Германии, да и тех-же САСШ «уполномочили» Александру Коллонтай взять под контроль их золото и валюту, размещенные в российских банках? После колоссальных затрат на ведение войны, количество этого, «частного» золота было вполне сопоставимо с золотым государственным запасом России. И теперь все эти колоссальные ценности сосредотачивались в Самаре. Ну и что с того, скажите вы. А то, что «де-юре» после большевистского переворота и захвата ими власти золотовалютные запасы России, как, впрочем, и другие материальные ценности бывшей великой державы, по нормам международного права оказались «как бы бесхозными», так как ни одна из мировых держав кроме Германии и ее союзников не признали за большевиками права на государственную власть, не говоря уже о том, чтобы рассматривать «Совнарком» правопреемником Временного правительства, и тем более наследником Российской империи.

На фоне буйного и взрывоопасного самарского окружения Павел Дыбенко с явной подачи Александры Коллонтай начинает громкий скандал в прессе с обвинением большевиков в разбазаривании золотого запаса страны, намекает на возможную утрату всего российского золота… Опять же просматриваются старые как мир принципы и уголовные понятия: тот, кто владеет «общаком» – тот и диктует свои условия. А если «общак» всероссийский, то и амбиции соответствущие…

В конкретной ситуации на контроль золотого запаса претендовали, по сути дела – всенародно избранная власть в лице КОМУЧа и пришедшие к власти в результате переворота большевики. Наверняка, банкирам Европы и Америки обе группы претендентов на золотой запас не внушали доверия, поэтому появление в Самаре мадам Коллонтай с ее авторитетом в России и связях в странах Европы можно считать вполне закономерным. Александра Михайловна была «вхожа» в крупнейшие банкирские дома Европы, банкиры были в восторге от общения с умной, красивой, деятельной, решительной и… «грамотной» дамой.
Дальнейшая история со многими приключениями, связанная с непростой судьбой золотого запаса России, очень интересна, но, поскольку эта уже совсем другая история, на прямую не связанная с нашими «отчаянными любовниками», мы не станем на нее отвлекаться.

Невольно возникает такое ощущение, что за активной публицистической деятельностью Павел Дыбенко отвлекся от реальной, активной «революционной» работы… и упустил реальный контроль над ситуацией в Самаре.

Оценив обстановку на месте, Александра Михайловна обнаруживает, что взять под жесткий контроль ситуацию в Самаре уже не реально, слишком бурно, по-русски непредсказуемо развивались события. Да и в Москве, видимо, трезво взвесив возможные проблемы, от теперь уже совместной деятельности Дыбенко и Коллонтай, решили их нейтрализовать, а для начала – «амнистировать». Опять-таки, осознав всю «правильность и дальновидность ленинской политики в отношении Брестского мира» Александра Коллонтай принимает решение покаяться перед Партией в допущенных ошибках и вернуться на «твердые большевистские позиции». Нужно ли уточнять и то, что Паша Дыбенко с ней полностью был солидарен и уже в который раз – готов к покаянию.

«Герой революционной Балтики, борец за справедливость, а теперь еще и отважный оппозиционер» покидает Самару как раз в тот момент, когда по накалу страстей мятеж против советской власти был уже неотвратим. Отъезд Дыбенко, «вызванного телеграммой в Москву», лишил мятежников инициативного и авторитетного лидера. По всем меркам ценой легализации с последующей амнистией Дыбенко было предательство доверившихся ему людей. Большевистские лидеры предприняли ряд мер для ликвидации потенциальных очагов мятежа. Невольно возникает подозрение, что мятеж оппозиционных Кремлю левых партий был спровоцирован большевиками, не желавших с кем-либо еще делить власть. 18 мая 1918 года начавшееся восстание в Самаре было жесточайшим образом подавлено карателями, основу которых составляли интернациональные батальоны китайцев, чехов и латышские стрелки. Все партии, члены которых приняли активное участие в мятеже против диктатуры большевиков, были кремлевскими «мудрецами» объявлены «вне закона». Более месяца чекисты и войска ЧОН разыскивали и расстреливали без суда и следствия активных участников мятежей и членов оппозиционных партий. Даже лояльные к власти оппозиционеры в эти дни заполнили тюрьмы и тюремные изоляторы…

Наш же «гордый и скромный герой» за неделю до восстания в Самаре прибыл в Москву и явился на партийный суд с низко поникшей головой, как его учила Александра Михайловна, имевшая немалый опыт партийной работы и партийных «разборок». На суде Павел Дыбенко пообещал хранить молчание относительно «немецких денег», прочих «тайн Кремля», дал слово не заниматься политикой и не стремиться в народные трибуны. В обмен на эти заверения Дыбенко была дарована жизнь: народный суд, проходивший в провинциальной Гатчине, в которую он своей героической деятельностью в феврале чуть было не впустил немцев, оправдал его, а партийный билет он «благоразумно» оставил в Москве у секретаря партийного суда. Речь Дыбенко на суде была насыщена революционным пафосом и позерством. Не возникает и тени сомнения в том, что речь эта писалась Александрой Коллонтай:

«Я не боюсь приговора надо мной, я боюсь приговора над Октябрьской революцией, над теми завоеваниями, которые добыты дорогой ценой пролетарской крови. Помните, робеспьеровский террор не спас революцию во Франции и не защитил самого Робеспьера, нельзя допустить сведения личных счетов и устранения должностного лица, не согласного с политикой большинства в правительстве… Нарком должен быть избавлен от сведения счетов с ним путем доносов и наветов… Во время революции нет установленных норм. Все мы что-то нарушали… Матросы шли умирать, когда в Смольном царила паника и растерянность…».

Эти пассажи, вложенные «первым пером партии» в уста лохматого человека в матросской куртке, должно быть, звучали странно, и опять-таки, вызывающе, так как приоткрывали занавес над теми метаниями и склоками, которые ознаменовали приход к власти большевиков и прозрачно намекали на зыбкость существовавшей власти…
Судьи провинциальной Гатчины имели вполне определенный «заказ» на оправдательный приговор и, как уже не раз бывало, пьяные матросы вынесли Павла из зала суда на руках, а в казармах охраны гатчинского дворца неделю бушевал буйный кутеж.

Ленин очень уместно пошутил: мол, расстрел Дыбенко для Коллонтай будет недостаточным наказанием и предлагал «…приговорить их к верности друг другу на срок в пять лет». Кстати, срок в пять лет Ленин определил пророчески…

Если отбросить в сторону все любовные инсинуации, то Павел не мог не осознавать, что именно «божественная Шурочка» втянула его во всю эту авантюру, которая чуть было не завершилась для него расстрельной стенкой. Но, судя по всему, Коллонтай не считала Павла полностью отработанным материалом и готовила его к новым революционным битвам.

Всячески защищая и оправдывая Дыбенко, Коллонтай уже этой показной суетой затушевывала свою роль во всех «художествах» Павла. Вдоволь покуролесив в Кронштадте и Петрограде, с неделю «пошумев» в Москве, Павел Дыбенко неожиданно исчез из столицы вместе со своим сопровождением из полусотни «братишек». И уже в который раз «вояж неуправляемого Паши» грозил многими проблемами, так как маршрут его движения чем-то напоминал «весенний скандальный заплыв». Для начала, он заявился к своему брату Федору, который в это время являлся одним из руководителей Орловского совета. Чтобы не допустить повторения «самарской истории» за Дыбенко был пущен надежный чекистский «хвост». Узнав об очередном побеге своего «мужа», Александра Коллонтай мастерски изображая гордую, покинутую жену публично объявляет о своем разрыве с ним. Ленин, встретившись с Коллонтай, упрекнул ее за увлечение «недостойным субъектом». Изобразив согласие с мудрым советом вождя, четыре месяца Александра Михайловна, действительно, не искала встречи с Павлом, пристально наблюдая за ним из своего московского «далека».

Нахождение Дыбенко в прифронтовой зоне не давало покоя московскому руководству, но особого волнения не вызывало: от чекистов, наблюдавшим за ним в Орле, приходили сводки о регулярных пьянках и дебошах. Лично В. Ленин подключился к воспитательному процессу «…яркого самородка из народа». На уровне Совнаркома принимается решение направить Павла Ефимовича на подпольную работу в оккупированную немецкими войсками Украину. Должно быть, Лев Троцкий, подписывая соответствующий мандат, в глубине души надеялся, что Павла ждет такая же яркая, героическая и в тоже время такая же короткая судьба, которая была предписана аналогичным мандатом его другу и собутыльнику матросу Железняку. Даже маршрут, выработанный для движения Павла Дыбенко, на первом этапе совпадал с тем, по которому прошел «со штыком и гранатой», как скоро запоют в песне, отважный матрос Железняк.


Севастополь в период немецкой оккупации.
 
Чтобы с чувством выполненного долга исследователя «завершить» 1918 год, осталось ответить: почему Павел Дыбенко, направленный для организации подпольной работы в Одессу, очутился в Севастополе? Тем более, что здесь он отродясь не бывал… В предыдущей главе мы долго, нудно и не совсем логично уже пытались ответить на аналогичный вопрос, анализируя «революционную» деятельность Спиро, который, кстати, ведь тоже был направлен на Румынский фронт, а в конечном результате оказался в Севастополе. Но того хоть «неблагодарные» румыны, не желающие присоединяться к Третьему интернационалу, выгнали из Кишинева… А что здесь делал Яша Гамарник в конце ноября, хотя до этого «сферой его деятельности» был район между Яссами-Кишинёвом и Одессой?

На все эти вопросы можно аргументировано ответить, если вкратце проанализировать период немецкой оккупации Крыма.

Мы уже вели речь о том, что при попытке Вилли Спиро организовать достойный отпор зарвавшимся немецким агрессорам, рвущимся в Крым, он был оклеветан своими «ближайшими» коллегами во главе с Жаком Миллером и «откомандирован» в Москву на заклание Ленину и Дзержинскому. Не встретив сколько-нибудь серьезного сопротивления, немецкие войска вошли в Крым и приближались к Севастополю.

В этой ситуации Совет Народных Комиссаров «предложил» командованию Черноморского флота оказать «…энергичное сопротивление захвату Севастополя, а в случае невозможности удержать Севастополь со всеми судами, могущими выйти в море, перейти в Новороссийск, уничтожив все остающиеся в Севастополе суда, имущество и запасы».

Некоторый «интернациональный» колорит наступающим немецким войскам придавали идущие у них в авангарде воинские соединения Украинской Народной республики под командованием генерала Натиева… Стороннего наблюдателя такое явление должно было убедить в том, что «отзывчивые» немцы решили помочь союзной с ними Украине добиться «…справедливого территориального и имущественного раздела наследия Российской Империи с «упрямой и недогадливой» Российской республикой …

В ночь с 21 на 22 апреля в штабе Севастопольской крепости Военно-морской комиссариат республики Таврида во главе с Юрием Гавеном созвал совещание начальников отрядов Красной гвардии, представителей Центрофлота и заводского комитета порта. Выяснилось, что флот к эвакуации не готов, экипажи не укомплектованы личным составом, способным вывести корабли в море, среди личного состава нет единства мнений, идет брожение в связи с пропагандой украинской националистической агентуры. Из-за боязни ответственности за те решения, что предстояло принять на совещании, представители Центрофлота и заводского комитета порта покинули совещание. Представители воинских частей предлагали немедленно захватить транспорты и эвакуироваться в Новороссийск.

22 апреля германские войска заняли Симферополь. Вновь избранный Совет на заседании без прений утвердил резолюцию рабочих порта: «1. Подчиниться Совету военных и рабочих депутатов. 2. Эвакуацию не производить. 3. Погрузку на суда не производить, так как… «не хватает хлеба». 4. Мобилизация.

23 апреля в связи с реальной угрозой Севастополю Совет Народных комиссаров РСФСР послал предписание и.о. командующего ЧФ М.П. Саблину и председателю Центрофлота С.С. Кнорусу о предоставлении им чрезвычайных полномочий для организации обороны Севастополя и эвакуации флота в Новороссийск.

24 апреля состоялось объединенное заседание Центрофлота, Севастопольского совета, главного заводского комитета порта и представителей судовых и береговых комитетов. Была принята резолюция о «…начале переговоров с Центральной Радой»!?

По логике вещей подобная резолюция отменяла решение делегатского собрания от 21 апреля, на котором по инициативе Вилли Спиро было принято решение об обороне Крыма и эвакуации флота.

На кораблях в частях флота прошли митинги, на которых большинство высказалось за необходимость немедленной эвакуации. Однако, мнения разделились: за эвакуацию – команда линкора «Свободная Россия», поднять украинский флаг и передать себя в ведение «украинской державы» – линкор «Воля» и крейсер «Память Меркурия», против немедленной эвакуации и за предварительную борьбу на сухопутном фронте до последней крайности – команды большинства миноносцев (В. Жуков, «ЧФ в революции», стр. 211).

Назначенный на полдень 27 апреля сигнал о начале перехода в Новороссийск не последовал. В 13 часов на флагманском корабле был поднят сигнал «Стоять под малыми парами». Отсрочка с выходом была вызвана получением сведений о победах, якобы одержанных моряками под Симферополем. Эти провокационные слухи были опубликованы и на страницах местных газет.

В 18 часов 30 апреля, когда немецкие разъезды и передовые части показались уже в виде Севастополя, прибыла делегация, посланная в Симферополь. Делегация сообщила, что генерал Кош не может отказаться от оккупации Севастополя и предоставить автономию Черноморскому флоту. Он требует немедленного разоружения флота и расформирования личного состава. Флот будет стоять в бездействии до конца войны на Западном фронте под надзором германского гарнизона, а затем перейдет в полное распоряжение Украины.

Под давлением офицеров и команд кораблей адмирал Саблин принял решение вести флот в Новороссийск.

Чтобы воспрепятствовать уходу флота из Севастополя, командующий германо-турецким флотом адмирал Ребейр-Пашвиц поставил в известность морской генштаб в Берлине, что он намерен с «Гебеном» и «Гамедие» крейсеровать перед Севастополем, причем все выходящие из бухты корабли будут рассматриваться как неприятельские.

30 апреля оба немецких крейсера вышли в море и в ночь на 1 мая заняли позицию под Севастополем. (Лорей. Операции германо-турецких сил в 1914-1918 гг., стр. 442).
Дальнейшее развитие событий известно всем мало-мальски знакомым с историей флота, поэтому я не задерживаю ваше внимание на судьбе кораблей, ушедших в Новороссийск.

В Севастополе остались и попали в руки немцев 7 старых, разоруженных броненосцев, 3 крейсера, 12 эсминцев (в том числе несколько старых, стоящих в ремонте, 15 подводных лодок (из них 4 учебные), 5 плавучих баз, 3 вспомогательных крейсера, переоборудованных из румынских судов, большое количество транспортных и вспомогательных судов, 1 и 2 бригады воздушного флота и большие запасы боевого и технического имущества.
На всех оставшихся в Севастополе судах были подняты украинские флаги, и в командование вступил контр-адмирал Остроградский, который известил об этом правительство «Украинской державы».

2 мая в Севастопольскую бухту вошли германо-турецкие крейсера «Гебен» и «Гамедие» (в «девичестве» – «Бреслау»). Ввиду того, что командирам кораблей не было известно о занятии всех береговых укреплений немецкими войсками, на них была сыграна боевая тревога. Сведения о том, что входной фарватер свободен от мин, они получили от российских офицеров.

На всех оставшихся в Севастополе судах были спущены украинские и подняты немецкие флаги, оккупантами были опечатаны все продовольственные склады, у рабочих кооперативов были конфискованы 500 000 банок консервов, четырехмесячные запасы сахара и 900 пудов чая.
В хранилищах Сухарной балки немецкие специалисты опечатали 4000 исправных мин заграждения, 10000 пудов нитробензола, снаряды для морской артиллерии.
Именно в эти дни севастопольцы в масштабах города и флота в конкретной ситуации реально ощутили, что Германия победила Россию в войне.

8 мая в Севастополь прибыла навигационно-техническая комиссия (из морских офицеров – участников Брестских переговоров) во главе с адмиралом Гопманом. Со стороны Советской России аналогичную комиссию возглавлял капитан 1 ранга Доливо-Добровольский. О его непростой роли в трагической судьбе кораблей, ушедших в Новороссийск, я писал в книге «Последние рыцари Российской империи», вышедшей в издательстве Кручинина в 2010 году.
Регистрацию у немецких оккупационных властей прошло менее 600 военных моряков.

До последнего времени не поднимался вопрос о судьбе матросов Черноморского флота, не ушедших с кораблями в Новороссийск, либо вернувшихся в Севастополь на кораблях, избежавших затопления в Новороссийске. Известно было лишь то, что на этих кораблях было менее 50% личного состава, а по возвращении отдельных из них в Севастополь, на большинстве оставалось менее 30% штатной численности. На апрель 1918 года в береговых частях флота числилось не более 1,5 тысячи человек…

10 мая на железнодорожной станции в Харькове немецкими оккупационными властями было арестовано около 400 матросов, бежавших из Крыма, и на товарных поездах, направлявшихся в Советскую Россию. После полевого суда матросы были отправлены на работы в Восточную Пруссию.
11 октября начальник Севастопольского округа внутренней стражи доносил начальству, что «все соседние с Севастопольским округом деревни переполнены скрывающимися бывшими матросами, ожидающими лишь удобного времени, чтобы явиться в Севастополь и возобновить преступную работу». (ГАХО, ф.10, оп.1, д.304, л.5).

Можно вполне понять тревогу начальника, отвечающего за внутренний порядок на территории Севастопольского градоначальства. Матросы, о которых идет речь, в подавляющем большинстве участвовали в акциях террора в Севастополе в декабре 1917 и в феврале 1918 годов, фактически были изгнаны из экипажей и теперь опасались уголовной ответственности за свои преступления.

Можно по-разному оценивать период немецкой оккупации Крыма, но большинство документальных источников и воспоминания очевидцев позволяют сделать вывод о том, что немецкая оккупационная администрация, взаимодействуя с местными властями, оперативно и жестко навела порядок в зонах своей ответственности.

В газете «Южные ведомости» от 21 мая: «По сведениям германской полевой полиции, у известной, правда, небольшой части населения, «большевики» и «анархисты» еще до сих пор пользуются сочувствием. Это сочувствие выражается в том, что жители прячут от глаз германской полиции оставшихся в городе матросов и красногвардейцев, и в случае надобности стараются навести германскую полицию на ложный след, помогая преступникам скрыться. По этому поводу следует напомнить, что притоносодержатели в случае обнаружения также будут преданы полевому суду, и что им также грозит расстрел…».

Безусловно, немцы оставались немцами и оккупантами, но по условиям Брестского договора Германия и Советская Россия были связаны условиями сепаратного мира и по отдельным его статьям фактически являлись союзниками в продолжающейся войне со странами Антанты… И пунктуальные немецкие генералы, офицеры и военные чиновники, исходя из этих условий, строили свои взаимоотношениями с местными властями. И тому имеются документальные подтверждения.

В газете «Вольный Юг» от 28 мая опубликовано распоряжение немецкого командования о прекращении выдачи вкладов из отделения государственного банка. Одновременно сообщалось, что прием вкладов продолжается.

Ну, прямо как в недавней России или современной Украине, пребывающей в режиме хоть и малозаметной, но, тем не менее – реальной американской оккупации…


23 мая в Ушаковой балке состоялось общее собрание членов союза рабочих и служащих порта. Присутствовало 6-7 тысяч человек. После обсуждения доклада собрание приняло постановление: «Ввиду того, что германское командование в своем положении о работах в порту категорически отвергло требование рабочих – заключение коллективного договора и прием через союз – общее собрание рабочих и служащих порта приступить к работам не считает возможным. Поручает правлению в кратчайший срок принять все меры к удовлетворению рабочих полным расчетом, причем, все рабочие при расчете должны пройти через комиссию врачей.
Кроме того, поручается правлению настаивать перед германским командованием на выдаче принадлежащим рабочим денег, ибо выдача этих денег не есть уступка германского командования рабочим, так как они по праву принадлежат им».

На проведенном общем собрании рабочих порта в качестве посредников между рабочими и оккупантами делегированы князь Ливен и барон Клейст (Б. Вольфсон. Исторический журнал, 1937. № 8, стр. 92). Вот так – знай наших, «наши» немцы еще «круче» ваших – князья и бароны.

Забастовщикам предъявлен ультиматум – стать на работу до 2 июня, в противном случае будет привезена рабочая сила из Румынии, Турции, Австрии…

Этим собранием все не закончилось. Лысенко, Кухарчука, Грищенко и Котвицкого рабочие тайно от оккупационных властей откомандировали в Москву хлопотать о возврате арестованных немцами денег. Из воспоминаний Лысенко:

«…По прибытии в Киев, я и тов. Кухарчук обратились в первую очередь к товарищу Раковскому, который тогда был в Киеве и вел переговоры с гетманским правительством об урегулировании отношений с РСФСФ. …На третий день мы были приняты самим «паном» гетманом, которому изложили суть нашего дела, он ответил, что ничем помочь не может без разрешения немецкого командования и обещал хлопотать перед немцами…

Вечером мы решили тов. Грищенко и Котовицкого отправить обратно в Севастополь с информационным докладом, а я с тов. Кухарчуком пошли к товарищу Раковскому, который отправил нас на поезде мирной делегации в Москву как дипломатических курьеров. В Москве мы обратились в коллегию по Морским делам к члену коллегии т. Альтфатеру, который внимательно выслушал нас, предложил подать письменное заявление и просил прийти на второй день на заседание коллегии для разбора этого дела. На заседании коллегии председательствовал товарищ Раскольников, были и члены коллегии товарищи Альтфатер и Вахромеев; по выслушании нашего дела они постановили наркоминделу снестись с немецким правительством и потребовать немедленной оплаты денег рабочим. После заседания затянулась долго беседа о нашей работе в Севастополе, об эвакуации и другом прочем… Товарищ Раскольников ругал нас за то, что мы плохо защищали Крым от немцев, а относительно денег сказал, что чем скорее вы прогоните немцев, тем скорее вы получите деньги» (А. Лысенко. Революция в Крыму: Сб., Симферополь, 1923. № 2, стр. 20-21).

Из сообщений местной печати: 29 мая. 3-е отделение при германском военном полицмейстере обратилось в Городскую Управу с требованием оставлять свободным Приморский бульвар еженедельно по четвергам и воскресеньям для устройства на нем концертов немецким смешанным оркестром – военным и морским, причем об этом Городской Управе знать давать не будет (ГАГС, ф.р. 437, оп.1, д.7, л.29).
Немцы – явно обнаглели, музыки им захотелось, – пора их призвать к порядку, лучше всего – к революционному порядку!

«…В Севастополе для подпольной работы была оставлена группа большевиков: И. Назукин, А. Русин, М. Котнер, Т. Кривохижа, И. Ржанников, И. Жигинас, М. Шустер и другие…».

7 июня броненосный крейсер «Гебен» введен в Северный док. За короткий срок удалось соскоблить краску с днища и покрасить его, а также исправить паропровод к якорному шпилю; к заделке пробоин (полученных на русских минах. –Б.Н.), не приступали. Вследствие отсутствия рабочих, все работы выполнялись силами экипажа. 14 июня крейсер вышел из дока (Лорей. Операции германо-турецких морских сил в 1914-1918 гг.).

При этом, обратите внимание – нет пока никаких упоминаний о репрессиях против бастующих рабочих.

6 июня. Командующий оккупационными войсками в Крыму генерал Кош поручил бывшему царскому генералу С. Сулькевичу сформировать правительство.

9 июня. Заседание губернского Совета профсоюзов отметило развал профдвижения, апатию масс под влиянием репрессий немцев. Совет объявил себя закрытым, выбрав организационную комиссию по созыву съезда профсоюзов Крыма. Местом съезда был назначен Севастополь (Бунегин. Революция и гражданская война в Крыму. Стр. 192).
О своем решении лидеры профсоюзов поставили в известность местную администрацию.
И, судя по дальнейшим событиям, оккупационная администрация решила бороться с «апатией масс»…

10 июня вся Корабельная слободка была оцеплена немецкими войсками. После обыска было арестовано много бастующих рабочих. Под влиянием коммунистов к бастующим 7000 рабочим порта присоединились 5000 рабочих других заводов и мастерских. Забастовкой руководил подпольный комитет большевиков (Вольфсон. Стр. 36).
Оно и понятно, из подполья руководить забастовкой сподручней, и задница от шомполов не пострадает…

«…Германские морские офицеры работали в секретном архиве штаба командующего Черноморским флотом. Перечень выкраденных ими секретных документов составил четыре описи, на часть похищенных документов описи не составлялись. Изъятые из архива документы вывезены в Берлин». (В. Лукин. Верхи белого морского командования Вооруженных сил юга России и взаимоотношения их с союзниками англичанами и французами в 1918-1920 гг. Морской сборник. 1927. № 7, стр. 117).

Что касается последней информации, то можно считать, что на международном, военно-морском уровне эта постыдная акция немцев отомщена. В марте 1988 года в архиве Балтийской ВМБ, располагавшегося в здании старой городской кирхи, в подвальном помещении, где хранились немецкие архивы, произошел прорыв труб парового отопления, в результате чего были безвозвратно утрачены многие сотни папок с документами, большое количество карт, схем, и прочей документации, относящейся к боевой деятельности немецкого флота в Первой и Второй мировых войнах.

18 июня. Под Новороссийском были затоплены: линкор «Свободная Россия», миноносцы «Пронзительный», «Калиакрия», «Гаджибей», «Капитан-лейтенант Баранов», «Лейтенант Шестаков», «Фидониси», «Сметливый», «Стремительный» и «Керчь».

Обратите внимание – у меня не поднялась рука написать ставшую уже хрестоматийной фразу «затоплены революционными командами, чтобы не достались врагу…».

Обратимся к воспоминаниям бывшего командира эсминца «Керчь» – старшего лейтенанта Кукеля: «…ночью с 16 на 17 июня началось повальное дезертирство, всю ночь пристани были усеяны подозрительной толпой с явно погромными тенденциями и попытками грабить миноносцы, стоявшие у пристаней. Утром 17 картина такая: начинают медленно, частью на буксире, выводить на рейд миноносцы: «Дерзкий», «Поспешный», «Беспокойный», «Живой», Жаркий» и «Громкий», а затем дредноут «Воля». Остаются в гавани, не исполнив приказания командующего флотом, миноносцы «Керчь», «Гаджибей», «Фидониси», «Калиакрия», «Пронзительный», «Лейтенант Шестаков», «Капитан-лейтенант Баранов», «Сметливый» и «Стремительный».
Позиция дредноута «Свободная Россия» еще не была вполне выяснена, делались попытки развести пары, но постепенно число команды все уменьшалось, и уменьшалось, и «Свободная Россия» продолжала стоять в гавани у стенки.
 Когда все суда, решившие уходить в Севастополь, стали на якорь на внешнем рейде, на миноносце «Керчь» был поднят сигнал: «Судам, идущим в Севастополь: позор изменникам России!».

Не помню я, чтобы по БЭС (боевом эволюционном своде) сигналов можно было набрать такое словосочетание…
В это время на оставшихся в гавани судах творилось нечто невообразимое: суда оказавшись почти без команд, все бежали куда глаза глядят; толпа же, облепившая пристани, начала грабить корабли…

…В 1-м часу ночи ко мне на «Керчь» пришел мичман со «Свободной России» (фамилию не помню) и передал от имени командира бывшего капитана 1 ранга Терентьева, что он самостоятельно выйти на рейд не может, так как команда разбежалась (осталось всего 120 человек) и некому продолжать разводить пары. Поэтому Терентьев просит меня потопить корабль.

В 1 час ночи пришел ко мне командир миноносца «Лейтенант Шестаков» бывший мичман Анненский и сообщил, что с миноносца «Капитан-лейтенант Баранов» (с которым рядом у пристани стоял «Лейтенант Шестаков») началось паническое бегство команды и что такое же дезертирство может охватить и команду «Лейтенанта Шестакова».

Я предложил ему немедленно развести пары, взять к себе оставшуюся команду «Капитан-лейтенанта Шестакова» и при первой возможности, имея эсминец на буксире, дать ход и отойти хоть на несколько десятков сажень от пристани, прекратив всякое сообщение с берегом…
Наконец настало утро рокового 18 июня.

К этому времени оказалось, что на всех миноносцах, кроме «Керчи» и «Лейтенанта Шестакова», осталось не более 5-6 человек команды на каждом, на миноносце «Фидониси» – ни одного. Даже командир его бывший старший лейтенант Мицкевич, со своими офицерами позорно, ночью, бежал с корабля и, как выяснилось впоследствии, на моторном катере пробрался в город Керчь, а оттуда в Севастополь…».

Далее, Кукель описывает трудности с буксировкой на рейд линкора «Свободная Россия», проблемы с потоплением кораблей… Для нас же важен тот факт, что корабли эти, за исключением эсминца «Керчь», были покинуты командами и останься они в гавани у причалов, все они подверглись бы ограблению, осквернению, или были бы захвачены местными бандитами с непредсказуемыми далее последствиями… Уж теперь-то корабли действительно следовало уничтожить.
Кукель неоднократно переписывал свои воспоминания, менял отдельные детали, указывал новые подробности, но суть-то оставалась прежней – своими преступными действиями он подтолкнул к коллективному преступлению команды оставшихся в Новороссийске судов, а затем уже способствовал бесславной гибели самих судов… Ни о какой революционной героике здесь не было и речи. Лично я считаю, что Кукель действовал вполне осознанно и продуманно, выполняя требование председателя морской секции согласительной комиссии капитана 1 ранга Доливо-Добровольского, требовавшего ни в коем случае не возвращать корабли в Севастополь, оккупированный немцами…

Кстати, подавляющее большинство офицеров с кораблей, оставшихся в Новороссийске, оказались на Дону, у Деникина, или, как лейтенант Мицкевич с офицерами своего корабля вернулись в Севастополь.

В своих воспоминаниях Кукель весьма негативно отзывается о большинстве коллег-офицеров, называя среди своих единомышленников и помощников по утоплению кораблей исключительно офицеров, впоследствии служивших большевикам.

Кукель не смог скрыть того очевидного факта, что при выборе решения вернуться в Севастополь над большинством офицеров довлело воспоминание о событиях декабря 17-го и февраля 18-го годов: «После декабрьского избиения морских офицеров в Севастополе у нас больше нет чести и нам надо бежать хоть к японцам, китайцам, наконец, черт знает к кому, так как хотя без чести, у нас все же оставалась жизнь».

19 июня ушедшая из Новороссийска часть эскадры пришла в Севастополь. При проходе кораблей мимо крейсера «Гебен» на нем была сыграна боевая тревога, линейный корабль «Воля» отсалютовал флагом. По распоряжению немецкого командования корабли эскадры были поставлены на якорь в Стрелецкой бухте в качестве «карантинной». По требованию немцев корабли были разоружены, и на них была оставлена только необходимая охрана.

2 июля прибывшие из Новороссийска корабли в составе линкора «Воля», вспомогательного крейсера «Император Троян» и шести миноносцев были отбуксированы в Южную бухту и ошвартованы к железнодорожной набережной между причалом Минной бригады и Царской пристанью.

Под Железнодорожной набережной автор воспоминаний подразумевает береговой участок Южной бухты от Пересыпи до Минной пристани, вдоль которого была проложена двухколейная железнодорожная ветка с перронами и пакгаузами для перегрузки и хранения всех видов снабжения и технического имущества, предназначенного для бесперебойного обеспечения боевой и повседневной деятельности флота и Севастопольского военного
 порта.

 Минная бригада базировалась у минного адмиралтейства, располагавшегося на западном берегу Южной бухты, левее современного морского вокзала, если смотреть с Корабельной стороны.

При описании последующих событий в Севастополе обращает на себя внимание то, что немецкая оккупационная администрация жесткими мерами поддерживала порядок в Крыму и непосредственно – в Севастополе, но, при этом, исключение не делалось и для самих немцев.

30 июля германское командование опубликовало в газетах приказ по войскам, охранявшим железные дороги, в котором говорилось, что агитаторы, призывающие к забастовке, будут подвергаться смертной казни, а лица, которые будут способствовать продлению забастовки, будут арестованы и высланы этапным порядков в распоряжение командования.

Еще 28 июня, во время тайного митинга немецких матросов на крейсере «Гебен», стоящем в Севастополе, офицеры арестовали 60 человек команды. Несколько участников митинга были расстреляны, остальные находились в заключении на берегу. Команда после этого случая на берег долгое время не спускалась (Б. Вольфсон. Стр. 46).

В этот же период администрация немцев начала вербовать жителей Севастополя для работ на угольных шахтах Германии. Желающих было немного, и немцы начали направлять в Германию людей, приговоренных к тюремным срокам и каторжным работам.

В эти дни в Севастополь и прибыл Павел Дыбенко. Во всех официальных источниках советского периода указывалось, что Павел Ефимович прибыл по заданию ЦК РКП, при этом грубо замалчивается тот факт, что направлен Дыбенко был в Одессу и Николаев, не указывая причин, по которым он оказался в Севастополе.

Имея на руках грубо сработанные документы на имя Алексея Воронова Дыбенко в июле 1918 года побывал в Одессе, где он был обязан выйти на связь с руководителями местного подполья. Пробыв в Одессе две недели и не связавшись с подпольем, Дыбенко уезжает в Крым. Но Севастополь конца июня 1918 года – это вам уже не Одесса, где без труда можно было «затеряться» на пару лет, как это сделал, к примеру, беглый адмирал Немитц… На одиннадцатый день пребывания в севастопольском «подполье» Павел Дыбенко был арестован как и без труда опознан. Трудно сказать, чем в те дни руководствовался Павел Ефимович. Самоуверенности и наглости ему было не занимать, но в его поступках в Одессе и тем более в Севастополе проявились отсутствие здравого смысла и очевидный недостаток ума. Чувство самосохранения ему тоже было незнакомо. Прибыв в Севастополь для организации подпольной работы большевиков, он поселился в гостинице Дайберга, что на Корниловской набережной – излюбленном месте проживания морских офицеров…

В Севастополе в этот период было много офицеров с Балтики – свидетелей зверских расправ февраля-марта и декабря 1917 года в Гельсинфорсе, Ревеле, Кронштадте и Петрограде, в организации которых Дыбенко принимал руководящую роль. Один из постояльцев гостиницы без труда опознал в заросшем громиле, греющимся на солнышке, организатора массовых убийств офицеров в балтийских базах. Грозные и кровожадные директивы бывшего Наркомвоенмора были знакомы и офицерам Черноморского флота. Самое интересное, после первого ареста и содержания на гарнизонной гауптвахте Павел Ефимович умудрился сбежать… В роли арестанта ему приходилось быть не впервой. После повторного ареста Павла держат в кандалах, выделив ему отдельный каземат Константиновской батареи. За организацию массовых убийств офицеров ему грозил расстрел. Но с приведением приговора в исполнение оказались проблемы. Немецкие оккупационные власти в Севастополе, связанные с кремлевским режимом Брестским договором, передали в Москву информацию о «почетном» пленнике и к величайшему сожалению флотской контрразведки, связанной с представителями Деникина в Севастополе, по приказанию немецкого коменданта Севастополя Павла переводят в Симферопольскую тюрьму. В конце августа 1918 года Советское правительство обменяло Дыбенко на нескольких немецких офицеров. Если бы немцы знали о том, что Павел Ефимович проводил активную агитацию против Брестского мира, то они не стали бы вмешиваться в действия русских контрразведчиков.

Определенно можно сказать, что все, что творилось на стыке контрразведок и мидовских структур на фоне инициативных действий таких «заслуженных» деятелей партии, как Александра Коллонтай, вызывало очень большие подозрения не только у современных исследователей, но и у следователей НКВД в 1938 году. Кстати, пример столь эффективных действий «…любящей женщины для спасения от неминуемой смерти любимого человека» был проанализирован, хорошо усвоен и успешно повторен…
Когда в 1919 году Командующий Морскими силами Балтийского моря, бывший соратник по Морской коллегии Павла Дыбенко – Федор Раскольников попадет в плен к англичанам (точнее – будет передан англичанам своими подчиненными), то искренне его любящая Лариса Рейснер, кстати, тоже бывшая соратница Павла Дыбенко, добьется у Троцкого и Ленина обмена Раскольникова на пленных английских офицеров. Выполнить отчаянную просьбу Ларисы Михайловны – спасти любимого человека, Льву Троцкому было значительно сложнее. В случае с Дыбенко Ленину пришлось выходить с ходатайством на МИД «дружественной, союзной Германии», а в случае с Раскольниковым Троцкому пришлось воздействовать на «вражеский» британский МИД.

Но кому-то было легче найти общий язык с немцами, кому-то с англичанами, особенно важно быть «…идейным интернационалистом». Похоже, наши влюбленные «Валькирии революции» знали точно к кому им обратиться в каждой конкретной проблемной ситуации… Можно с уверенностью и без натяжек сказать – в состоянии любовной горячки для них не было не решаемых проблем. Сообразительные и инициативные были девушки…Не только в этой ситуации, но и в прочих своих делах они вольно или невольно вызывали и вызывают восхищение…

В начале августа немецкое командование запретило выезд и въезд в Севастополь без соответствующих удостоверений. С этим «ожесточением» режима столкнулся побывавший в эти дни в Севастополе генерал Александр Лукомский. Обратимся к его воспоминаниям:

«…В конце мая я получил известие, что мой отец, живший в Севастополе, очень плох. Без разрешения немцев ехать в Крым было нельзя. Я боялся, что мне этого разрешения не дадут. Но разрешение я получил и выехал в Севастополь через Одессу.
В Одесе, в Херсонской и части Подольской губернии хозяевами были австрийцы. Картина была иная, чем в Харькове и в Киеве; видно было, что австрийские войсковые части совершено разваливаются и сами становятся опасными для своего командного состава. Немцы видели, что на австрийцев надеяться нельзя, и стали вкрапливать в гарнизоны городов свои небольшие части. Австрийскому командованию такая опека была неприятна, но они вынуждены были согласиться. В день моего приезда в Одессу туда прибыл батальон германской пехоты.
На пароходе по дороге в Севастополь я обратил внимание, что почти все немецкие солдаты, бывшие на пароходе, принадлежат к различным войсковым частям. Я этим заинтересовался и, обратившись к какому-то немецкому лейтенанту, попросил его мне это объяснить. Он, прежде всего, заметил: «видно, что вы военный; штатский на это не обратил бы внимания». Затем объяснил, что в Крыму отличная рыбная ловля, но совершенно не организованная; что на это обращено внимание немецким командованием и с разрешения императора Вильгельма из частей, находящихся на Западном фронте вызваны рыбаки, промышлявшие на берегах Северного и Балтийского морей; что на этом пароходе направляется в Севастополь первая партия рыбаков с сетями и различными рыболовными снастями; что, вероятно, будет прислано «еще три таких и тогда будет сорганизована рыбная ловля и заготовление рыбных консервов, которые будут посылаться в Германию».

Невольно я подумал: трудно вас победить, но все же вы слишком зарвались и будете побиты!
Похоронив отца, я должен был зайти в Севастополе в комендантское управление, так как для получения разрешения на выезд из Крыма требовалась личная явка в комендатуру.
Войдя в комендантское управление, я увидел немецкого офицера, сидевшего за столом с задранными на соседний стул ногами и с сигарой во рту.
Мне сказали, что надо обратиться к нему.
Я подошел и сказал, что пришел за разрешением на выезд из Крыма.
– Как ваша фамилия?
– Лукомский.
Немецкий офицер сейчас же спустил ноги со стула, вынул сигару изо рта и спросил:
– Вы не генерал?
– Да, генерал.
Он встал и, предлагая мне стул, сказал, что разрешение мне будет немедленно выдано. Взял мои документы, и я действительно через пять минут получил разрешение на выезд из Крыма.
В Одессе мне пришлось задержаться из-за формальностей по отцовскому наследству.
Зайдя как-то к моему знакомому Андриевскому, я встретил там командующего австрийскими оккупационными войсками. Нас познакомили.
Начал он с того, что выразил удовольствие со мной познакомиться, хотя, как он выразился, «встреча с вашей дивизией, когда вы в мае 1916 года прорвали наш фронт и затем, заняв Черновцы, продвинулись в Карпаты, была не из приятных».

Затем он начал ругать с пеной у рта Германию.
– Мы уже почти погибли, гибнут немцы. Их продвижение в глубь России пагубно; это приведет к неминуемой катастрофе. Из-за непонимания Германией обстановки она погибнет сама и погубит окончательно нас.
Бедный старик впоследствии не перенес позора своей родины и в Одессе же застрелился.
В первых числах июля я закончил свои дела и собирался выехать в Киев, но получил телеграмму от сестры жены, графини Гейден, что она просит меня задержаться на несколько дней в Одессе.
На другой день в Одессу приехал из Киева генерального штаба полковник Кусонский и сказал мне, что должен предупредить меня о том, что мне ехать в Киев нельзя; что там идет серьезное преследование и аресты всех причастных к добровольческой армии и что отдан уже приказ арестовать меня.

Я на это ответил, что в Одессе я не скрываюсь, что если немцы мною интересуются, то, конечно, отлично знают, где я нахожусь, и могут меня арестовать так же легко в Одессе, как и в Киеве или по дороге в добровольческую армию, куда я должен скоро ехать. Что я, наоборот, считаю, что в смысле ареста мой приезд в Киев скорее безопасен, так как вряд ли германское командование захочет нашуметь с моим арестом в Киеве, где меня почти все знают.

В Киеве я нашел мою жену, только что приехавшую из Москвы в так называемом украинском поезде (в этих поездах перевозили, по соглашению между советским и украинскими правительствами, украинских граждан).
Благополучный приезд в Киев моей жены также показал влияние немцев.

Комиссариат по иностранным делам категорически отказал дать ей разрешение на выезд на Украину. Моя жена через своих знакомых обратилась за содействием к германскому консулу и ей не только разрешили выехать, но потом позволили вынуть из банковского сейфа ее драгоценности (как и другим, уезжавшим с украинским поездом)».

Лукомский Александр Сергеевич, генерального штаба генерал-лейтенан

Я обратился к эпизоду, описанному в воспоминаниях генерала Лукомского еще и потому, что более чем уверен – во время приезда на похороны отца в Севастополь Александр Сергеевич наверняка провел «профилактические беседы» среди собравшихся здесь военачальников, агитируя их служить в Добровольческой армии. В это время в Севастополе находились многие сослуживцы Лукомского, в их числе бывший Военный министр генерал Ридигер.

1 октября 1918 года в известной степени решилась судьба кораблей русского Черноморского флота. Перед русскими морскими властями в Севастополе выступил адмирал Гопман. Он прочел документ, подписанный представителем РСФСР в Берлине Адольфом Иоффе от 24 сентября 1918 года за № 745, в котором говорилось, что бывший Императорский Российский флот, являясь собственностью Республики, до заключения мира находится в управлении германского Адмиралтейства, он передается с возмещением потерь и вознаграждений Российской республике после мирного договора, а потому… корабли «Воля», «Иоанн Златоуст», «Евстафий», миноносцы и подводные лодки будут приняты в пользование представителем Германии, в силу чего русские команды должны уйти с этих судов.

Это было вполне закономерное решение, а что было ожидать от Германии, продолжавшей вести напряженную и изнурительную войну с союзниками? По смыслу этого документа возвращение кораблей должно было произойти не ранее того, как Германия станет победительницей в Мировой войне. Такая же судьба в ходе Второй мировой войны ждала корабли польского флота, перешедшего в порты Англии, и корабли Франции, остававшиеся в порту Бизерта и Тунис, под контролем Германии. Таковы законы войны.

Все предыдущие годы войны Германия оставалась для России серьезным и жестоким противником, связав же себя с…Советской Россией сепаратным миром, ближайшее окружение Кайзера, хоть и с трудом, но давало себе отчет в том, что реальным противовесом расползающемуся по всей Европе революционному пожару в России способно стать сильное антисоветское «белое» движение. В этой связи, активно поддерживая внутренний порядок на оккупированных территориях бывшей Российской Империи, Германия способствовала зарождению и формированию антисоветских формирований, вызывая этим закономерный протест московского руководства.

Среди политических и военных лидеров России было немало тех, кто связывал именно с Германией активизацию борьбы с советской властью.

Обратимся опять к воспоминаниям генерала Александра Лукомского:

«…Приехав в Киев, я узнал о приезде туда же П.Н. Милюкова. Бывшие члены Государственной Думы Нелидов и Шульгин дали мне адрес П.Н. Милюкова и сообщили день и час, когда он будет дома и будет меня ждать. Я пошел к нему. Наш разговор носил очень горячий характер. Павел Николаевич доказывал, что немцы выйдут победителями в мировой борьбе; что они единственная сила, на которую может опереться Россия, что только немцы, приславшие к нам в запломбированных вагонах руководителей большевизма, могут нас от них избавить, что Франция и Англия в таком положении, что от них помощи ожидать нельзя.
По мнению Милюкова, так как мы справиться с большевиками сами не можем, то должны обратиться за помощью к Германии – победительнице в мировой борьбе, к Германии – нашей соседке, которой должно быть выгодно восстановить в России порядок. Немцы, добавил Милюков, люди практичные и они поймут, что для их же пользы надо помочь России.
Я, со своей стороны, доказывал, что Германия будет разбита, что победителями, несмотря на выход из борьбы России, останутся бывшие союзники; что для Франции выгодно, чтобы Россия была сильной, что соглашение России с Германией повергнет первую в экономическое рабство Германии. Напомнил Милюкову, что до войны Германия всегда стремилась к тому, чтобы мешать развитию у нас промышленного производства (как, например, красочного). Доказывал Милюкову, что экономическая зависимость от Англии и Франции не так страшна, что они будут вкладывать капиталы в нашу промышленность, что Германия в противоположность этим державам будет почти исключительно пользоваться нашим сырьем для развития своей промышленности, всячески затрудняя развитие промышленности в России.

П.Н. Милюков стоял на своем. Так как его лейтмотивом было уверение, что Германия выйдет победительницей из мировой борьбы, то я предложил ему поговорить еще с генералом А.М. Драгомировым, авторитет которого в военном деле, по-видимому, Милюков признавал.

На другой день я устроил им свидание, присутствовал на нем сам, но из этого ничего не вышло: Милюков упорствовал на своем, и не соглашался ни с какими доводами.

В заключение он сказал, что он не приехал немедленно договариваться с немцами и пока хочет повидаться в Киеве с представителями германского правительства и позондировать почву, на каких условиях можно начать переговоры; выяснить, что именно предложат немцы, а затем, в зависимости от этого принять окончательное решение.

Насколько мне известно, свидание П.Н. Милюкова с представителями германского правительства в Киеве не состоялось…».

Как известно, Милюков в своей ориентации на немцев был не одинок – примерно такой же позиции придерживался донской атаман генерал Краснов, генералы Туркул, Шкуро и ряд других генералов.

С 10 октября в Ялте официально стал действовать Крымский центр по делам Добровольческой армии, а по всем городам – вербовочные пункты. Целью создания Центра было «объединение работ Крымского полуострова в интересах Добровольческой армии». Вся территория полуострова была разбита на районы или частные центры: г. Севастополь и район до Балаклавы; г. Симферополь и Евпатория; г. Феодосия и г. Керчь; г. Ялта и окрестности; г. Алупка и окрестности (РГВА, ф. 39660, оп.1, д. 202, л.1-3). То есть на серьезной организационной и финансовой основе происходили действия, аналогичные тем, что были на «корню» загублены штабом полковника Достовалова в декабре 1917 года.

Князь В. Оболенский вспоминает: «Я созвал совещание Таврической Губернской управы, на котором она приняла на себя решение исключительной ответственности: обратиться от Таврического земства к генералу Деникину с просьбой занять своими войсками Крым немедленно после ухода немцев.

С соответствующим постановлением, подписанным всем составом Управы, был нами командирован в Екатеринодар мой предшественник по должности председателя Управы Н.Н. Богданов, участник первого Корниловского похода, лично хорошо знакомый с генералом Деникиным» (В.А. Оболенский. Крым в 1917-1920 годы. Крымский архив. 1996. № 2, стр. 25).

В основе подпольной структуры в Крыму стояли евреи. «Когда немецкая армия вступила в Севастополь, мы пошли работать в подпольную организацию. Мы подружились с некоторыми немецкими солдатами, начали их агитировать, давать им деньги по 100 рублей на то, чтобы они достали оружие, а также разбрасывали листовки среди солдат… Ревинский руководил подпольной ячейкой в Бартеньевке, Хмелевский, К. Савицкий, С. Войчак проводили агитационную работу среди немецких солдат, организовывали пожары и взрывы на немецких складах (Воспоминания К.К. Савицкого. МГООС, нв. 5077, л.1-3).

«В октябре 1918 года мне было поручено организовать из надежных товарищей «союз бывших солдат» и коммунистическую ячейку при этом союзе. Через месяц комячейка уже имела до 10 товарищей, и мы при ее помощи вели определенную работу в союзе. Мы распространяли летучки и воззвания и на собраниях проводили линию комитета, откуда получали директивы.

Постепенно влияние комячейки в союзе, имевшем около 200 человек, завоевало весь союз: ячейка постепенно росла. На перевыборах правления союза прошли три коммуниста: тт. Руман (подпольная кличка Поляков), Кутнер Матвей, без клички, и еще один коммунист, фамилии которого не помню.
 
После организации комячейки, работа была направлена по таким направлениям: 1. Приобрести оружие; 2. Организовать подпольный батальон. Вскоре удалось через моряка Зимина, по кличке Иванов, организовать комячейку при союзе моряков. При этом союзе образовался подрывной отряд, который в то время еще не был подчинен комитету» (Руман-Поляков. Работа в Севастополе в период с сентября 18-го года. Революция в Крыму: Сборник. Симферополь, 1923. №2, стр. 96-97).

Имеем классический случай методически продуманной подрывной работы. Группа боевиков-евреев инициирует объединение самой боеспособной части населения, занимает в ней лидирующее положение с перспективой использования «союза фронтовиков» исключительно по плану комитета коммунистов-заговорщиков.
 
Русин-Моршин представлял партийную организацию Таврической губернии на втором съезде КП(б)У. Возвращаясь из Москвы 5 октября у станции Беленилиной он был захвачен гайдамаками, но бежал из Белгорода.
Из речи Моршина на вечернем заседании съезда 18 октября: «…Без средств работать было трудно. Мы получили от Одесского областного комитета 3000 рублей и немного литературы. Это нам помогло… Один товарищ поехал за деньгами и был в Харькове, но успеха не имел. В Одессе он засыпался и его расстреляли… Без средств работать трудно. Когда узнали, что денег наш делегат не получил, мы собрали между собой деньги и послали человека в Москву (этим человеком был опять Моршин. – Б.Н.). И деньги попали к гайдамакам…. (средства на подрывную работу в Москве выдавали в золотой валюте. – Б.Н.). В Москве брали литературу на немецком и русском языках. Литература очень повлияла на солдат. У них были массовки, у нас не было людей, чтобы выступать…

Немецкие товарищи должны были препроводить крейсер «Очаков» в Константинополь. Когда матросы вошли на крейсер, матросы заявили, что они не поведут русский крейсер в Константинополь. Наши товарищи открыли огонь, и крейсер дал крен. Были арестованы 80 человек и 12 расстреляны, остальные в тюрьме. Если было больше работы среди немцев, революция продвинулась бы в больших размерах… На объединенном совещании Симферополя и Севастополя мы решили бойкотировать выборы самоуправления. Отправили в Одессу отпечатать листовки. В Симферополе в связи с протестом против террора было выпущено 2 обращения. С другими городами нам не удалось связаться…».
После съезда КП(б)У в Крым была направлена группа опытных большевиков.
(Протоколы 2-го съезда КП(б)У. Киев,1919, стр. 25).

Стоит обратить внимание на «протест против террора» самих организаторов террора.

В первых числах ноября 1918 года по приказу германского командования было усилено минное заграждение под Севастополем. Весь район от мыса Лукулл до Фиолента был объявлен опасным. Опасаясь высадки десанта англичан в Балаклаве, германское командование сосредоточило там свои войска, приведя в порядок береговые батареи севастопольской крепости. В Севастополь из Константинополя пришли два минных заградителя и подводные лодки.

Ввиду ожидаемого вступления в Черное море союзников, из Берлина была получена телеграмма с распоряжением – «кораблей не топить» (В. Лукин. Стр. 318).

Это распоряжение Берлина касалось, в основном, кораблей бывшего флота Российской Империи, так как через два месяца, по решению союзных держав, флот Германии будет затоплен в Немецком море.

14 ноября, выполняя приказ командующего оккупационными войсками, глава правительства Крыма генерал Сулькевич официально объявил об уходе в отставку.

15 ноября началась эвакуация германских войск из Севастополя. Объявлено о сформировании нового «краевого правительства» во главе с крупным землевладельцем и бывшим членом Государственного Совета С. Крымом. Генерал Деникин прислал на имя председателя Губернского Земского собрания Самуила Крыма письмо, в котором подтверждал установление взаимных отношений между армией и правительством в Крыму.

«В данное время Добровольческая армия ведет кровопролитное сражение в районе Ставрополя и не может выделить для Крыма серьезных сил. Но помочь от души желаем. Поэтому я сделал распоряжение:
1. Немедленно выслать небольшой отряд с орудием в Ялту.
2. Другим отрядом занять Керчь.

3. В командование вооруженными силами вступить генералу Корвин-Круковскому, которому даны следующие инструкции: Русская государственность, Русская армия. Подчинение мне. Всемерное содействие Крымскому правительству в борьбе с большевиками. Полное невмешательство во внутренние дела Крыма и борьбу вокруг власти.

4. Посланные части являются лишь кадром, который будет пополнен мобилизацией офицеров и солдат на территории Крыма. Дело это поручено «Начальнику Крымского центра» в Ялте генералу барону де-Боде. В его распоряжение командируются соответствующие помощники по делу формирования и снабжения.

От души желаю Крыму мирной жизни, столь необходимой для творческой созидательной работы. Главнокомандующий ВСЮР Генерал Деникин». Председатель Особого совещания при Главнокомандующем генерал Лукомский.
(В. Оболенский. Стр. 27-28).

16 ноября корабли союзников вошли в Черное море.

18 ноября отряд Добровольческой армии в 50 человек прибыл в Севастополь, а через несколько дней был решен вопрос о передаче немцами «оружия и других запасов, в том числе и лошадей, Добровольческой армии.
На этом факте стоит задержать внимание, так как, покидая Севастополь в мае 1919 года, французское командование даст указание о затопление на рейде военных запасов, в том числе и стрелкового вооружения.

20 ноября в Севастополь прибыл пехотный батальон «добровольцев» со всем штатным вооружением (И. Чирва. Крым революционный. Симферополь. 1963. Стр .66 ).
 
Конференция Севастопольского Совета профсоюзов по вопросу о власти постановила: «…в приходе в Крым Добровольческой армии рабочий класс будет усматривать (как) насилие над волей демократии и самого рабочего класса» (ГАГС, ф.Р-238, оп.1, д. 6, л.2).

20 ноября в сапожной мастерской т. Спиро, проживавшего в доме на углу улиц Большая Морская и Малая Офицерская состоялась встреча актива подпольщиков с прибывшим из Одесского обкома партии Янкелем Борисовичем Гамарником. Он помог большевикам города организовать ревком, с членами которого провел обстоятельную беседу о предстоящей работе (Г. Семин. Посланцы Ленина. Симферополь, 1977. стр. 152).
 
Какая трогательная встреча и какая задушевная беседа! О составе севастопольского «подполья» мы уже вели речь. Можно подумать, что в Одессе у Яши Гамарника других забот не было как опекать «дорогих» севастопольских «товарищей по борьбе»?

«…В эти дни в Одессу прибывали корабли стран Антанты и представители деникинской администрации разворачивали там свои структуры… Тем не менее, при содействии Якова Гамарника в эти дни в Севастополе были организованы боевые революционные отряды, обеспеченные стрелковым оружием, «купленным» предприимчивыми «подпольщиками» у немецких солдат. В случае восстания севастопольская подпольная организация могла выставить 400 человек в полном вооружении» (Ф.С. Загородский. Борьба с деникинщиной и интервенцией в Крыму. Симферополь, 1940, стр. 18). С национальным составом этих отрядов мы познакомимся в ходе дальнейшего отслеживания «революционного» процесса…

23 ноября первые военные корабли стран Антанты вошли в Севастопольские бухты.

Из докладной записки полковника Знаменского командующему Добровольческой армией в Крыму: «…В последнее время центром профессиональных рабочих союзов была внесена резолюция, с выражением своего отрицательного отношения, как к прибытию в Крым Добровольческой армии, так и союзной эскадры, причем резолюция эта содержала в себе определенную угрозу по адресу Армии и эскадры.

Такое отношение к прибытию в Крым добровольцев и союзников было выражено и в резолюциях, принятых по этому вопросу и центром профессиональных союзов в г. Севастополе, где таковое отношение поддерживалось и местной прессой – газета «Прибой» и «Вольный Юг» (газета «Прибой» – орган партии меньшевиков, а «Вольный Юг» издавалась на деньги немцев. – Б.Н.).

…Насколько благоприятно влияет на оппозиционную демократическую среду реальная сила можно усмотреть из того факта, что Городское самоуправление Севастополя, принявшее несколько дней назад резолюцию с отрицательным отношением к прибытию в Крым Добровольческой армии и союзной эскадры, к моменту приближения к Севастополю двух союзных крейсеров не только поспешило отменить свою резолюцию, но и постановило встретить эскадру приветственным адресом, содержавшим в себе выражение самых дружественных отношений».

23 ноября были расклеены обращения германского губернатора графа Вальдерзее к населению Севастополя, в котором говорится: «26 ноября здесь ожидаются военные суда держав согласия: Призываю население воздержаться от всяких враждебных выступлений против подданных держав согласия. Не вмешиваясь во внутренние дела населения города и Крыма, я и впредь позабочусь о тишине и спокойствии, пока еще хоть один германский солдат находится в крепости» (ГАГС, ф.Р-437, оп.1, д.7, л.141).

Похоже ли это заявление на обращение тирана-завоевателя к презираемому населению завоеванной территории?

1 декабря состоялась 4-я Крымская областная подпольная конференция большевиков. Присутствовало 24 делегата от 17 организаций. В работе конференции принял участие Яков Гамарник. Избран обком в составе 9 человек. По докладу о текущем моменте принято постановление, в основу которого положена резолюция 2-го съезда КП(б)У. Вновь избранный обком принял решение о создании облревкома для руководства повстанческим движением и подготовки вооруженного восстания.

Обком партии, информируя в письме на имя Якова Свердлова ЦК РКП(б) о проведенной конференции и о состоянии партийной работы в Крыму, сообщал, что «в Севастополе есть комитет партии и ревком, членов партии – 200. Военная работа налаживается – выпускают листовки, оружия много, есть винтовки, патроны и револьверы. Есть три отряда от 30 до 40 человек в каждом, организованные железнодорожным ревкомом. Есть связь с германским Совдепом, председатель его принадлежит к группе «Спартак», но прибытие союзников не дает возможности использовать немцев. Немцы обещали оставить некоторое количество оружия при уходе. Намечается возможность ведения агитационной работы среди союзных войск (Чирва В. Крым революционный, стр. 70, Переписка Секретариата ЦК РКП(б) с местными партийными организациями. т. 5, стр. 205-206).

Обратите внимание: Янкель Гамарник, являясь полномочным представителем Центрального Комитета Коммунистической партии, «самостийной» Украины, отчитывается о проделанной работе в Крыму и, в частности, в Севастополе перед Янкелем Сведловым, являвшимся вторым человеком в ЦК Коммунистической партии Российской республики. Остается только уточнить, на каком основании член ЦК КПУ напрямую производит доклад члену ЦК РКП? Быть может, на них не распространялась система партийной подчиненности странах или у них существовала своя, особенная система связи?

В то время о Третьем Интернационале, объединившим коммунистические партии под эгидой РСДРП(б), еще не было речи, то подобная «добровольная» подчиненность очень напоминает о существовании задолго до описываемых событий «еврейского» интернационала, с жесткой системой подчиненности и отчетности его функционеров в Европе и Америке… Если до марта 1917 года функции секретариата подобного интернационала выполнял заграничный центр, объединявший руководителей социал-демократии европейских стран, то теперь его функции монополизировала РСДРП во главе в Ульяновым-Бланком-Лениным.


17 декабря подпольщики обстреляли здание штаба флота, охранявшееся французским караулом.
19 декабя около 21 часа подпольщики с целью освобождения арестованных напали на севастопольскую тюрьму.
20 декабря обстрелян поезд с белогвардейцами.
21 декабря газета «Вольный Юг» сообщала о том, что английские и французские караулы ежедневно подвергаются обстрелам с разных сторон (Хроника революционных событий в Крыму. Стр. 106).
25 декабря. Подпольщики взорвали Инкерманский железнодорожный мост и баржу с оружием, которое предназначалась для Добровольческой армии.
26 декабря в осведомительной телеграмме контрразведывательного пункта Добровольческой армии в Крыму отмечалось, что «…деятельность большевиков принимает все большие размеры… В Севастополе ежедневно обстреливаются патрули и здания военных учреждений Добровольческой армии. Население продолжает вооружаться, получая оружие через рабочую дружину, настроение крайне большевистское…».

Городская управа, усматривая угрозу безопасности граждан, ввиду полного отсутствия средств у города на содержание и охраны объектов, обеспечивавших жизнедеятельность городского населения, поддержания общественного порядка. Управа предложила комиссии по охране города представить ведомости для полного расчета дружины и особого отряда (ГАГС, ф.Р-266, оп.1, д.16, л.2 и об.).

По всем признакам в Севастополе наблюдался рост большевистского террора, до той поры направленного против союзников и «добровольцев»…

В осведомительной телеграмме начальника штаба Добровольческой армии в Симферополе говорилось: что «Совет профессиональных союзов в Севастополе вынес резолюцию протеста против объявленной правительством мобилизации с зачислением в Добровольческую армию. Резолюция признает необходимым создание Крымской национальной армии и одновременно очищения Крыма всеми другими вооруженными силами. С этим предложением Союзы послали депутацию к правительству…» (Красный архив.1928. т.4 (29), стр. 56).

И как следовало понимать подобное предложение лидеров крымских профсоюзов? Генерал Деникин призвал вступать крымчан в Русскую Добровольческую армию, а что подразумевалось под Крымской национальной армией? Едва ли лидеры тех же профсоюзов желали формирования в Крыму Крымско-татарской национальной армии, значит, обращаясь к крымчаку – Соломону Крыму, они надеялись надежде на его поддержку в формировании крымчакско-караимских и еврейских батальонов!?
Не слишком ли обнаглели эти господа, в расчете на подавляющее большинство своих единоверцев в руководстве подпольем и рабочих профсоюзов?

 Между тем, в декабре 1918 года в Севастополе насчитывалось около 3,5 тысяч сухопутных войск союзников, не считая личного состава флота, позволявшего при необходимости обеспечить английский десант в 500 человек, французский – около 3000 человек.

Севастопольский порт охранялся портовой рабочей дружиной, вокзал – отрядом французской морской пехоты в 60 человек, крепостные сооружения – «союзом фронтовиков».

Любопытная информация. Первый вопрос: от кого защищала порт рабочая дружина? Второй вопрос: кто доверил охрану Севастопольской крепости «союзу фронтовиков»?

На оба поставленных вопроса поможет ответить следующая информация. Добровольческой контрразведке удалось обнаружить подпольный склад оружия по адресу: Хрулевский спуск, дом № 11, и арестовать нескольких подпольщиков, в их числе руководителя Бартеньевской боевой группы Войчека. Опасаясь ареста после провала склада, некоторые подпольщики покинули Севастополь – тов. Шустер уехал в Феодосию, тов. Руман-Поляков – в Евпаторию, тов. Вапельник – в Одессу (И. Лидов. Из истории севастопольской подпольной большевистской организации. Симферополь, 1948 год, Стр. 124).

Нужно ли мне комментировать национальность основных руководителей большевистских боевиков, и их выдающуюся смелость, показанную при первых признаках грозящего ареста?

Между тем, «…Крымский областной подпольный комитет в своем докладе ЦК КПУ (считайте, Яше Гамарнику) сообщал, что севастопольская организация готовится к восстанию и «настроение портовых рабочих хорошее, готовы выступить за Советскую власть, организуются отряды. В распоряжении севастопольской подпольной боевой дружины имелось 10 пудов динамита, 800 наганов и 8 пулеметов» (П. Надинский. Очерк по истории Крыма, ч. 2, стр.136). Информации, изложенной Надинским можно доверять, он использовал проверенные источники информации.

Штаб военного подпольного отряда помещался в союзе строительных рабочих. Отряды боевиков располагались в районе Татарской слободки, Ушаковой балки, Рудольфовой горы, а сигналом к выступлению служил тревожный сигнал заводского гудка (А. Лысенко. Крым до второго прихода Советской власти, Симферополь, 1952 год, Стр. 22).

Имеет смысл учесть, что Рудольфова гора и Татарская слободка того периода – районы компактного проживания еврейских и крымчакских семей.

На вокзале во время распространения листовок большевистского характера был задержан и сдан в английскую комендатуру Иосиф Голубович. После обыска он был передан чинам Добровольческой армии. Утром следующего дня труп арестованного был обнаружен у ворот угольного склада в Южной бухте (газета «Прибой», 1918 год, 26 декабря).

Немцы сдержали свое обещание и при оставлении Севастополя передали представителям боевых групп более 15 тысяч стволов только винтовок, сотни тысяч патронов, гранаты, пулеметы. Очередной приезд Якова Гамарника в Севастополь был очень кстати. Был уже организационно сформирован подпольный батальон, создан «подрывной» отряд. На перевыборах в правление «союза бывших солдат» вошли: Руман (подпольная кличка Поляков), Кутнер Матвей, Зимин (кличка Иванов). (Руман-Поляков. «Работа в Севастополе в период с сентября 1918 года по май 1919 года. Революция в Крыму: Сб. Симферополь, 1923. № 2. стр. 96-97).

3 декабря было созвано заседание Севастопольского горкома партии. Сейчас я не помню всех присутствующих на нем, но там были представители от Морзавода, союза бывших фронтовиков, некоторых профсоюзов и рабочих порта: Городецкий, Борис Занько, «Джигинас» – присланные из Москвы, Кривохиж, Назукин, Семенов и Алексакис – оставленные на подпольной работе после эвакуации Советской власти из Севастополя. Некоторых из нас, приезжих, ввели в состав горкома, председателем горкома выбрали Городецкого…Мы решили: немедленно создать подпольный ревком, укрепить партийное руководство и усилить наше влияние на Морзаводе и других предприятиях города, в порту, в профсоюзах, приступить к обучению и вооружению боевых дружин, развернуть работу среди иностранных солдат и моряков-фронтовиков – организацию, которая представляла для нас особый интерес, так как состояла из людей, прекрасно владеющих оружием, обученных военному делу и имевших хоть небольшой, но готовый подпольный склад оружия…» (И. Козлов. В огне революционных боев: Сборник. Симферополь,1957. стр. 58).
 

Севастополь в период нахождения в Крыму военных контингентов стран «согласия»

Сразу же с оставлением Крыма немецкими войсками оживились всякого рода деструктивные группы и уголовные элементы.

Из доклада полковника Знаменского начальнику штаба корпуса Добровольческой армии в Крыму: «…В Севастополе появились в значительном количестве матросы, ранее принимавшие участие в большевистских выступлениях. В целях пресечения свободного доступа в Крым сторонников большевизма желательна скорейшая организация контрольно-пропускных пунктов в Таганроге, Перекопе и Джанкое» (РГВА, ф.39749, оп.1, д.1, л.9 и об.).

17 февраля 1919 года. Начальник штаба севастопольской крепости в сообщении начальнику штаба Крымско-Азовской добровольческой армии писал: «Разговоры на улице большевиками ведутся совершенно открыто и не стесняясь. Никакая мобилизация в Севастополе не пройдет – настолько большевики держат население в своих руках. Большевистские ячейки крепнут и расширяются всюду, где возможно. (Борьба за Советскую власть в Крыму. т. 2, стр. 83).

Командующий Крымско-Азовской добровольческой армии в Крыму в докладе Деникину писал: «…имеющиеся данные определенно доказывают крайне энергичную работу местных и пришлых большевиков по организации восстания внутри Крыма одновременно с натиском с севера. Несомненно, главным очагом является Севастополь, где по приблизительным расчетам не менее 15 000 винтовок с большим запасом патронов. Эту вооруженную силу надо считать вполне организованной, имеющей опытных, энергичных руководителей. Захват Севастополя будет иметь самые гибельные последствия для нашей армии (Борьба за Советскую власть в Крыму. т. 2, стр. 80).

Нужно отдать должное отделению деникинской контразведки при Крымско-Азовской армии: количество винтовок, попавших в руки большевистских групп, было определено предельно точно…Таким количеством «стволов», не считая тысяч револьверов и основательного запаса взрывчатки, можно было вооружить целую стрелковую дивизию…

7 марта в цирке Труцци (на Новосильцевской площади. – Б.Н.) состоялось общее собрание членов коллективов металлистов, на котором присутствовали около 500 человек. В принятой резолюции говорилось: «Ввиду того, что препятствием к предоставлению работы является полное бессилие Добровольческой армии и других неизвестных нам правительств, существующих в Севастополе, которым рабочие, голодающие 12 месяцев, перестали верить, постановили:

а) на работы на завод и в порт не выходить, а работы, которые производятся добровольческой армией и на дредноуте «Мирабо», просить товарищей прекратить, союзу никого ни на какие работы не посылать;
б) просить товарищей железнодорожников, строителей, военных, моряков, грузчиков и другие демократические организации присоединиться к нашему требованию» (Козлов. Всеобщая забастовка в Севастополе. стр. 62).
Делегатское собрание городских служащих вынесло протест по поводу закрытия французским командованием газеты «Прибой», считая, что это является нарушением свобод, завоеванных революцией 27 февраля 1917 года (ГАГС, ф. 25, оп. 2, д.1, л.27).

11 марта. Собрание рабочих и служащих станции Севастополь, обсудив резолюцию профсоюза металлистов, поддержало ее. Собрание портовых рабочих постановило объявить забастовку.

12 марта в двухэтажном доме около Исторического бульвара, где жили амнистированные в 1917 году политзаключенные, состоялась городская подпольная конференция. На конференции присутствовали член областного комитета КПУ т. Белов (Журавлев) и два представителя евпаторийской партийной организации. От имени амнистированных политзаключенных выступил тов. Лепин. Он приветствовал участников конференции и заявил, что патрули из амнистированных берут охрану конференции на себя. Своим решением конференция обязала подпольный ревком непосредственно руководить забастовкой и превратить ее в вооруженное восстание. Участники конференции обратились ко всем подпольным организациям Крыма с просьбой поддержать севастопольских рабочих. Избран новый состав подпольного горкома партии (Революция в Крыму. Симферополь, 1924. № 2, стр. 99-100).
13 марта. По решению подпольного горкома КП(б)У создан ревком для непосредственной подготовки к восстановлению Советской власти в городе. В состав Ревкома вошли Яков Городецкий, Самуил Зимин, Б. Руман, А. Мазур и другие (Козлов. Всеобщая забастовка в Севастополе. Стр. 64).

«…На Приморском бульваре в клубе Водников открылась городская партийная конференция профсоюзов, на которой присутствовали 90 делегатов. Несмотря на противодействие меньшевиков, конференция приняла резолюцию, в которой говорилось: «Конференция профсоюзов, обсудив всесторонне вопрос о внутреннем положении, признает, что при создавшемся положении как внутри области, так и на Крымском фронте, на пролетариате и беднейшем крестьянстве Крыма лежит священный долг – прийти на помощь героической Красной Армии и свергнуть ненавистное «Краевое правительство». Исходя из этого, конференция постановляет: немедленно объявить всеобщую политическую забастовку в Севастополе с требованием: 1. удаления Добровольческой армии; 2. ухода Крымского краевого правительства; 3. установления Советской власти;.4. освобождения всех политических заключенных…». (Бунегин. Революция и гражданская война в Крыму. Стр. 217-218).

«Делегатское собрание собралось на Приморском бульваре, председателем собрания был избран я, секретарем – Козлов, меньшевики мобилизовали все лучшие свои силы: Могилевского, Канторовича, Духанина, Грищенко, из Симферополя был вызван Немченко; от эсеров выступил Страхов; все категорически протестовали против объявления забастовки и требовали сейчас же закрыть заседание.
Но не тут-то было. После выступления меньшевиков слово взяли большевики Джигинас, Семенов и Занько. Когда т. Занько выступил и заявил, что он говорит от имени большевиков-коммунистов, в зале водворилось мертвое молчание, а меньшевики, сидевшие в первых рядах, заерзали. После речи товарища Занько настроение сильно приподнялось, и речь его была покрыта бурей аплодисментов: тогда меньшевики выпустили свою артиллерию – Могилевского, который провел свою красивую речь и получил одобрение меньшевиков; после него выступил от большевиков т. Городецкий и, разгромив окончательно меньшевиков и эсеров, предложил собранию немедленно объявить стачку и поддержать металлистов.

В два часа ночи собрание 83 голосами при 7 меньшевиках, голосовавших против, приняло резолюцию, требующую от всех союзов объявления немедленной стачки… В стачечный комитет было избрано 7 товарищей: Городецкий, Занько, Джигинас, Семенов, Козлов, А. Лысенко и Прокофьев» (А. Лысенко. Крым до второго прихода Советской власти, стр. 25).

Можно было бы привести еще много свидетельств и сослаться на многие документы, подтверждающие свободную, не стесненную властями деятельность профсоюзов, практически не преследуемую деятельность партийных функционеров разных направлений… Возмущение рабочих коллективов было вызвано неуплатой администрацией предприятий заработной платы. То-есть, рабочие севастопольских предприятий выдвигали, прежде всего, экономические требования. Стоит ли после этого утверждать, что в Крыму в период с декабря 1918 по апрель 1919 года существовал режим «белого террора», вести речь о «зверствах» военной администрации англичан, французов и прочих «интервентов»?

Да, действительно, имели место случаи несудебных расправ «добровольцев» над зарвавшимися большевистскими террористами и агитаторами, были факты арестов военными патрулями французов, подгулявших рабочих, нарушавших комендантский час, но большевикам нужен был повод для вооруженного выступления и они всячески нагнетали обстановку, провоцируя рабочих на противоправные действия. Такое положение не могло не вызвать ответной реакции со стороны деникинской контрразведки.
В связи с начавшимся наступлением Красной Армии на Перекопском перешейке, командующий Крымско-Азовской армией отдал приказ о введении военного положения на железных дорогах.

Видимо, не до конца представляя себе возможные последствия, рабочие и служащие, провоцируемые партийными авантюристами в руководстве профсоюзов, 15 марта начали всеобщую забастовку. Как естественное следствие – экономическая жизнь в городе замерла, были отмечены перебои в торговле основными продуктами питания,- прежде всего – хлебом (Борьба за Советскую власть в Крыму. ч. 2, стр. 91).

Краевое правительство в связи с участившимися протестами рабочих, приняло постановление о передаче дел на участников забастовок из гражданского суда в военный, и о наказании зачинщиков по законам военного времени.


16 января представители французской военной администрации арестовали 7 человек рабочих по подозрению в принадлежности к стачечному комитету и отправили их в симферопольскую тюрьму. Из арестованных только двое являлись членами стачечного комитета – Яков Городецкий и Иосиф Дроздов.

Представитель Донского атамана при Крымском правительстве полковник Власов писал в донесении: «…была сделана попытка взорвать около Севастополя поезд с «добровольцами», к счастью, неудачная. Бомба, которую большевики бросили под вагоны, взорвалась сравнительно слабо, поезд остановился и, благодаря этому, не наскочил на приготовленное несколько дальше большое количество взрывчатых средств, достаточное, чтобы разрушить поезд» (журнал «Красный архив», т. 4, стр. 78).

Из воспоминаний Е. Егорова: «…По поручению подпольного комитета был произведен взрыв белогвардейского эшелона с обрыва 1-го бастиона. В этой диверсии участвовали: руководитель тройки Н. Чесноков, (мой двоюродный брат, бывший политкаторжанин), матрос Яша Агеев – подрывник и я – автор этих строк – разведчик. Задача была поставлена: не допустить отправления подкрепления на Перекоп и Севастополь. В это время шли бои на Перекопе. В этом эшелоне на Перекоп отправлялись: один батальон 1-го офицерского Севастопольского добровольческого полка, одна рота французской пехоты и одна рота греческих солдат. Задача, поставленная перед нами, была выполнена.

Когда поезд подошел к 1-му бастиону, с высоты 60-70 метров была сброшена товарищем Агеевым бомба, которая взорвалась у первых вагонов. Эшелон остановился, открылась бешеная стрельба по бастиону из всех вагонов, где приблизительно было около 700 человек. В эшелоне были убитые и раненые, главным образом, белогвардейцы. Эшелон вернулся в город. Подрывники благополучно скрылись, только Яша Агеев был легко ранен в ногу шальной пулей, а французы, солдаты и матросы, были довольны, что русские рабочие не пустили их на Перекоп (И. Егоров. Борьба с интервентами в 1918-1919 гг. в Севастополе. МГООС .т. 60, л.5).

Не пустив французских и греческих солдат на Перекоп, желавшие им «добра» большевистские боевики, приложили максимум усилий, чтобы отправить их на тот свет…

И вот на фоне такого откровенного террора со стороны боевых групп большевиков, французское командование пошло на переговоры со стачечным комитетом. Некоторые арестованные были освобождены. Интервенты даже соглашались признать легальное существование Ревкома в Севастополе, но Ревком, во избежание провокаций, продолжал работать подпольно (И. Козлов. Всеобщая забастовка в Севастополе, стр. 66-67).

Ревком продолжал работать подпольно еще и потому, что денежные средства из Москвы отпускались именно на активизацию подпольной работы…

29 марта на транспорте «Рион» была произведена диверсия. В результате взрыва было убито и ранено свыше 100 человек. Исполнители террористического акта матросы Акулов и Вержбицкий скрылись (РГА ВМФ, ф. Р-2092, оп.1, д.4, л.4, 4 об.).

 Жертвами этого варварского террористического акта стали беженцы из Севастополя, в основном, семьи офицеров и чиновников.

3 апреля взрывом был поврежден Инкерманский железнодорожный мост.

4 апреля произведено два взрыва у входа и выхода из Городского туннеля. Первый разрушил деревянные дверки канавы для стока воды, второй разрушил шпалы и часть входа в туннель. В нескольких шагах от входа в туннель найдена неразорвавшаяся пироксилиновая шашка (ГААКР, ф. Р483, оп.4, д. 1303, л.3).
 
5 апреля комендант Севастопольской крепости полковник Карпов в рапорте начальнику штаба Крымско-Азовской добровольческой армии сообщал: «Идет страшная агитация большевиков среди французских солдат, распоряжение французского полковника о задержании агитаторов не выполняется… Органов для разведки и задержания преступников у меня никаких нет. Особенно агитируют женщины против Добрармии и союзников. Необходимо срочно организовать борьбу с агитацией, ибо в Севастополе есть гнездо большевиков. Упускать время невозможно, иначе французы нас не поддержат (Красный архив. Т. 4(28), стр. 76).

После мартовской забастовки рабочих севастопольского порта портовые плавсредства, в том числе и буксиры обслуживались офицерами.

Газета «Крымский вестник» поместила заметку, в которой сообщалось, что «…исполнительный комитет Совета профсоюзов регистрирует все заявления об арестах. Арестованы: Горячко, Кухарчук, М. и Л. Кушнир, Хазаров, М.Л. Бравер с женой, Харченко, Ефимов а также три сторожа на железной дороге: Козлов, Сторожикин и Родан… В больницу был доставлен труп арестованного Хазарова…(Борьба за Советскую власть в Крыму, т. 2, с. 96).
Русский комендант Севастопольского гарнизона отправил генералу Деникину донесение, в котором говорилось, что «…союзники предполагают оборонять Севастополь четырьмя (имеемыми у меня) батальонами по линии исторических бастионов, поддерживая их всеми силами флота. Полагают весь ненадежный людской элемент выселить на Северную сторону…» (подборка документов – Гражданская война, т. 3, стр. 45).

26 марта на Перекоп для усиления добровольческих войск из Севастополя переброшена греческая бригада (П. Надинский. Очерк по истории Крыма, ч. 2, стр. 151).

Переброшена была не бригада, а единственная рота, численностью 250 человек, о которой неоднократно вспоминали с благодарностью русские офицеры-добровольцы. В следующей главе мы познакомимся с выдержками из этих воспоминаний.

10 апреля после ходатайств представителей Совета перед властями, по распоряжению городского головы Севастополя В.А. Могилевского, с крепостной гауптвахты были освобождены руководители забастовки: Гаврилов, Замураев, Калмык и Кушнир («Прибой», 1919 г., 11 апреля).

И после всей этой информации, нам будут с трагическими интонациями повествовать «…за жесточайший террор» интервентов и белогвардейцев против рабочего класса в Севастополе?

11 апреля части Красной Армии освободили Симферополь и Евпаторию.

12 апреля французское командование предложило коменданту Севастополя и командующему русским флотом начать немедленную эвакуацию всех учреждений Добровольческой армии и всех ее войсковых частей.
Севастопольский ревком командировал своего представителя для установления связи с командованием Красной Армии. На следующий день в Севастополь нелегально прибыл комиссар Васильев. С его участием на заседании ревкома был разработан план вооруженного восстания в Севастополе. Было решено начать восстание в тот момент, когда части Красной Армии начнут штурм города. Сигналом к восстанию должны были послужить три орудийных выстрела по бухте и тревожный гудок на морском заводе. Ревкомом было проведено совещание командиров боевых дружин, намечена расстановка сил в момент восстания (Козлов. Всеобщая забастовка в Севастополе, стр. 68).

И только теперь, в ночь на 13-е апреля, контрразведка Добровольческой армии произвела превентивные аресты во всех рабочих районах города, арестовав более 100 коммунистов.

Опять, стоит обратить внимание на то, что основанием для ареста служила партийная принадлежность, всех подряд не арестовывали…

По приказу французского командования в Константинополь ушло 31 судно с имуществом, эвакуированными и войсками. На рейде оставались 35 судов и 9 быстроходных катеров.
17 апреля по приказу командования линкоры «Франс», «Жан Барт» и Вернье» открыли заградительный артиллерийский огонь по предместьям Севастополя, к которым подходили отряды Красной Армии.

18 апреля в Севастополе состоялась встреча французского командования с представителями Красной Армии. В результате переговоров было заключено перемирие сроком на 8 дней. За это время французы обещали снестись с высшим командованием и выяснить срок окончательной эвакуации из Севастополя союзных войск. По условиям перемирия власть в городе должна была перейти от городской думы в руки ВРК. При РВК должен был состоять политический комиссар действующей Красной Армии, через которого могли происходить переговоры и поддерживаться связь между сторонами. Советские войска в город не допускались, а для охраны спокойствия и порядка учреждалась при ВРК Красная милиция («Прибой», 1919 год, 19 апреля).

По материалам газеты «Правда» от 19 апреля 1919 года: «…20 апреля на французских кораблях были подняты красные флаги. Колонна французских моряков направилась по Большой Морской улице. С балкона Городской думы с речью к ним обратился председатель севастопольского комитета партии Яков Городецкий, накануне освобожденный из Симферопольской тюрьмы.
Около 4 часов дня, когда демонстранты про
ходили по Большой Морской улице, по ним открыли огонь из винтовок и пулеметов греческие солдаты, действовавшие по приказу французского командования (Ю. Крупчинский. Яркая страница в истории революционной борьбы).

Племянница Антона Павловича Чехова, проживавшая в доме напротив здания Городской думы (нынешняя площадь Лазарева. – Б.Н.), утверждала, что столкновение между французскими матросами и греческими солдатами, действительно завершившееся стрельбой, имело место, но произошло это уже после всех манифестаций, и было следствием обычной пьяной драки между французскими матросами и вечно враждовавшими с ними греческими солдатами…

После ухода из Севастополя линкора «Франс», команды на остальных судах французской эскадры успокоились.

20 апреля. Из докладной записки в Городскую Управу: «…окраины Севастополя были заняты французскими и греческими войсками и от этого обстоятельства чрезвычайно пострадали слободки Татарская, Лагерная, Корабельная и другие. Бедные люди, обремененные в подавляющем количестве случаев большими семьями, были застигнуты врасплох, и вследствие этого вынуждены были покинуть свои жилища, ничего с собой не взяв. Усадьбы, оставленные без хозяйского надзора, занятые солдатами, подверглись разгрому со стороны последних. После ухода войск население возвратилось из бегов в свои разграбленные солдатами жилища. Члены комиссии по определению убытков, посетившие дома пострадавших, могли наблюдать на месте и установить расследованием тяжелую картину разрушений…» (ГАГС, ф.25, оп. 2, д.1, л.40).

По анализу объявлений в местной прессе, население этих слободок еще 25 марта было предупреждено о планируемых военных мероприятиях… Планом предусматривалось отселение на Северную сторону всего неблагонадежного населения, и жители этих слободок входили в означенную категорию, но от эвакуации отказались…

Севастопольский Ревком на случай восстания был готов выставить большое количество вооруженных рабочих, солдат и матросов. В его распоряжении было 3 автомобиля, 3 баркаса, 50 конных подвод, 5 барж, одно орудие и 100 зарядов к нему, 15 тысяч винтовок, 60 тысяч винтовочных патронов и 100 килограммов динамита. Все это хранилось на конспиративных квартирах-складах.

23 апреля началась эвакуация союзников. Французскими подрывными партиями были взорваны орудия на береговых батареях севастопольской крепости, сожжены пороховые заряды в батарейных погребах крепости. Англичане взорвали цилиндры главных машин броненосца «Иоанн Златоуст», забрали оптические приборы с орудий. Взорвали машины на всех русских судах, которые не были в состоянии идти своим ходом. По требованию ВРК французы очистили две гостиницы.

Севастопольский ревком, не дожидаясь окончательной развязки событий, 22 апреля занял помещения Дворца командующего Черноморским флотом… Предприимчивые, а главное – «скромные» ребята.

26 апреля Приказом № 1 по Красному Черноморскому флоту объявлен состав командования: комфлот – Шейковский, политический комиссар – Скачков, начальник штаба Тягин, командир порта Скурдо, комендант Севастополя Свербул, начальник распорядительного отделения – Кнорус, старший врач – Яблонский.

При таком «келейном» распределении высших должностей в командовании флотом, можно было, не дожидаясь прихода в Севастополь частей Красной армии, объявлять Черноморский флот достоянием «Южно-русской республики» и посылать заверения в верности и преданности такому же прожидовленному повстанческому комитету в Одессе…

27 апреля в Севастополе создан Совет народного хозяйства во главе с Яковом Городецким, в составе которого были созданы коллегии торговли и промышленности – Я. Городецкий, Чорбо, В. Могилевский, В. Кухарчук, К. Грейнер, и коллегия по управлению всеми учреждениями порта и завода – В. Чорбо, И. Гайдаров, Б. Тягин, С. Кнорус, К. Скурдо, П. Котвицкий, и З. Бабич (Борьба за Советскую власть в Крыму, т. 2, стр.135).
Маловато высших должностей, а то бы всех севастопольских евреев разом трудоустроили…

Французы вывели на внешний рейд баржу, нагруженную винтовками, и сбросили их за борт (очень разумно поступили в отличие от немцев, оставивших вооружение большевикам. – Б.Н.).

28 апреля в Симферополе состоялась областная партийная конференция, которая обсудила вопросы по образованию правительства Крымской Советской социалистической республики. От ЦК РКП(б) и Советского правительства присутствовал товарищ Клим Ворошилов. Конференция рекомендовала в состав правительства Павла Дыбенко, Якова Городецкого, Дмитрия Ульянова, Юрия Гавена, И. Назукина. Избран областной комитет партии, в который вошли: Ю. Гавен, И. Шульман, О. Алексакис, Д. Ульянов, И. Назукин (Очерки истории Крымской областной партийной организации, стр. 77).

Следует отметить, что французское командование вело себя очень непоследовательно. Так, по требованию городского главы Могилевского, севастопольскому Ревкому были возвращены ценности, изъятые при эвакуации у крымского правительства. 24 тысячи рублей золотом, а также золото, изъятое из казначейских ящиков Симферополя, 9 мешков серебра, 10 тысяч рублей медью и на 4 миллиона обязательств Сулькевича… (Известия Севастопольского РВК, 1919 год, 29 апреля).

29 апреля севастопольцы торжественно встретили 4-й Заднепровский советский полк, вступивший первым в Севастополь (Морской сборник. 1919. № 9-12, стр. 70).
30 апреля. Объявлен приказ командующего Красным Черноморским флотом о регистрации в двухдневный срок матросов, офицеров и морских чиновников в штабе флота (ГАГС, ф. Р-523, оп.2, д. 6, л.1 об).

1 мая. В приказе коменданта Севастопольских рейдов и Красного Черноморского флота № 10 указано, что действие лиц, замеченных в агитации и пропаганде против Советской власти, будут считаться контрреволюционным выступлением и таковые лица подлежат расстрелу (ГАГС, ф.Р-523, оп.2, д.5, л.1 об.).

Ну вот, повеяло чем-то родным и знакомым – большевики, в наглую агитировавшие и выступавшие против французов, и добровольцев, отделывались легким испугом, или отсидкой на крепостной гауптвахте, а за агитацию против советской власти – извольте, без всяких разговоров, пулю… Вот так же решительно должны были действовать союзники и «добровольцы» по отношению к большевикам-террористам, тогда бы продержались в Одессе, Крыму и Севастополе.


В Севастополе прошел первомайский праздник. У гостиницы «Кист» – традиционном месте установки трибун – командующий 1-й Украинской дивизией тов. Дыбенко поздравил с праздником выстроившиеся части, затем состоялось праздничное шествие по городу на Куликово поле, где прошел митинг. С приветствием выступил приехавший председатель Московского Совета рабочих и военных депутатов Каменев (Известия Севастопольского революционного комитета. 1919. 1 мая).

Чем же был вызван приезд в Севастополь одного из самых доверенных сотрудников Владимира Ленина? Казалось бы, ничего личного, исключительно контроль за соблюдением требований социалистической законности при назначении или выборе власти на местах

В «летописи» большинства курортных здравниц Крыма как обязательное приложение приводится текст телеграммы В. Ленина от 15 апреля. 1919 года в адрес председателя Совнаркома Украины Христиана Раковского (Хайма Райковера): «…прошу немедленно дать распоряжение начальникам войсковых частей, оперирующих на юге России и Таврическом полуострове, принять самые строгие меры от разрушения и расхищения лечебных приспособлений, построек, инвентаря, насаждений, материалов и запасов на курортах юга России и Крымского полуострова, Одессы, Голой Пристани, Бердянска, Мойнак, Саки, Евпатории, Севастополя, Балаклавы, Ялты, Алупки, Гурзуфа, Алушты, Феодосии, Керчи и других» (В. Ленин. ПСС, т. 60, стр. 382).
В период всеобщей разрухи, развала экономики и фактического паралича всей хозяйственной инфраструктуры России, что же так взволновало вождя мирового пролетариата проблема сохранения санаторно-курортного хозяйства юга России, а прежде всего Южного берега Крыма? Зная повадки «лучших представителей» командования Красной гвардии и Красной армии, Ленин хорошо представлял степень возможного разрушения, разорения и разграбления богатейших дворцов Крыма и поэтому подробно и конкретно в телеграмме перечислялись все объекты, за сохранность которых должны были нести персональную ответственность «красные» командармы. О еврейском окружении Ленина говорилось неоднократно и нет смысла перечислять «агентов» влияния мирового сионизма среди ближайших помощников и советников вождя. Дело в том, что «…Начиная с января 1919 года, шли переговоры с представителями администрации президента США о предоставлении технической и гуманитарной помощи Советской России и кроме оплаты в золоте, за предоставляемые стратегические материалы, в качестве перспективной «платы» дальновидные американские дельцы-евреи рассматривали Крым с прилегающими территориями, по сути – всю Таврическую губернию...». Непосредственными посредниками в переговорном процессе выступали с советской стороны Адольф Иоффе и Лев Троцкий. Именно в эти дни в качестве «задатка» будущих «добрых» отношений с администрацией президента США Троцкий получил от американцев свой уникальный бронепоезд, о котором впоследствии ходили легенды… Стоит обратить внимание, что за последние сто лет «интерес» американцев к Крыму заметно вырос…

Сделал столь резкий виток во времени с лета 1918 – в лето 1919 года, теперь этом же временном диапазоне проследим в Крыму связь в порочной цепочке – Дыбенко – Коллонтай

В очередной раз о любви Павла Дыбенко к Александре Коллонтай и их обоюдной любви… к Крыму.


Попав в Крым первый раз летом 1918 года Павел Ефимович сразу полюбил его нежной, трогательной, но какой-то «нервной» любовью. После своего знакомства с Крымом, с Севастополем и с сырым казематом Константиновской батареи, Павел Ефимович неудержимо, отчаянно стремился снова побывать в этих местах. О своих крымских приключениях, впечатлениях и переживаниях он наверняка поделился с Александрой Михайловной, и она, по-видимому, вспомнив свои поездки с родителями на южные курорты, не прочь была составить ему компанию при очередном посещении Крыма… Но до этого еще нужно было дожить…

Мы уже вели речь о том, что в сентябре 1918 года Дыбенко возвратился в Москву. Исключительно доверяя воспитательным мерам, применяемым морской контрразведкой Севастопольской крепости и немецкой комендатурой, Лев Троцкий посчитал возможным поручить Павлу Ефимовичу очередное «ответственное» задание. На этот раз ему доверили командование батальоном в одном из полков, размещенных в нейтральной зоне между границей РСФСР и новоявленным Украинским государством. Определяя Павлу Ефимовичу столь низкую для бывшего наркома должность, Лев Троцкий своим иезуитски изощренным умом предполагал, что Дыбенко начнет скандалить и его на законном основании можно будет жестоко наказать… А, приняв командование батальоном, находившимся в фактическом соприкосновении с немцами, он непременно вызовет своей заметной фигурой нездоровый интерес у кайзеровской фронтовой разведки, станет ее добычей и, опять-таки инициирует международный скандал, так как «прощаясь» с немцами в Севастополе Дыбенко подписал официальное обязательство не принимать участия в боевых действиях против Германии… А, быть может, и еще какое-то более ответственное обязательство?

Видимо, пока у Павла не исчезли следы от ручных и ножных кандалов, он вел себя смирно, даже временно исполнял обязанности комиссара полка (будучи исключенным из партии. – Б.Н.). В это же время Дыбенко постоянно конфликтует со старшими комиссарами, которые пытались призвать его к порядку и дисциплине. Именно в эти дни Коллонтай запишет в своем дневнике: «…Свердлов не скрывает своей антипатии к такому «типу», как Павел, и Ленин, по-моему, тоже». Такая осведомленность вождей о скромном командире батальона в одном из сотен полков, может означать только то, что Дыбенко оставался под неусыпным контролем фронтовой ВЧК.

В начале 1919 года в Москве решили, что испытательный срок Дыбенко выдержал успешно, и его назначают командующим группы войск Екатеринославского направления, предназначенной для вторжения на территорию Украины, которую незадолго до этого вынужденно покинули германские войска. Скорее всего, московские стратеги, подбирая кандидатуру командующего войсками вторжения на территорию «суверенной» Украины предпочли военачальника с украинской фамилией и поэтому выбрали кандидатуру Дыбенко. С таким же успехом можно было назначить Антонова-Овсеенко, что, кстати, в самом ближайшем времени и было сделано. Уже в процессе боевых действий, передав руководство войсками Антонову-Овсеенко, Павел Ефимович безропотно принял командование Заднепровской дивизией.

В большинстве исследований, посвященных событиям весны 1919 года в Крыму, традиционно говорилось, что красные войска практически беспрепятственно овладели полуостровом. При этом, ссылки делались на воспоминания Павла Дыбенко, а затем на мемуары Макса Винавера. Как уже неоднократно мы убеждались – ни тому, ни другому не стоит доверять…

При создавшейся угрозе Крыму со стороны наступающих советских дивизий, председатель кабинета министров правительства Самуил Крым обратился за помощью к командованию союзными войсками в Севастополе и к русскому послу во Франции кадету В.А. Маклакову… Правительство предлагало переместить гарнизоны союзных войск из портов в глубь полуострова – тысячу человек расположить в Симферополе, по 500 в Евпатории и Феодосии, по 300 в Карасубазаре и Джанкое, по 100 в Перекопе и Танагаше (с. Соленое Озеро). Проблема состояла в том, что союзники, только «обозначая» свое военное присутствие в Крыму, как, кстати, и в большинстве прочих регионов России, всячески уклонялись от вооруженных столкновений с большевиками, преследуя свои исключительно шкурнические интересы. Весьма вероятно, что приняв предложение Самуила Крыма по обеспечению устойчивости тыла, союзники, способствовали бы успешной обороне позиций на Перекопе малочисленными формированиями добровольцев, но, видимо, это не входило в их планы.

Из воспоминаний полковника Генерального штаба Б.Н. Сергиевского:

«…Прикрывающие Крым части Крымско-Азовской Добровольческой армии состояли из 5-й дивизии, в полках которой многие роты насчитывали по 15-20 штыков, при штатной численности в 180 человек. Полки 4-й дивизии находились в состоянии формирования и не успели подойти к району боев. 14-15 марта остатки полков 5-й дивизии, прикрывая район формирования 4-й дивизии, с боями оставили Сальково, Джимбулак, Чонгар и Сиваш. В последующие дни полки Заднепровской дивизии Павла Дыбенко вторглись в Крым на участке восточнее Перекопа и Яшуни (район, предназначавшейся для обороны 4-й дивизии добровольцев). Дивизионный резерв, состоящий из 8-го полка под командованием полковника Слащева, был направлен в прикрытие сорокаверстного промежутка между отступающими дивизиями белых. В бой была брошена рота греческого полка в составе 250 человек и первый авиаотряд из семи одноместных старых самолетов, пригодных больше для разведки. Все семь машин «развернутым фронтом» вылетели из-за отступающей пехоты добровольцев. Над ее разрозненными, но отходившими в полном порядке цепями отряд снизился до высоты в 5-10 метров, и на «бреющем» полете атаковал густые, но беспорядочные толпы большевиков. Эффект был полный: не понеся никаких потерь, летчики привели в панику толпы противника… и позволили выиграть время для вступления в бой греческой роты. По общему отзыву, она оказалась выше всяких похвал; ее стремительная и произведенная как на параде атака обратила и так потрясенных красных «героев» на этом участке боя в полное бегство. Атака эта позволила отойти остаткам рот из состава полков пятой дивизии. Греки потеряли двух убитыми, и, помнится, девять ранеными…».

Это, к слову, о триумфальном входе в Крым полков Красной армии под командованием Павла Дыбенко.

При подходе советских войск к Севастополю возникла несколько нестандартная ситуация. Очень странно складывались в эти дни взаимоотношения советского командования в лице Павла Дыбенко с представителями союзного командования в Севастополе. Остановив войска на ближайших подступах к городу, Дыбенко вошел в контакт с командующим сухопутными войсками Антанты полковником Труссоном. Заключив с французами перемирие, Дыбенко не только обеспечил неспешную эвакуацию союзных войск, но и терпеливо дожидался выхода из сухого дока аварийного французского линкора.

Кстати, когда 10 апреля группа министров крымского правительства с семьями прибыла из Симферополя для последующей эвакуации, полковник Труссон поставил министрам ультиматум: или они сдадут ему банковские ценности и казну, или… никуда не уедут. Пришлось отдать французам ценности, вывезенные из Краевого банка, казначейства в Севастополе и 7 млн. рублей из средств частных вкладчиков. Только 15 апреля группа министров с семьями, включая Самуила Крыма, на греческом судне отплыли в Пирей…

О том, как распорядилось союзное командование присвоенными им банковскими ценностями, мы вели речь в предыдущей главе. Очень похоже, что 8-ми дневная отсрочка вступления в Севастополь Красной армии, крайне необходимая для окончания ремонта в доке французского линкора, была «оплачена» ценностями симферопольского банка… Посредником в этом гешефте выступил севастопольский ВРК. Чувствуется выверенный до мелочей стиль деятельности главного политического и «экономического» советника комдива Дыбенко – Александры Коллонтай….

В конечном итоге, Красной армией были взяты все районы Крыма, исключая Керченский полуостров, где закрепились формирования добровольцев и находились представители союзников.

Весь предыдущий блок информации, посвященный событиям гражданской войны, я использовал с целью проследить деятельность Александры Коллонтай и Павла Дыбенко до появления их в Крыму. Мы уже вели речь о том, что Александра Михайловна «снизошла» до того, что занимала скромную должность начальника политотдела Заднепровской дивизии при командовании дивизией Павлом Дыбенко. Кстати, в некоторых документах той поры дивизия эта именовалась «4-й украинской», в других – «1-й украинской» Но это не так уж важно; главное в том, что на тот момент Павел Ефимович – старший воинский начальник в Крыму, а Александра Михайловна обеспечивала политическую и культурно-массовую работу в войсках и в Крыму. Мы уже привыкли в тому, что эта деловая женщина просто так ничего не делала, значит и присутствие ее в Крыму было не спроста… Так оказалось и на этот раз. Чтобы быть ближе к народу, Александра Михайловна стала появляться в маскарадных одеяниях, готовя свое перевоплощение в «царицу Крымскую»…

Из публикации 1937 года в США на английском языке: «Троцкий и евреи позади русской революции». В главе Седьмой автор пишет: «В Симферополе я встретил Павла Ефимовича Дыбенко, еврея и командира одной из армий Троцкого. Он оккупировал город с ордой флотских дезертиров, то есть бывших матросов, и его сопровождало огромное число нерегуляров, то есть бандитов, которых он набрал, пока шел через территорию, контролируемую батькой Махно. Вот вам, пожалуйста, и факт, а ведь никто не может причислить части Павла Дыбенко к нерегулярным отрядам, хотя Дыбенко был одним из самых известных палачей Троцкого. Троцкий упоминает Дыбенко в своей книге, когда жалуется на него и Ворошилова, что они, дескать, «бесконтрольно распоряжались» военным имуществом.
Когда Дыбенко наступал, население охваченное ужасом, бежало, куда глаза глядят.
Во всех черноморских городах, включая Евпаторию, Севастополь, Ялту, тысячи жителей были убиты регулярной Красной Армией. Если Троцкий слал инструкции «беречь патроны», тогда людей топили, жгли и творили другие ужасы…».

В предисловии к публикации отмечено, что автор – бывший красный комиссар. Судя по стилю публикации и ее языку, автор ее – участник мировой войны, бывший офицер, участвовавший в гражданской войне в качестве младшего командира, комиссара, члена многочисленных советов и пр. Особого доверия эта публикации не вызывает уже только потому, что не указано имя автора и не особо качественно сделан перевод. Второй недостаток поправим, так как к переводу приложен оригинал на английском языке. Я обратился к этой публикации только потому, что автор ее подтверждает мою догадку о том, что Павел Дыбенко – еврей, и то, что, пребывая в Крыму исключительно малый срок, Дыбенко оставался верен своим принципам – лично возглавлял акции террора не только против классовых врагов, но и против мирных жителей…

В качестве возможных глав крымского советского правительства обговаривались на самом высшем уровне в Москве три кандидатуры: Адольф Иоффе, Марк Кристи и… Павел Дыбенко. Кандидатура Адольфа Иоффе по всем признакам была самая «проходная», тем более, что Адольф Абрамович – уроженец Симферополя, был связан с Крымом многочисленными родственными и «межнациональными» связями, но московское руководство посчитало, что он нужнее на Украине, а потом и вовсе «заслало» его на дипломатическую работу в Европу, где он имел еще более крепкие связи, чем в Крыму… Кристи не был политиком и не был коммунистом. Павел Дыбенко на тот момент не был восстановлен в партии, но для высшего партийного руководства числился в привычном для него качестве – «штрафника».

Но именно в дни, предшествующие «формированию» крымского правительства, прожаловали «высокие» московские гости: чрезвычайный уполномоченный Совета обороны РСФСР и УСР (на Юге) Лев Борисович Каменев (Розенфельд), кандидат в члены Оргбюро ЦК ВКП(б), инструктор ЦК М.К. Муранов (Морейкис), видный турецкий коммунист М. Субхи – из числа видных масонов – младотурок из турецких евреев-муранов, принявших ислам. Все они прибыли 29 мая специальным поездом для «обеспечения» проведения областной партконференции. Ко 2 мая завершился процесс создания Временного правительства Крымской республики. В него вошли: временнопредседательствующий (постоянного так и не появилось), наркомздрав и соцобеспечения – Д.И. Ульянов, наркомвнудел- Ю.П. Гавен, наркоминдел – С.М. Мамедов, наркомюст – И. Арабский, наркомвоенмор – П.Е. Дыбенко, наркомпрос – И.А. Назукин, нарком продовольствия и торговли – С.Д. Давыдов-Вульфсон, наркомзем – С.И. Идрисов, наркомтруд – И.М. (Степан) Полонский, наркомфин, путей сообщения, почт и телеграфов, а также председатель совнархоза Я.Ф. Городецкий, управделами – А.А. Боданинский. Наркомнац чуть позже стал И.К. Фирдевс.

Удачно вписавшись в столь достойную и сплоченную, в числе прочих, национальными узами компанию, Павел Ефимович, верный своим принципам, для утверждения своих «лидерских» полномочий привлек своих приближенных из числа безбашенной матросской вольницы. Естественно, подобный антураж вызвал резкий протест со стороны Льва Каменева, и в результате, 10 июня, неожиданно Павел Дыбенко был отозван в Москву телеграммой ЦК РКП(б). Естественно, следом за ним убыла в Москву и Александра Михайловна Коллонтай. Скорее всего, московские визитеры: Каменев и Муранов «проинформировали» Центр о повышенной активности тендема Коллонтай-Дыбенко, в результате чего и произошел «отзыв» наших фигурантов. А быть может, Александра Михайловна по своим московским каналам получила информацию о секретном решении Политбюро от 28 апреля, согласно которому Крым приравнивался к одной из многих губерний, с подчинением Крымской армии и флота Южному фронту, а областной партийный комитет – к губкому? Кстати, Лев Каменев совместно с В. Лениным и Н. Крестинским, накануне выезда в Крым, и принимали это решение. При таком развитии событий в Крыму, по мнению Александры Михайловны – не стоило растрачивать свою энергию и свой талант на такую «мелочевку».
Так или иначе, но на этом эпизоде деятельность Дыбенко и Коллонтай в Крыму завершилась… А жаль, так все перспективно и романтично начиналось… Дмитрий Ульянов успел в своем донесении в Москву, видимо, спьяну, единожды упомянуть «Крымскую Федеративную республику»…

Для объективного суждения о глубинных истоках и причинах тех или иных поступков наших фигурантов стоит в очередной раз взглянуть на их фотографии разных годов.

 
Суровые будни Крыма «образца» 1919 года.

2 мая 1919 года Севастопольский горком партии на заседании обсудил вопрос о составе президиума горкома партии, партийном клубе и помещении для комитета РКП(б). В президиум горкома были избраны Б. Занько, Ю. Крупчинский (Торба) и Чеснулевич.

Как вы уже догадались Чеснулевич, он же – Чесноков, – один из организаторов террористического акта против пассажирского поезда с обрыва 1-го бастиона в марте.
При таком колоритном составе «властных структур» Севастополя, должно быть пора приступить к «зарабатыванию» денег?

3 мая Севастопольский ревком постановил ввести единовременный чрезвычайный налог (контрибуция. – Б.Н.) в размере 10 миллионов рублей. 5 миллионов должны были уплатить спекулянты, 3 миллиона торгово-промышленный класс (своих обижать особенно не следует), 1 миллион – домовладельцы и 1 миллион – землевладельцы и владельцы садов. Срок уплаты с 4 по 13 мая (Известия Севастопольского революционного комитета, 1919 год, 4 мая).

Обратите внимание, такая же контрибуция назначалась в Севастополе в феврале 1918 года, это показатель того, что в процессе «экономических» реформ в городе в обоих случаях участвовали одни и те же персонажи. Можно предположить, что Самуил Кнорус и Янкель Городецкий умели считать только до десяти… в миллионах. Быть может, эта сумма была пределом их радужных мечтаний? Примерно, так как у Шуры Балаганова. Процесс, что называется, пошел – уже по отработанной схеме.

5 мая на заседании Севастопольского горкома РКП были заслушаны доклады Волчика и И. Жигинаса – Овсянникова о поездке в Киев, обсуждены вопросы о Чрезвычайной комиссии… (Борьба большевиков за власть Советов в Крыму, стр. 192).
У киевских чекистов к тому времени уже накопился достаточный опыт для того, чтобы «поделиться» им с крымскими товарищами…

14 мая в местных газетах объявлено: «…ввиду того, что чрезвычайный налог на местную буржуазию не был внесен, вся комиссия по обложению арестована и будет находиться под арестом до полного поступления налога. Все недоимщики будут арестованы и будут находиться под арестом до полного поступления недоимки» (Известия РВК. 14 мая).
Можно считать, что советская система «налогообложения» заработала в полную силу: Чрезвычайная комиссия создана, система вымогательства, основанная на заложничестве, заработала… Теперь пришла пора обезопасить себя от возможного возмущения населения.

7 мая. Комендант города Севастополя Свербул издал приказ № 2:
«…Предлагаю всем гражданам сдать все имеющееся у них холодное и огнестрельное оружие в течение трех дней со дня опубликования настоящего приказа, во вверенное мне управление. После истечения срока, если при обыске будет найдено таковое, виновные будут расстреляны на месте…» (ГАГС, ф.Р-523, оп.2, д. 7, л.2).

Вот это – по-деловому! А что же экономические реформы?
Рабочее правление Севастопольского морского завода обратилось к рабочим и администрации завода с воззванием:
«Товарищи. Не думайте, что наш завод есть денежный банк, который занимается только выдачей денег и производит денежные операции. Денег завод не печатает, и ниоткуда даром их не получает… Если Рабочее Правление завода в такое острое время достает деньги, чтобы с вами расплачиваться, то это потому, что оно пользуется кредитом за счет вашего труда, воплощенного в заводских изделиях. И если этого труда в выпущенных заводом изделиях окажется меньше, чем выплачено за труд денег, то завод окажется банкротом и деятельность его, естественно, должна будет прекратиться. Результаты такого положения вам ясны и объяснять их не приходится.

Правление завода, сознавая отчетливо всю свою ответственность перед рабочими за деятельность всего завода, требует ответственности за продуктивность труда от самих же рабочих и администрации. И чтобы это требование не оказалось только словами, Правление завода примет самые энергичные меры (и) очистит завод от паразитов труда.

Завод есть храм трудящихся, а не паразитов. Только трудящихся завод будет кормить и оплачивать» (ГАГС, ф. Р-253, оп.2, д.9, л.32-33).

Вот так-то… на «жадную» немецкую оккупационную администрацию ездили жаловаться в Москву, англичан и французов угрозами забастовок и саботажа заставляли повышать заработную плату и выдавать пайки, заказы администрации «добровольцев» задерживали, а теперь, похоже, придется работать всерьез… Такую «обиду» от своей, народной власти рабочие снести не могли, страсти накалялись.

Но чтобы рабочие особенно не волновались и не требовали улучшения условий труда, 8 мая в Севастополе была получена телеграмма СНК Украины, в которой Киевский совет обороны от имени ЦК РКП(б) объявлял о «…немедленной и поголовной мобилизации рабочих Одессы, Екатеринослава, Николаева, Харькова и Севастополя для влития подкреплений Южному фронту…» (В. Ленин. ПСС. т. 38, стр. 378). Так что безработица Севастополю не грозила…
 
31 мая на основании приказа Народного комиссара по военно-морским делам Украинской республики от 28 апреля в Севастополе объявлен призыв на действующую военную службу бывших генералов, офицеров и чиновников (ГАГС, ф. Р-422, оп.1, д.3, л. 4)

Ну, вот и с этим вопросом разобрались, а то деникинская, а затем и врангелевская администрации обвиняли отдельных офицеров в том, что они «добровольно» пошли на службу в Красную армию и флот. По воспоминаниям очевидцев «добровольность» эта подкреплялась нарядами вооруженных рабочих и чекистами, с заготовленными бланками на арест «врагов советской власти».
Рабочие порта и судостроительного завода приступили к работе. 1 июля в 17 часов в северный док был введен килем кверху линкор «Императрица Мария». По жестокой иронии судьбы работы по подъему корабля велись с декабря 1916 года и завершились в самый неподходящий для подобных операций период.

Временный Председатель Крымского Совнаркома Дмитрий Ульянов 19 июня обратился к своему могущественному брату с просьбой разобраться с обоснованием приказа председателя Реввоенсовета РСФСР Льва Троцкого об аресте начальника штаба 1-й Крымской дивизии С. Петриковского… Похоже, вовремя Павел Дыбенко покинул Крым. Не прошло и недели после его отъезда, как оставшийся за него Петриковский был арестован за «…погромные действия и грабежи населения группами военнослужащих, и непринятие мер к их пресечению командованием дивизии…» (В. Ленин. Биографическая хроника. М. 1970, стр. 276).

17 июня. В Севастопольском порту состоялся митинг, на котором присутствовало свыше 2000 человек. Выступали представители всех партий. Большинством была принята резолюция, требующая немедленного вооружения рабочих, обучения их военному строю и заявляющая о готовности по требованию центральной Советской власти пойти на фронт как один человек (газета «Прибой», 1919 год, 20 июня).
Сказано – сделано. Похоже, прямо с митинга рабочие были отправлены в казармы, так как уже 20 июня «3-й ударный Крымский полк в составе 1800 человек отбыл из Севастополя на фронт (П. Болгари, «Под красными знаменами», Симферополь, 1958, стр. 129).

Команда Морской обороны Крымского побережья приняла резолюцию, в которой заявила, что «…став на защиту Советской власти, мы клянемся своей революционной честью, что не положим оружия до тех пор, пока черная гидра контрреволюции не испустит своего издыхания, пока на развалинах проклятого капиталистического строя не будет создан строй труда, строй братства и равенства – одна мировая коммуна» (Известия Исполкома Совета, 1919, 22 июня).

Французы, верные своим обязательствам перед Советской властью, в самый «подходящий» момент прислали в Севастополь пароход с 4000 солдат бывшего русского экспедиционного корпуса. На митинге, организованном большевиками, большевистские ораторы поздравили солдат с возвращением на родину и сообщили им…, что покидают город, в связи с приближением частей Добровольческой армии.

23 июня в Севастополь вошли части Добровольческой армии генерала Слащева.
Любопытный факт, спеша в Севастополь, генерал Слащев оставил в стороне Симферополь.

24 июня Части Красной армии после скоротечного ночного боя спешно оставили Симферополь и отошли в направлении Керчи.


«ДЕНИКИНЩИНА»

Военная и гражданская администрация, представляющая в Крыму Деникина, начала осматриваться и осваиваться.

5 июня 1919 года был издан Приказ Главного командира судов и портов Черного и Азовского морей № 719 в котором говорилось: «Для обследования в порядке дознания причин неявки офицеров, врачей и чиновников морского ведомства в порты, занятые Вооруженными Силами Юга России (ВСЮР) из-за границы, равно как и для выяснения характера деятельности тех из них, кои оставались в районе, занимаемом большевиками, назначаю комиссию…» (Музей КЧФ, Инв. № 6974).

Приказ по 3-му Армейскому корпусу №3 5 от 28.06.1919 года, ст. Джанкой.

«…п. 5. Офицеров, как бежавших от совдепии, так и добровольно являющихся в районах, освобожденных от большевиков, направлять в контрразведку: при наличии несомненных данных о том, что они служили у большевиков, направлять в следственную комиссию, при отсутствии таковых данных, направлять в строевые части…» (ГААРК, ф.Р-2235, оп. 1, д. 216, л.115).

«Не имея уверенности, что все оставленное в Крыму сохранилось, и для ликвидации всех легальных дел областной комитет партии на своих заседаниях от 6 и 10 июля в г. Одессе, выделил бюро областного комитета из двух товарищей (Гавен и Шульман), в задачи которого входит установление связи с организациями Крыма, и воссоздания Крымской областной организации. Бюро областного комитета уже послало двух курьеров в Крым…» (Из письма члена Крымского ОК РКП(б) товарища Шульмана. Переписка ЦК РКП с местными партийными организациями, т. 2, стр. 982).
Все больше крепнет уверенность в том, что одесское «большевизированное» еврейство, с ведома московского руководства, рассматривало Крым, как свою законную вотчину…

Война и голод все больше дают о себе знать. В результате голода и антисанитарных условий в Севастополе вспыхнула эпидемия холеры. По официальным данным, значительно приуменьшенным, заболело холерой 1090, умерло 450 человек. Началась также эпидемия сыпного тифа, от которого умерли 239 человек (История Севастополя, 1958 год, стр. 112).

В Севастополе расстрелян за службу у большевиков бывший офицер Иосиф Статковский. В тот же день арестованы контрразведкой десять севастопольских рабочих. Преследованиям подверглись все известные рабочие организации. Результат такой деятельности не замедлил сказаться: Севастопольский портовый завод за июнь-июль 1919 года для нужд флота и армии выполнил 2370 заказов (ГАГС, ф. Р-253, оп.2, д. 36, л.18).

«…Командующий 3-м Армейским корпусом генерал Слащев 18 августа объявил в Крыму мобилизацию всех офицеров флота и корпуса инженер-механиков флота в возрасте до 43 лет, и штаб-офицеров до 45 лет включительно, которых направлять в Севастополь в штаб Главного командира флота» (ГААРК, ф. Р-2235, оп.1, д. 216, л.128).

25 августа вошли на внутренний рейд под французским флагом и с французской командой 2 русских миноносца «Беспокойный» и «Капитан Сакен», возвращаемые России державами согласия. На днях состоится поднятие на миноносцах Андреевского флага и передача их русским командам. Ожидается еще 2 миноносца «Дерзкий» и «Звонкий» (ЦГА ОСУ, ф.1, оп.28, д.39, л.9).

Комиссия генерал-майора Васильева, проверявшая комендантское управление и другие, связанные с ним органы Таврической губернии, проверила Севастополь и сделала следующие заключения: в деятельности комиссии часто встречаются разногласия с контрразведкой в отношении мер пресечения уклонения от суда. Находившееся в производстве дело видного большевика Кнорруса, бывшего председателем центрофлота, затребовано адмиралом Саблиным для передачи в морскую следственную комиссию, ввиду назначения Кнорруса на ответственный пост, что является непонятным… (РГВА, ф.39660, оп.1, д.236, л.5, об. 6).

Единственным объяснением столь поразительной «выживаемости» и неизменного процветания Самуила Кнорруса при всех существовавших в Крыму режимах, начиная с марта 1917 года – это принадлежность его к весьма солидной масонской структуре, конфликтовать с которой никто не решался…

12 августа Белый Черноморский флот при обеспечении его действий английскими и французскими кораблями высадил десант с последующим занятием Одессы.
В Одессе большевикам стало «неуютно» и они перенесли свою деятельность в Крым.

«23 августа было созвано 1-е организационное собрание секретарем областного комитета РКП(б) товарищем Хайкевичем. Присутствовали: Хайкевич, Леонов, Котенев, Барсуков, Дакшицкий, Лия Шулькина, Слуцкий и тов. Нелли. Был сделан доклад тов. Хайкевичем о положении дел в Крыму, отмечено, что во всех городах Крыма еше не начата никакая работа, поэтому он предложил избрать комитет из трех человек и начать работу в Севастополе, как в Крымском центре пролетариата. Был избран комитет: тов. Хацкевич (Вернер), тов. Котенев, тов. С. Леонов… (Воспоминания одного из подпольных руководителей. С. Леонов. ГААГС, ф. Р-391, оп. 1, д.39, л. 1-3 об).

«…в Крым через Севастополь проследовала специальная американская миссия, возглавляемая мистером Алахером и доктором Робинзоном, которая объездила все города и районы Крыма, собирая сведения…» (История Севастополя, стр. 111).

3 сентября зафрахтованные США пароходы доставили в Севастополь для нужд Добровольческой армии огромное количество медикаментов, инвентаря для оборудования госпиталей.

Война давно закончилась, все это расходное медицинское барахло с ограниченными сроками хранения девать было некуда, – не везти же его обратно в Штаты? Но и за это огромное спасибо американским евреям, а то ведь могли отдать и большевикам, хотя, можно было бы и оружия подбросить… Но оружие и военная техника в этот период направились исключительно большевикам по каналам, отработанным Львом Троцким.
9 сентября Главнокомандующий ВСЮР утвердил постановление Особого Совещания «Об уголовной ответственности участников установления советской власти и лиц, содействовавших ее распространению и упрочению», согласно которого «виновные в подготовке захвата государственной власти, в участии в этом захвате… подвергаются лишению всех прав состояния и смертной казни. Сверх того, все принадлежащее осужденным имущество отбирается в казну» (ГААГС. Ф.8, оп.1, д.295, л.18).

Очень своевременное постановление для таких господ как Кноррус и ему подобным…
Главнокомандующий ВСЮР утвердил постановление Особого Совещания о признании сохраняющими свою силу постановления Временного правительства, изданные до 25 октября 1917 года (ГАГС, ф.8, оп.1, д. 295, л. 5).
Это серьезное решение, по сути, делало ВСЮР правопреемниками масонского по составу и антироссийского по деятельности Временного правительства.
13 сентября в 11 часов в Севастополе по решению подпольного комитета РКП(б) началась забастовка рабочих-печатников, приостановлены работы по всем типографиям города.

Стоит принять к сведению тот факт, что все хозяева и большинство рабочих типографий города – евреи, являвшиеся основным «авангардом» революционных провокаций в городе… Как и следовало ожидать, уже утром 18 сентября по указанию подпольного комитета партии забастовка превратилась во всеобщую. Прекратили работу мастерские порта. Для справки: хозяевами мастерских были Гутонский, Боксер, Бойман, Гарт, Левин, Пантофель, Цанк, Кизельштейн, Койфман. После обеда не открылось большинство магазинов, хозяевами которых, опять-таки, в большинстве были евреи, и солидарные сними караимы, не действовала электростанция.
Как вы считаете, какие требования могли выдвигать забастовщики такого сорта? Естественно, исключительно политические…
Военной контрразведкой были произведены превентивные аресты руководителей забастовочных комитетов…
 
19 сентября вследствие усиливавшихся преследований, и угрозы репрессий, подпольный комитет РКП(б) был вынужден прекратить забастовку.
Забастовочный цикл имел своеобразную специфику. Если требования рабочих по увеличению заработной платы удовлетворялись администрацией предприятий, то сразу же происходил рост стоимости основных продуктов и предметов первой необходимости на рынке. В выигрыше оказывались мелкие и средние предприниматели, в убытке государственные структуры. Складывается впечатление, что забастовочные акции подобного типа, с экономическими требованиями, щедро проплачивались некими заинтересованными структурами… Вскоре это явление будет отмечено в отчетах деникинских контрразведчиков.

29 сентября в Севастополь из Франции пароходом «Петр Великий» прибыло 1500 русских солдат бывшего экспедиционного корпуса. Несмотря на усиленную агитацию деникинцев, никто из вернувшихся добровольно служить к ним не пошел.
Точно так же как не пошли служить в Красную армию солдаты, ранее прибывавшие в Севастополь и в Одессу. Всех их рано или поздно мобилизуют в Красную либо Белую армию. Кстати, маршал Советского Союза Малиновский – бывший солдат Особого экспедиционного корпуса во Франции.
Эскадренный миноносец «Громкий», возвращенный союзниками, и приведенный в Севастополь английской командой.

23 сентября, по случаю приезда Главнокомандующего ВСЮР генерала Деникина в Севастополь на площади Нахимова произведен парад войск гарнизона (РГА ВМФ, ф. Р-72, оп.1, д.14, л. 78).
На пути с допроса при попытке к бегству убит конвоем комиссар Шойхед, игравший при советском режиме видную роль в Херсоне и в Николаеве (ЦГА ОСУ, ф.1, оп 20, д.39, л. 186).
1 ноября на возвращенном из Измида в Севастополь линкоре «Воля», переименованного в «Генерал Алексеев», поднят русский флаг. Для приведения в порядок линкора, основательно разграбленного и загаженного «союзниками», пришлось приложить немало усилий и вложить немало средств.

28 ноября 1919 года Приказом по Севастопольской крепости и гарнизону создана комиссия «…для рассмотрения вопроса о разгрузке города от лишнего элемента и составления списка подлежащих выселению лиц» (РГВА, ф. 39660, оп.1, д. 238, л.604).
Последний раз подобная акция предпринималась союзниками в середине мая при угрозе захвата Севастополя дивизией Павла Дыбенко.

В который уже раз, начиная с 1905 года, в Севастополе поднимался вопрос о выселении за пределы территории Севастопольского генерал-губернаторства жителей, замеченных в антигосударственной деятельности, большинство из которых – евреи…

Отрадным явлением можно назвать пример, когда человек десятками лет боровшийся с властью, неоднократно наказанный за это, вдруг изменил свои взгляды и доказал это своими поступками. Бывший Севастопольский городской голова, эсер с тридцатилетним революционным стажем, врач Никонов и жена дворника Херсонесского монастырского подворья Мария Рымцова, движимые патриотическими чувствами, сохранили и затем вернули Черноморскому флотскому экипажу серебряный георгиевский рожок и знамя, принадлежавшее экипажу.

«…От лица Родины и флота благодарю Сергея Никонова и Марию Спиридоновну Рымцову. Последней назначено в награду 3 тысячи рублей» (из Приказа Главного командира судов и портов Черного и Азовского морей № 1141 от 05.11. 1919. Музей ЧФ, Инв. № 6974).
«…Тов. Ярошенко была налажена связь с ординарцем бывшего командующего Добрармии Май-Маевского тов. В. Макаровым(прототип «адъютанта его превосходительства» в известном сериале 1969 года), от которого получали ежедневно в 2 часа дня сводки как советского радио, так и ставки Деникина. …Военный комитет под руководством Александра Айзенштейна, Разина, Кузичкина организовал отряд в 150 человек из пленных красноармейцев с винтовками, которые выступили бы по первому сигналу. Группа артиллеристов во главе с Разиным подготовила два орудия, которые в каждый момент в случае выхода белых судов в море начали бы обстрел рейда. Среди солдат, прибывших из Франции, был организован отряд под руководством товарища Кузичкина, для которых были спрятаны 2 пулемета в колодце на Северной стороне и поручены Артшколе, где фельдфебелем был член Военного комитета (фамилию его не помню)…» (Леонов. Воспоминания одного из подпольных руководителей. ГАГС, ф.391, оп. 1, д.30, л. 5 об-10 об.).

С 22 декабря 1919 года по 13 января 1920 года в Севастополе на линкоре «Георгий Победоносец» эсминцах «Пылкий», «Капитан Сакен» и других арестовано по подозрению в противогосударственной деятельности 18 матросов.

В сводках контрразведки отмечалось, что профессиональные союзы в Севастополе большевистского направления. Прибавка жалованья рабочим отмечается повышением цен на базаре и в магазинах, что, по мнению контрразведки, устраивает правление профсоюзов, связанных с торгово-промышленными слоями населения.
То есть, на словах боремся за экономические интересы рабочего класса, а на деле способствуем обогащению владельцев магазинов и розничным торговцам… Еврей в руководстве профсоюза – сообщник, а быть может, и «подельник» еврея оптового и розничного торговца продуктами и мануфактурой. Все «повязаны» деньгами… Издержки революционного процесса.

ЦК РКП(б) через прибывшего из Севастополя представителя направил большевистской организации 250.000 рублей золотом на организацию подпольной типографии (Чирва, «Крым революционный», стр.118).
В течение декабря, по данным контрразведки, 736 жителям Севастополя предъявлено обвинение в активном большевизме, с последующим отселением за пределы градоначальства (из доклада севастопольского Ревкома в адрес ЦК РКП(б).

А вот и ответная реакция: 31 декабря в 23.45 произведена неудавшаяся попытка бросить взрывное устройство на транспорт «Рион», стоящий в Александровском доке портового завода. Граната упала в осушенный док и там разорвалась. Виновные найдены не были (РГА ВМФ, ф.Р-2092, оп.1, д.4, л. 4-4 об.).

31 декабря прибыл и стал на внешнем рейде английский линкор «Айрон дьюк» – «Железный герцог» («Крымская мысль», 1920, 1 января). По наблюдениям многоопытных севастопольцев, появление этого корабля уже привычно связывалось с ожидаемой эвакуацией…

В начале 1920 года ЦК РКП(б) направил в Крым 13 товарищей для оказания помощи подпольным организациям. Из 13 человек до Крыма добрались только трое, двое из них были арестованы сразу же по прибытии в Евпаторию и расстреляны. Благополучно добрался до Севастополя только Голубев-Храмцов. Ему не удалось связаться с подпольным центром, и он действовал самостоятельно (История Севастополя, стр. 113).

5 января в Севастополь прибыл командующий 3-м армейским корпусом генерал Слащев. На военном совещании принят план обороны Крыма, предложенный генералом (Разгром Врангеля.М.,1930, стр. 240).

.
Арестован электротехник Марков, на квартире которого обнаружены бомбы, пулеметные ленты, винтовки, телефон и типографский шрифт (Крымская мысль.1920. 8 января).
12 января приказом по Севастопольской крепости и гарнизону преданы военно-полевому суду Н. Мельников и Г. Старосельский, рабочие электромеханической мастерской портового завода, за большевистскую агитацию среди рабочих (РГА ВМФ, ф. Р-72, оп.1, д.14, л.125).

Командир Севастопольского порта объявил благодарность руководству портового завода за работы по бронированию и установке пушек на бронепоездах «Севастополец № 2» и «Севастополец № 3», «Черномор» и «Непобедимый» (Приказ № 2422 от 13.01. 1920).

В ночь на 4 февраля, во время заседания в клубе строительных рабочих были арестованы члены севастопольского подпольного комитета РКП(б) В. Макаров, И. Севастьянов, И. Вайнблат, М. Иоффе М. Киянченко, С. Крючков, Лия Шулькина, Ю. Дражинский, А. Бунаков-Рытвинский ( Борьба за Советскую власть в Крыму.т. 2, стр. 228-229).

 8 февраля по приказу генерала Слащева в Севастополе за критические выступления на заседании городской думы были арестованы и отправлены в Джанкой меньшевики и эсеры Канторович Н.А., Пивоваров, М. Пескин, В. Могилевский и А. Некрасов. В приказе говорилось, что в севастопольской думе «…в последнее время раздаются демагогические речи с явной целью разжигать страсти населения, восстанавливая его против Добрармии». Виновники «…либо будут преданы военно-полевому суду за помощь неприятелю, либо отправлены через фронт к большевикам для уже открытой работы» («Былое», 1925, № 1(30), л. 206).

…На открывшимся областном съезде по выборам в законодательную комиссию был поставлен вопрос об аресте (речь шла о последнем аресте лидеров севастопольских меньшевиков и эсеров. – Б.Н.) Обсуждение происходило в присутствии генерала Слащева, приехавшего на съезд. Депутаты городов клялись, что арестованные являются самыми убежденными противниками большевиков. Слащев обещал отпустить арестованных, если ему дадут ручательство, что никаких выступлений рабочих до 1 марта не будет. Совет профсоюзов в тот же день передал Слащеву письмо, в котором писал: «Руководители общественных организаций Севастополя и Симферополя заверяют, что не предпримут до 1 марта участия в выступлениях против фронта, а в случае таких выступлений их руководители честно явятся к генералу Слащеву» (Бугегин. Революция и гражданская война в Крыму. Стр. 208-209).

Нормальный, без провокаций и взаимных обвинений диалог городской общественности с военными руководителями в условиях военного положения в тылу и напряженной обстановки на фронте.
Сторонники активной вооруженной борьбы с большевиками считали, что Деникин потерял всякий авторитет и вряд ли сможет вести за собой не только широкие массы, но даже офицеров, среди которых уже давно шло глухое брожение против разрухи в тылу, виновником которой считали главным образом генералов, выдвигаемых ставкой. Особенно острое брожение наблюдалось в наиболее обездоленных в материальном и служебном отношении офицерских низах, причем в Крыму это своеобразное обер-офицерское движение вылилось даже в форму открытого выступления капитана Орлова.

В строевых частях было очень много штабс-капитанов и капитанов, прослуживших более двадцати лет, прошедших мировую и русско-японскую войны, знавших службу и умевших воевать… Эти офицеры были возмущены порядками в тылу и в войсках насаждавшимися выжившими из умы старыми генералами, и особенно молодыми карьеристами в полковничьих и генеральских чинах…
Капитан Орлов, беспощадно боровшийся с большевиками в Крыму с декабря 1917 года, был наиболее ярким и решительным представителем этого движения. Отголоски этого движения уже наблюдались в Новороссийске и Екатеринодаре, где по разным причинам и под разными предлогами скопилось много тысяч больных, раненых, а также не желавших отправляться на фронт офицеров, отрицательно относящихся к Деникину и его слишком либеральному стилю руководства войсками. Среди этой категории офицеров, большинство которых участвовали в боях с января 1918 года, теперь наблюдалось определенное эвакуационное настроение, и самым популярным лозунгом был – «распыляйтесь». Все запасались штатскими костюмами, подложными удостоверениями и различными визами, сумками, чемоданами и пр. Многие из них не скрывали своего озлобления в отношении высшего командного состава.
– Они все равно уедут своевременно, – говорили офицеры. – У них пароходы приготовлены, а нас бросят на произвол судьбы. Нужно поэтому спасаться самим.

Это настроение так бросалось в глаза, что 21 февраля Деникин обратился к офицерам армии и флота с особым воззванием, в котором, указывая на смуту и волнения, происходящие среди офицерства и открытое недовольство назначенными им начальниками, обращал внимание офицеров на то, что со своей стороны он принимает все меры, чтобы назначенные им начальники оставались на высоте положения. Воззвание заканчивалось призывом к офицерству, дабы оно в этот грозный момент сплотилось вокруг него, Деникина, как старшего офицера.

Воззвание это, несомненно, являлось отголоском того, что в это время происходило в Крыму и на чем я считаю нужным остановиться несколько подробнее. Для этого, имеет смысл обратиться к воспоминаниям военного журналиста Григория Раковского:

«…После сдачи Одессы главнокомандующий Новороссийской областью (куда входил и Крым) генерал Шиллинг на пароходе «Анатолий Молчанов» прибыл в Севастополь. Туда же на следующий день на пароходе «Александр Михайлович» прибыл Врангель, у которого за последнее время обострились отношения с Деникиным и Романовским (начальник штаба генерала Деникина. – Б.Н.), видевшими в лице Врангеля лидера весьма опасной при создавшейся обстановке оппозиции. Врангель фактически в последнее время находился не у дел, так как после казни Калабухова (члена Кубанского правительства и оппозиционера диктатуре Деникина), он не мог принять участия в формировании Кубанской армии, тем более, что это было поручено ставкой генералу Шкуро. Теперь он направлялся в Крым, где мог себя чувствовать более независимым от ставки…».
Немаловажной причиной прибытия Врангеля в Крым следует считать и то, что в Феодосии в доме тещи проживала его семья.
«…По прибытии в Севастополь генерал Шиллинг сделал визит командующему Черноморским флотом адмиралу Ненюкову, у которого застал его начальника штаба адмирала Бубнова.
 – Когда я возвратился на свой пароход, – рассказывает Шиллинг, – ко мне подошел один из моих офицеров и заявил: «Примите к сведению ваше превосходительство, что сегодня к вам явится компания офицеров с предложениями насчет генерала Врангеля. Вы не подумайте, что они являются представителями всего здешнего офицерства. Это представители лишь очень небольшой группы».
Я на это предупреждение не обратил внимания. Однако начальник моего конвоя, который уже знал о прибытии ко мне делегации, поместил на всякий случай в гостинице сорок текинцев, моих конвойцев. Действительно, ко мне в гостиницу явилась офицерская делегация из шести человек, которые заявили, что они, как старые офицеры, считают необходимым указать мне на серьезное положение Крыма в связи с тем, что происходит на Кубани. Лучший исход для Крыма ввиду той популярности, которой пользуется среди офицеров Врангель, – это вступление генерала Врангеля в командование крымскими войсками и принятие им на себя общего руководства гражданским управлением.
На это предложение генерал Шиллинг, по его словам, ответил: «Как старый офицер, а не как командующий войсками я заявляю, что ничего не имею против вашего предложения, но без ведома главнокомандующего генерала Деникина передать свой пост генералу Врангелю я не могу.
Выслушав ответ Шиллинга, офицеры, извинившись за беспокойство, откланялись и ушли из гостиницы.
– Когда я после этого, – рассказывает Шиллинг, – был снова у Ненюкова и Бубнова, оба адмирала стали вдруг горячо мне доказывать, что Врангель должен находиться во главе Крыма, ибо он весьма популярен в армии, во флоте и среди населения. Я им заявил, что донесу об этом главнокомандующему. В ответ на мое донесение получаю от генерала Деникина телеграмму, в которой он объявляет Ненюкову и Бубнову выговор за вмешательство не в свои дела и приказывает мне оставаться на своем посту и принять все меры для ликвидации разрухи.
Но еще до получения этой телеграммы Шиллинг, будучи у Ненюкова, застал у него Врангеля. Снова зашел разговор о том, кому стоять во главе Крыма.
 – Петр Николаевич, – обратился Шиллинг к Врангелю,- я за власть не держусь, честолюбием не страдаю. Если будет от этого польза, то я с удовольствием передам вам свою должность и командование войсками.
На это Врангель, по словам Шиллинга, ответил: «Я согласен, но при условии моей полной самостоятельности и полном разрыве всяких отношений с Деникиным».


Шиллинг стал горячо доказывать Врангелю, что это невыполнимо.
Этим разговором дело, однако, не ограничилось. Когда Шиллинг сообщил о своем разговоре с Врангелем находившимся в Севастополе генералам Драгомирову (бывший председатель «Особого совещания» и главнокомандующий Киевской области) и Лукомскому (преемник Драгомирова по должности расформированного «Особого совещания» и черноморский губернатор), то оба генерала также признали, что Врангель должен вступить на новый пост лишь с ведома Деникина. Когда Шиллинг встретился с Врангелем, последний сказал ему, что готов вступить в управление Крымом и командование войсками даже с согласия главнокомандующего.

– Однако, – рассказывал Шиллинг,- Деникин мне телеграфировал, что он совершенно не допускает участия Врангеля в управлении Крымом…».
Но и на этом список претендентов на власть в Крыму не исчерпывался.

«…Офицерское восстание, поднятое капитаном Орловым под лозунгом «Оздоровление тыла – для плодотворной борьбы с большевиками», начинает принимать серьезный характер. Еще до приезда Шиллинга в Крым Орлов арестовал в Симферополе начальника его штаба генерала Чернавина, коменданта Севастополя генерала Субботина, начальника Симферопольского гарнизона, сам назначил себя на его место, приказав всем симферопольским гражданским властям оставаться на своих должностях. Это шумное выступление, встреченное общественными и политическими кругами Крыма с большим сочувствием, было, как будто бы, ликвидировано начальником крымских частей Добровольческой армии генералом Слащевым, который заставил Орлова бежать из Симферополя и скрыться в горах. Однако уже по приезде Шиллинга Орлов приступил к активным операциям и без особых усилий занял Ялту. Шиллинг по телефону убеждал Орлова отправиться на фронт, но Орлов согласился на это лишь тогда, когда Ялта, вернее горные дороги, были по приказу Шиллинга заняты надежными частями. Слащев встретил Орлова, как отец блудного сына, и отправил его с отрядом на фронт. Через короткий промежуток времени капитан Орлов во главе своего отряда из четырехсот человек неожиданно снялся с фронта и двинулся к Симферополю. Здесь между слащевской конницей и орловцами завязался форменный бой, причем орловцы потерпели полное поражение, а их руководитель с тринадцатью человеками скрылся в горах.

«Орловщина» взбудоражила весь Крым. Газеты, где излагалась оживленная полемика между Слащевым и Орловым, распространялись нарасхват. Крымская общественность возлагала на Орлова большие надежды и была горько разочарована, когда Орлов занялся экспроприациями, когда «орловщина» стала вырождаться в бандитизм и, в конце концов, была окончательно ликвидирована. Между прочим, капитан Орлов письменно и устно утверждал, что он доверяет только Врангелю. В свою очередь Врангель послал Орлову в Ялту телеграмму, где он, как старый кадровый офицер, убеждал Орлова прекратить восстание и подчиниться всем приказам.

Результатом орловщины, поставившей ставку перед грозной опасностью открытых выступлений в офицерской среде, явилась отставка командующего Черноморским флотом Ненюкова и его начальника штаба Бубнова. Поводом к этому послужил инцидент с яхтой «Колхида», которая по приказу Шиллинга должна была высадить в Ялте десант для борьбы с орловцами. «Колхида» прибыла в Ялтe. Офицеры, принимавшие участие в десанте, переговорили с орловцами и, не выполнив приказа, возвратились в Севастополь, о чем Шиллинг узнал случайно. За то, что Ненюков и Бубнов не донесли о невыполнении «Колхидой» боевой задачи, Шиллинг, которому был подчинен флот, отчислил от должностей обоих адмиралов…».

Адмиралы Ненюков и Бубнов – глубокоуважаемые на флоте и в России адмиралы, в свое время успешно служившие в Морском Генеральном штабе и сменившие друг друга в должности начальника морского отдела фронтовой Ставки Императора. Исключительно честные офицеры и добросовестные служаки они с сожалением и нескрываемым презрением смотрели на таких «полководцев» как Шиллинг и ему подобных, и невольно симпатизировали Врангелю, Слащеву и даже явному авантюристу Орлову…

Несомненно, что отчисление Ненюкова и Бубнова явилось также результатом тех взаимоотношений, которые сложились между ними и Шиллингом после разговора о Врангеле и телеграммы Деникина. Кстати, невольно в оппозиции к Деникину оказались недавние его ближайшие соратники, возглавлявшие по очереди «Особое совещание» – генералы Драгомиров и Лукомский.

«Исключение со службы Ненюкова и Бубнова определяет в достаточной степени мое отношение к той политической игре, которая велась или ведется в Севастополе», – так написал Деникин в ответ на донесения Шиллера».

Возмутительно то, что Деникин, не смотря на справедливую критику его «кадровой» политики, терпел на ответственных должностях таких сотрудников как Шиллинг.
«…Интересно отметить, что исключенный со службы адмирал Бубнов самовольно уехал на «Посаднике» в Константинополь, и Деникин, по словам Шиллинга, весьма опасался, что отставной адмирал, захватив корабль, не пожелает с ним расстаться…
– Во время инцидента с «Колхидой», – рассказывает Шиллинг, – я был в Джанкое, откуда разговаривал по аппарату с находившимся в Севастополе генералом Лукомским. Я сообщил ему, что главнокомандующий не согласен на мой уход и назначение Врангеля.
– Очень жаль, – ответил Лукомский. – Вам одному здесь не справиться.
– Нет, справлюсь, – обиделся Шиллинг.
Переговорив с главнокомандующим, ознакомив его с происшедшими событиями, Шиллинг попросил Лукомского посоветовать Врангелю уехать из Крыма. Врангель в ответ на это прислал Шиллингу телеграмму, где высказал свое возмущение по поводу такого весьма оскорбительного предложения.
– Как хотите, так и поступайте, – в таком смысле телеграфировал после этого Шиллинг Врангелю.

Все это разыгрывалось в первой половине февраля. Общее положение в Крыму во второй половине февраля продолжало оставаться весьма серьезным. В начале марта закулисная работа многих видных военных и политических деятелей стала принимать конкретные очертания и едва не вылилась в форму местного переворота. На власть в Крыму кроме Врангеля реально претендовал и генерал Слащев, командовавший в это время корпусом, защищавшим подступы к Крыму от наседавших красных дивизий.
– 7 марта, – рассказывал мне Шиллинг,- я получил от Слащева, командовавшего Крымским фронтом, телеграмму с просьбой приехать в Джанкой. Приезжаю. Меня встречает почетный караул. Я иду к Слащеву и начинаю обсуждать с ним ряд текущих дел.

Вдруг Слащев заявляет:
– Умоляю тебя, откажись от должности…
– Да я два раза просил об этом главнокомандующего, – ответил Шиллинг. – Он меня не отпускает. Последний раз я настаивал на отставке 20 февраля, когда был в Екатеринодаре.
– Ты должен это сделать, – убеждал Слащев. – В противном случае произойдет катастрофа. Ведь против тебя в Крыму все страшно настроены.
– С удовольствием бы ушел, но не считаю себя вправе сделать это, раз главнокомандующий не разрешает.
Слащев тогда предложил Шиллингу пойти к Брянскому, который был управляющий делами у Шиллинга и, находясь у Слащева ввиду острого приступа туберкулеза, лежал в кровати. Отправляясь с Шиллингом к Брянскому, Слащев обратился к находившемуся в комнате моряку, капитану 2 ранга герцогу Лейхтенбергскому со словами:
– Ваше высочество, пойдем.
– Зачем? – спросил Шиллинг.
– Он будет представителем морского ведомства, – ответил Слащев.
– Да я никаких представителей не приглашал, – заметил Шиллинг и, оставив сконфуженного герцога в комнате, пошел со Слащевым к Брянскому.
Брянский так же, как и Слащев, начал убеждать Шиллинга уйти со своего поста, мотивируя это тем, что против главноначальствующего все враждебно настроены и он опасается за его личную жизнь.
– Вы должны уйти, – говорил Брянский, а иначе вас могут убить.
– Подай, наконец, рапорт о болезни, – уговаривал Шиллинга Слащев, – а я за тебя вступлю в командование.
Выслушав все это, Шиллинг закончил разговор словами:
– Обо всем, что вы мне здесь говорите, я сообщу главнокомандующему и буду ждать его решения.
Когда ночью Шиллинг снова зашел к Слащеву в вагон, то последний начал ругать Брянского.
– Сам он настаивал на твоем вызове, а ничего не сказал тебе. Читал он тебе письмо?
– Какое письмо?
– То, что посылает главнокомандующему.
– Нет, не читал.
Слащев разразился проклятиями по адресу Брянского, чем и закончился разговор.
Возвратившись в Феодосию, Шиллинг обо всем донес Деникину с просьбой освободить его от должности.
«Но прошу для пользы дела не назначать Слащева, а послать другого человека», – писал он в своем донесении.
9 марта от Слащева вдруг получается шифрованная телеграмма на имя Шиллинга и копия ее на имя начальника штаба Деникина Романовского для срочного доклада главнокомандующему.

«Прошу не отказать мне ваше решение относительно Брянского, – писал Шиллингу Слащев. – Повторяю и докладываю, что Брянский настаивал на том, что я обязан произвести у вас обыск, и гарантировал обнаружение незаконных денег и вещей; обязан для пользы дела задержать вас; как обвиняемого устранить от управления вооруженной силой; должен совместно с ним подписать письмо на имя главнокомандующего, обвиняющее вас в денежных преступлениях. Я 7 марта ходатайствовал о вашем приезде, встретил вас почетным караулом и предложил Брянскому при мне доложить вам все обвинения. Растерянность и нерешительность доклада вам известны. Происходящее могу охарактеризовать только либо «орловщиной», либо желанием меня спровоцировать…».
Посылкой этой телеграммы Слащев, однако, не добился положительных результатов. Главнокомандующий составил себе вполне определенное мнение о его деятельности. Как рассказывал мне генерал-квартирмейстер штаба Деникина Махров, бывший после переезда ставки в Крым и ухода Романовского начальником штаба главнокомандующего, Деникин во время своего пребывания в Крыму, несмотря на все старания Слащева, категорически отказался принять его.
– Почему вы этого не хотите? – спросил у Деникина Махров.
– Если он приедет с фронта сюда в Феодосию, – сказал Деникин, – то я должен предать его суду и повесить…

Что касается Шиллинга, то он после получения телеграммы от Слащева отрешил от должности Брянского и передал дело о нем прокурору. 10 марта помощник Брянского Корпачинский предупредил Шиллинга, что в этот день на него готовится покушение. Шиллинг не обратил внимания на это и, как всегда, гулял по улицам Феодосии. Брянский потом пытался, но безуспешно, видеться с Шиллингом. Тогда он написал главноначальствующему рапорт, а потом туманное, полное намеков письмо, смысл коих сводился к тому, что Шиллинг все время, в особенности при поездке в Джанкой, находился на волоске от гибели, что там его хотели если не убить, то «подранить», что, когда Слащев выразил сомнение, уйдет ли добровольно Шиллинг, герцог Лейхтенбергский заявил, что в противном случае 10 марта главноначальствующий будет убит. Он, Брянский, питавший глубокую симпатию к Шиллингу, должен был прибегнуть ко всяким ухищрениям, чтобы спасти его от гибели, и т.д. …».
Вся эта история с интригой против генерала Шиллинга, только подтвердила разрушение вертикали власти и управления войсками при генерале Деникине. При том, что Шиллинг показал всю слабость и неспособность к управлению войсками и руководству администрацией, доверенных ему областей, – как в Одессе, так и в Крыму, –Деникин решительно отказывался сменить его на более способного и деятельного военачальника, на того же Лукомского, или Драгомирова, знакомых с обстановкой в Одессе и Крыму, и связанных с Крымом родственными связями. Стоит ли удивляться, что окончательному развалу организации управления способствовали тупые интриги таких ушлых «советников» из евреев как Брянский и Корпачинсий…
Вся эта крымская эпопея, о которой сам Шиллинг говорил, что он «…ничего абсолютно в ней не понимает», весьма характерна, если сопоставить ее с совещанием в Ясиноватой и вообще с той атмосферой, которую нельзя охарактеризовать иначе, как словом «заговор», царивший в Екатеринодаре незадолго до его падения…».

Деятельность генерала Шиллинга на должности главнокомандующего Новороссийской областью – ярчайший пример слабости, некомпетентности, преступной аморфности военной и гражданской власти, в чем, собственно и обвиняли оппозиционно настроенные офицеры генерала Деникина, допустившего подобную ситуацию. Генерал Шиллинг со своим ближайшим окружением более чем кто-либо способствовал дискредитации военно-административного режима Деникина. Поставленный во главе обширного Новороссийского края, Шиллинг поручил руководство своим административным аппаратом авантюристам-евреям Брянскому и Корпачинскому, которые своей деятельностью способствовали многочисленным финансовым и хозяйственным злоупотреблениям, фактически «повязав» ими своего незадачливого начальника.

При наступлении красных дивизий с северо-востока, петлюровцев с севера, махновцев с северо-запада, генерал Шиллинг, имея в своем распоряжении достаточное количество войск, не смог организовать оборону района, внес дезорганизацию в процесс отхода войск и эвакуации Одессы. В результате, группы войск генерала Бредова и Промтова, обремененные обозами и массами беженцев, были вынуждены с тяжелыми боями отходить к дунайским переправам. Встреченные огнем с румынского берега, войска отошли в район, контролируемый поляками и оказались в специальных лагерях на положении интернированных. Эвакуация войск и населения из Одессы не была подготовлена, что также привело к многочисленным потерям.
 Такие военачальники и горе-администраторы как генерал Николай Шиллинг к декабрю 1919 года в значительной мере дискредитировали генерала Деникина и его ближайшее окружение. Теперь же, оказавшись в Крыму, вместо того, чтобы признать свою несостоятельность и решительно требовать своей отставки у Деникина, Шиллинг, практически лишенный какой-либо реальной власти, продолжал вмешиваться в процесс управления военной и гражданской властью в Крыму, и очень неохотно оставил свой пост…». Г. Раковский. Конец белых. Сб.-М.-Л. 1927, стр. 460-461).

К материалам, изложенным Григорием Раковским в книге «Конец белых», следует оценивать с некоторым пристрастием. Автор не всегда объективен в оценках тех или иных деятелей белого движения.

А в эти дни в Севастополе:
– Севастопольский портовый завод приступил к постройке по заказу начальника артиллерии Севастопольской крепости бронепоезда «Севастополец», который должен быть вооружен двумя 75-мм. пушками и пулеметами «Льюиса»« (ГАГС, ф.Р-253, д.260, л.1).

– Группа Севастопольских подпольщиков численностью до 15 человек напала на охрану Альминского моста. Подпольщики связали караульных и взорвали частично мост, в результате чего на несколько дней прекратилось железнодорожное сообщение с Севастополем (История Севастополя, стр. 118).
– Группа подпольщиков, приговоренных к смертной казни – Павел Макаров, Вульфсон, Гриневич, Воробьев, Абдул Смаил и др. – бежала из севастопольской крепостной гауптвахты, разоружила караул (Макаров. Крутой дорогой. Симферополь, 1940, стр. 15).
В Балаклавско-Ай-Тодорском районе группа из 12 бежавших из севастопольской гауптвахты подпольщиков во главе с Макаровым создала партизанский отряд и наладила тесную связь с севастопольским партийным комитетом (Л. Ремпель. К истории Крымской «зеленой» Повстанческой армии. Сб. Симферополь, 1927. № 1(7), стр. 127).

«После провала уцелели Леонов и предавший организацию Мигачев, после провала открыто работавший как агент контрразведки… Леонов начал налаживать утраченные связи с помощью анархистов братьев Гинсбург… При активном участии анархиста Адольфа начался сбор шрифта для типографии. Шрифт носили из типографии «Вечернее слово» бывшие сотрудники «Нового времени». Поставляла шрифт женщина-наборщик – Лебедева. Явочным местом в этот период была городская больница, где при участии заведующим хозяйственной частью Корженко и его братьев все время получали паспорта для паспортного бюро… План работы ревкома: объединение всех как левых эсеров, так и анархистов, для вооруженного восстания. Совещание военных ячеек происходило на квартире Гитина на Екатерининской, 33. В это время обком направил в Севастополь для работы тов. Серова Илью, который также вошел в ревком… За несколько дней до восстания было назначено собрание военной секции Ревкома на Корабельной стороне, Николаевская улица, 86, в квартире Клепина (С. Леонов. Воспоминания. ГАГС, ф. Р-391, оп.3, д.30, л.13, 13 об, 14, 15 об, 16, 16 об.).

7 марта Севастопольский портовый завод приступил к постройке по заказу начальника морских сил бронепоездов, вооруженных 6-дюймовыми пушками и пулеметами «Максим» в пулеметных коробках (коробах? – Б.Н.) (ГАГС, ф. Р-253, оп.2, д.285, л.1, 11).

В ночь на 19 марта на Корабельной стороне собрались на совещание работники оперативного штаба ревкома и представители подпольной военной организации, чтобы наметить план вооруженного восстания. Во время заседания отряд контрразведки окружил дом. Несмотря на оказанное сопротивление, были арестованы: Н. Шестаков (Крылов), И. Наливайко(Клепов), Губаренко, Купцов. Двоим участникам совещания удалось сбежать. На Корабельной стороне было арестовано еще 28 человек (История Севастополя, изд 1958, стр.118).

20 марта Военно-полевой суд рассмотрел дело о 10 рабочих, арестованных 19 марта. Крылова, Наливайко и Гинзбурга приговорил к смертной казни, двоих – к 10 годам каторги, а 5 человек оправдал. Узнав о «мягком» решении суда, генерал Слащев приказал доставить всех арестованных в его штаб в Джанкой (Вольфсон. Конец авантюры Врангеля, стр. 58).
Приказом командующего Черноморским флотом закрыт Севастопольский порт и мастерские. Рабочие рассчитаны, отпуск продуктов из интендантства прекращен, списки военнообязанных рабочих затребованы в морской штаб. Приказ вызван забастовкой рабочих, потребовавших 100% надбавки, вместо обещанных 50%, и организации закупочного аппарата («Крымская мысль». 1920. 13 марта).
Крымпроф и Исполком Севастопольского Совета профессиональных союзов обратился с просьбой к коменданту крепости Севастополь о распоряжении передать разбор «дела 10-ти» в Военно-Морской суд.

22 марта во всех мастерских портового завода, мастерских Дирекции Маяков и лоций, вагонных мастерских Северной стороны состоялись общие собрания, на которых были приняты решения о принятии самых срочных мер к спасению арестованных от расстрела… (ГАГС, ф. Р-238, оп.1, д.9,л.9-23).

Севастопольский Совет профсоюзов обратился к командующему Черноморским флотом с просьбой «…в целях беспристрастия, назначить над арестованными суд гласный с правом вызова свидетелей…» (ГАГС, ф.Р-238, оп.1, д.9, л.3, 3об.).

Генерал Слащев был поставлен в условия, когда ни о каком милосердии не могло и быть речи – заговорщики готовили вооруженное восстание, были схвачены с оружием в руках и оказали вооруженное сопротивление. Факт подготовки вооруженного восстания подтверждается из различных источников… В этих условиях, помилование арестованных террористов, стало бы свидетельством слабости и аморфности власти.

 – 23 марта Севастопольский Военно-революционный комитет обратился к рабочим, солдатам, матросам и офицерам с воззванием о подготовке к вооруженному восстанию (Борьба за Советскую власть в Крыму, т.2, стр. 239).
В ответ на открытый призыв к восстанию:

 «…Арестовано 14 главарей и им предъявлено обвинение в заговоре против «государственной» власти, улики все были налицо: «главари» захвачены при помощи провокатора в указанный момент с поличным. После указанного ареста все судьи и лицо, которое должно было утвердить приговор, командир крепости Севастополь генерал-лейтенант Турбинов получили сообщения о «…смертном приговоре…» . Военные власти стояли перед серьезным выбором. Из воспоминаний Слащева, в случае освобождения арестованных боевиков, под угрозой развал всей контрразведывательной сети, потеря тайной агентуры. Неизбежной становилась угроза вооруженного выступления революционеров… На фронте в условиях постоянного давления Красных частей, мне надо было мне либо расписаться в несостоятельности и предать своих подчиненных, либо по вызову явиться в Севастополь.
Я прибыл туда (я прибыл по буквально слезному молению генерал-лейтенанта Турбинова и по «воззванию» сенатора Глинки) и приказал погрузить обвиняемых в поезд, чтобы судить на фронте. Контрразведка советовала мне сделать это тайно, но я на это ответил, что мое правило: сведения о смертных приговорах, утвержденных мною, распространять для общего сведения, и что на смертную казнь я смотрю как на устрашение живых, чтобы не мешали работе. Ни одного тайного приговора к смертной казни никогда я своей подписью не утверждал. Так было сделано и в этом случае.
Следует отметить, что ни одна рабочая организация, как это делалось раньше, не обратилась с заступничеством за приговоренных» (Слащев, Крым в 1920, стр. 72).

24 марта по приказу генерала Слащева были расстреляны Н. Шестаков, К. Андреев, Ф. Петров, Н. Фокин, И. Клепов (Наливайко), И. Губаренко, М. Гинзбург, Я. Гитин, Н. Федан (Федаш), и П. Кибург (Вольфсон. Стр. 58).

– По обвинению в подготовке восстания были расстреляны матрос А. Андреев, канонир 6-й батареи С. Бадеев, и капитан сводно-драгунского полка В. Толмачев (История Севастополя, стр. 130).
Рабочие портового завода объявили трехдневную забастовку «траура». К забастовке примкнули союз городских служащих, союз шоферов, союз печатников и другие (Юг. 1920. 27 марта).

«…Невольная сопричастность генерала Лукомского к безответственной деятельности в Крыму генерала Шиллинга, вызвала раздражение генерала Деникина и настороженное отношение к Александру Сергеевичу генерала Врангеля. Так или иначе, но 22 марта на совещание в Севастополе, где должна была произойти смена главнокомандующего, Лукомский не был приглашен» (Г. Раковский. Конец белых. Сб.-М.-Л. 1927, стр. 460-461).

Встреча генерала Деникина на миноносце, посланном за ним в Феодосию для перехода в Севастополь и участия в совещании Высшего совета

– 22 апреля генерал Деникин созвал совещание Высшего совета для обсуждения кандидатур и утверждения нового главнокомандующего. На совещании присутствовал начальник английской дипломатической миссии на юге России и представители других миссий. Совет принял решение о назначении главнокомандующим генерала Врангеля (Надинский. Очерк по истории Крыма, ч. 2, стр. 224).

Для уточнения отдельных деталей вернемся к воспоминаниям Григория Раковского:

«…20 марта в Севастополь съехались почти все из участников военного совещания, которое состоялось во дворце командующего флотом на Чесменской улице. Настроение участников совещания было нервное, приподнятое. Дворец охранялся усиленными офицерскими караулами с пулеметами у входа в здание.

Вечером во дворец собрались, можно сказать, те, кто играл главную роль в Гражданской войне. Почти каждого из участников совещания знал весь юг России. Здесь были в своем эффектном обмундировании представители Добровольческого корпуса с Кутеповым и Витковским во главе. Явился защитник Крыма от большевиков генерал Слащев. Здесь был генерал Покровский, один из главных участников «Ледяного похода» и дальнейшей борьбы с большевиками. Особняком держались донцы во главе с Сидориным и Кильчевским. Были и представители Кубанского войска, в том числе генерал Улагай…

Совещание открылось речью генерала Драгомирова, который охарактеризовал в черных тонах общую обстановку и закончил свою речь предложением выбрать нового главнокомандующего.

Горячо запротестовал против этого генерал Сидорин, который заявил, что донцы принципиально высказываются против проведения в жизнь пагубного во всех отношениях выборного начала в армии… Против выборов высказался и генерал Слащев, который после своего выступления немедленно выехал на фронт.

Несмотря на неоднократные настояния Драгомирова, участники совещания единогласно высказались против выборного начала и некоторые из них, в порядке частных разговоров, заявили председателю, что у главнокомандующего есть иные выходы из создавшегося положения, например, назначения себе преемника.

22 марта на английском дредноуте «Император Индии» из Константинополя прибыл генерал Врангель, которому незадолго до этого Деникин через английскую военную миссию предложил выехать за границу ввиду того, что вся открытая и закулисная оппозиция сосредоточилась вокруг Врангеля и эта группа, как и раньше, так и в особенности теперь вела энергичную работу против ставки.

Врангель прибыл в Севастополь с сенсационным ультиматумом, в котором великобританское правительство предлагало Деникину свое посредничество с целью прекращения междоусобной войны, предупреждая, что в случае несогласия на это главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России оно лишит его всякой помощи и слагает с себя в этом случае всякую ответственность за последствия.

– В момент получения ультиматума, – рассказывал мне Врангель, – я жил как частный человек в Константинополе и, желая принести посильную помощь родине, должен был ехать в Сербию с тем, чтобы заняться там устройством беженцев. В день моего отъезда я получил от начальника английской военной миссии генерала Хольмана телеграмму, которую мне передал верховный политический комиссар в Константинополе адмирал де-Робек. Хольман передал мне просьбу Деникина прибыть на военное совещание в Севастополь, где должна была произойти смена главнокомандующего. Одновременно с этим мне был передан ультиматум англичан. Учитывая всю обстановку, я видел, что предо мною встала задача: взять ли в свои руки дело, которое казалось безнадежно проигранным и, борясь все время против большевиков, принять на себя позор соглашательства, потому что положение казалось безвыходным. Мои друзья отговаривали меня, указывая на то, что Деникин привел армию к поражению и что я должен испить чашу, налитую чужими руками… Но я заявил им, что с армией я делил славу побед, а потому не могу отказаться испить с нею горькую чашу испытаний, и выехал в Севастополь. Участники совета отказались от выборов, не желая создавать опасного прецедента и оказывать давление на волю главнокомандующего. Однако, моя кандидатура не встречала возражений.

Я спросил Врангеля:
– Какую роль в вашем назначении сыграли представители Англии?
Главнокомандующий ответил:
– Больше ничего не могу вам сказать. То, что мне известно, я сообщил вам.
Во время дневного совещания 22 марта Врангель, вопрос о назначении которого на должность главнокомандующего казался предрешенным, откровенно заявил членам военного совета, что он не видит выхода из создавшегося положения и что, совершенно исключая возможность непосредственных переговоров с большевиками, нужно возложить на авторов ультиматума всю нравственную ответственность за последствия предпринятого шага.

– Долг чести требует, – говорит Врангель, – чтобы те, кто лишает нас помощи, приняли меры к охране неприкосновенности всех чинов армии и всех жителей занятых большевистскими силами местностей, и всех беженцев, которые пожелали бы вернуться на родину, наконец, всех тех, кто боролся с нами за общее дело и ныне томится в тюрьмах Советской России.
После этого выступления Врангеля члены военного совета пришли к заключению, что именно такой, а не иной ответ нужно дать великобританскому правительству. Кроме того, на этом же совещании определенно выяснилось, что лицом, которое может выполнить тяжелую и неблагодарную задачу по ликвидации остатков Вооруженных Сил на Юге России, является именно генерал Врангель. Его кандидатура на пост главнокомандующего не встречала возражений, о чем председатель совещания и сообщил в Феодосию генералу Деникину...

А Деникин после назначения преемника немедленно выехал из Феодосии в Англию, в Лондон. В Константинополе, в здании русского посольства, Деникин, прибывший туда вместе с Романовским, лишился своего главного помощника, с которым его связывали узы теснейшей дружбы. Романовский был убит русским офицером, сумевшим скрыться после совершения террористического акта.

С именем генерала Романовского, как начальника штаба Деникина, ассоциировались многие просчеты режима и прежде всего – Новороссийская трагедия Русской армии…


«Врангелевщина»

Гражданская война прокатилась своим огненно-кровавым валом по всей территории бывшей Российской империи. Даже там, где не было открытого военного противостояния, полыхали мятежи, восстания, лилась кровь жертв террора… Из всех событий Гражданской войны нам, крымчанам, ближе то, что творилось на родной, крымской земле… По обстоятельствам военного времени и в результате диких вспышек террора декабря 17-го, февраля 18-го годов, многие крымчане оказались далеко за пределами своей родины, тем не менее, жители Крыма составляли заметную долю в армии и администрации генерала Врангеля. В большинстве своем это были добровольцы, но не следует сбрасывать со счетов и неоднократно проводившиеся мобилизации всех категорий резерва…

В этот последний период Гражданской войны, где одна сторона (белые) отчаянно дрались за свое существование, а в рядах другой было преимущественно все, но господствовало то мутное, что всплыло на поверхность в период разложения старой армии, озлобление достигало крайних пределов и о соблюдении гуманитарных законов войны даже думать не приходилось.

Под натиском во много раз превосходящего врага, отчаянно отбиваясь, Белые начали отходить к Ростову, и когда создалось безнадежное положение генерал Деникин дозрел до того, чтобы передать командование Добровольческой армией Врангелю, но природная, крестьянская упертость не позволяла самому это сделать. К февралю-марту 1920 года после кубанской катастрофы белой армии единственной свободной от большевиков территорией оказался Крым. Но и туда Красные пытались прорваться через Перекоп, защищаемый слабыми силами генерала Слащева.

Следует признать, что генерал Врангель, меньше Деникина, отягощенный различными комплексами, обратил на себя внимание союзных правительств – особенно французского, которое эпизодически оказывало некоторую политическую поддержку Белому движению.

В конце марта Врангель был вызван на заседание Военного совета в Крым… Уже с первого дня заседания ему стало ясно, что выбор очередного вождя остановился на нем, но он колебался, принимать ли на себя тяжелое бремя ответственности в столь сложной обстановке или нет. На следующий день генерал Врангель был избран Главнокомандующим и Правителем. Подписывая акт выбора, генерал сказал следующее: «Я делил с армией славу побед и не могу отказаться испить с ней чашу унижения!...».
Как уже отмечалось, в Севастополь барон Врангель прибыл на английском линкоре «Император Индии», что уже не с лучшей стороны характеризовало Петра Николаевича с его претензией на образ русского патриота. Городской голова Севастополя посетил генерала, который в беседе заявил, что «…от земства и городов он требует деятельной работы в области продовольствия и санитарии» и что «…для других лозунгов теперь не время».

5 апреля в Севастополе на Нахимовской площади состоялся парад войск в честь прибывшего генерала Врангеля. Парадом командовал генерал Слащев. В своей речи Врангель сказал: «Двадцать дней тому назад я был вынужден оставить родную землю, но сердцем я был всегда с вами. Ныне бестрепетно и без колебаний я становлюсь во главе вооруженных сил Юга России и обещаю с честью вывести армию из тяжелого положения». Вечером Врангеля посетила делегация духовенства, благословившая генерала «…на его ответственном посту» («Таврический голос», 1920год, 7 апреля).

7 апреля в Севастополе арестованы несколько видных генералов, которые обвиняются в злоупотреблениях по службе. Арестованы также начальник севастопольской ж.д. станции и командир государственной стражи.

Врангель объявил состав своего правительства. Во главе его стал бывший царский министр А.В. Кривошеин, пост министра иностранных дел занимал П.Б. Струве, пост министра финансов – профессор М.В. Бернадский.

Несложно представить себе уровень и потенциальные возможности правительства, основные министерские посты заняли эти уважаемые в России чиновники-реформаторы. Единственно, что настораживает в выборе Врангелем своим ближайших помощников в управлении гражданской администрацией, так это слишком очевидные масонские контакты назначенных министров. Но даже это обстоятельство не останавливало Врангеля, присвоившего себе права военного диктатора.

11 апреля был опубликован приказ с программой действий барона Врангеля и его правительства. В приказе говорилось, что он как главнокомандующий вооруженными силами юга России, «обнимает» всю полноту военной и гражданской власти без ограничений.

16 апреля был издан приказ, запрещающий ввиду обострения продовольственного вопроса, вывоз из Крыма хлебных злаков, рыбных продуктов и всякого рода жиров. Во всех населенных пунктах (кроме деревень) введен отпуск хлеба по карточкам и нормам, не превышающим 1 фунта хлеба в день на человека. Вывоз хлеба из Крыма допускался только по разрешению начальника Управления снабжения.

Приняв на себя тяжелый крест, генерал Врангель, со свойственной ему энергией, принялся за дело. Он немедленно принял меры к усилению обороны Перекопа, предпринял меры к восстановлению законности и порядка в Крыму, свел на нет подрывную работу большевистских агентов, приступил к земельной реформе и начал переговоры с французским правительством о признании Вооруженных Сил Юга России, как единственной законной власти в России. Как уже говорилось, его надежными и верными сотрудниками по части гражданского управления стали знаменитый П.Б. Струве, А.В. Кривошеин, кн. Г.Н. Трубецкой и другие.

Между тем, не питая никаких иллюзий на длительное удержание Крыма, 17 апреля секретным отношением начальника Штаба Главнокомандующего ВСЮР № 002430 на имя командующего флотом Главнокомандующий приказал, соблюдая полную секретность в кратчайший срок подготовить соответствующий тоннаж для перевозки в случае необходимости около 100 000 человек в Константинополь. Для этого предполагалось распределить нужный тоннаж по предполагаемым портам посадки с таким расчетом, чтобы было можно начать посадку на суда через 4-5 дней после начала отхода с перешейков. При этом давались пункты посадки и численность распределения войск по портам (Кодесников. Краткий очерк белой борьбы под Андреевским флагом. СПб: Облик, 1992. стр. 17).

20 апреля Морской контрразведкой арестован и доставлен в городскую тюрьму 21 человек по делу подпольного подрывного центра на Северной стороне (ГАГС, ф. Р-252, оп.1, д.324, л.2).

21 апреля генерал Врангель заключил договор с банкирским домом «Борис Жданов» о продаже на слом за границу старых русских военных кораблей и другого имущества Черноморского флота. Договором было отмечено, что «…емкость имущественного приобретения не ограничивается никакими рамками» (В. Вольфсон. Конец авантюры барона Врангеля, стр. 24).

Речь в договоре шла о тех русских военных кораблях и судах, на которых предполагалось эвакуировать из портов Крыма части армии и гражданского населения, не желавшего оставаться в Крыму в случае его занятия Красной армией. Корабли и суда становились той официальной «взяткой» французскому правительству, с перспективой разрешения на размещение и временное обеспечение русских беженцев из Крыма.

23 апреля Врангель получил через начальника французской военной миссии генерала Манжена сообщение о том, что французское правительство будет согласовывать свои действия с правительством Великобритании, чтобы поддержать его, предоставляя ему всю необходимую материальную поддержку, пока оно не получит от Советов условия перемирия, обеспечивающие его армии «…соответствующее положение».
Наивные союзники допускали, что Советское руководство смирится с образованием в Крыму под эгидой Франции и Англии Русского государственного анклава, подобного китайскому Гонконгу.

В течение апреля по приказу генерала Врангеля рабочим в Севастополе должны были выдавать продовольствие из интендантских складов. Однако местная администрация решила не выдавать этих крох, но сообщило в докладе барону о выполнении его распоряжения. Узнав от рабочей делегации, что рабочие ничего не получили, Врангель уволил отдельных чиновников интендантства (Бунегин. Стр. 298).

2 мая рабочие Севастопольского порта предъявили требования администрации об увеличении зарплаты на 116%.

3 мая ввиду отказа администрации удовлетворить требования рабочих об увеличении зарплаты забастовали рабочие военного порта, судоремонтного завода, всех мастерских и плавучей мастерской «Кронштадт».

4 мая Главнокомандующий ВСЮР в связи с тем, что «…в тылу армии возникли шайки бандитов и дезертиров, терроризирующие местное население и создающие опору малонадежной части населения… издал приказ № 3015 о борьбе с бандитизмом, возложив руководство в районе Севастополя и Балаклавы на командующего Черноморским флотом».

5 мая на пустовавшей даче писателя В.В. Вересаева состоялась 7-я областная подпольная конференция РКП(б). В ее работе участвовали 15 делегатов от городов Симферополя, Севастополя, Ялты, Евпатории, Феодосии, Алушты. Конференция обсудила отчетный доклад обкома партии, вопросы о работе профсоюзов, в деревне, задачи военной работы. Доклад о работе Севастопольской большевистской организации сделал делегат Серов (Зильбершмидт). Он сказал, что матросы военного корабля «Кагул» согласны по указу ревкома повернуть орудия на город. Для справки: «Кагул» – это все тот же печальной памяти «Очаков», который в октябре 1905 году уже рискнул «повернуть орудия на город…

…Суда, стоящие на рейде, не опасны, так как в момент восстания затопят баржу у входа из бухты, а обстреливать город с рейда невозможно. На броненосце «Воля» можно ночью снять замки с орудий, а второй броненосец наш. При организации восстания бронепоезд пошлем на помощь Симферополю, Феодосии. Ревком провел обложение буржуазии, поддерживает связь с арестованными товарищами, находящимися в тюрьме. Организована подрывная группа, которая провела несколько удачных операций (подрыв артиллерийских складов и т.п.). В профсоюзах большевики одержали победу: из семи членов Севпрофа четыре большевика. Есть партийные группы в деревнях (Борьба большевиков за упрочение Советской власти в Крыму, стр. 108).

Остается только поражаться историческим аналогиям. За пятнадцать лет до описываемых событий взбаламученные и задуренные революционной пропагандой матросы «Очакова», впоследствии переименованного в «Кагул», уже угрожали Севастополю орудиями крейсера… И то, что один из старейших масонов России – Вересаев-Смидович «любезно» предоставил свою дачу для проведения партийной конференции большевикам, все это наводит на печальные размышления.

В Севастополе партийную организацию возглавлял совершенно чуждый городу и флоту человек, убеждавший членов конференции в том, не составит проблем снять замки с линкоровских орудий на «Воле», что английские линкоры, стоящие на внешнем рейде не смогут при необходимости обстрелять город (он даже не слыхал об обстреле Севастополя с внешнего рейда линейным крейсером «Гебен». – Б.Н.), что он готов послать бронепоезда в Симферополь и Феодосию…

При обсуждении очередного вопроса о выборах членов обкома партии дом, где происходил съезд, был окружен контрразведчиками и началась перестрелка. Делегаты конференции успели скрыться, кроме Зильбершмидта, который был убит.

Обратите внимание, Зильбершмидт как о величайшей заслуге докладывал о том, что «…ревком провел обложение буржуазии». Признание это по своей сути уникально. Наглеж еврейских «революционеров» переходил все мыслимые нормы: в городе-крепости, находящимся на военном положении проводить «обложение буржуазии»! Евреи большевики – угрозой мифического погрома и физической расправы вымогают деньги у своих же единоверцев еврейских буржуа… Это ведь не период большевистского произвола и красного террора с непременными контрибуциями – это время сравнительно спокойной обстановки в Крыму и Севастополе, когда буржуазии, казалось бы, ничто не угрожало… Вот вам пример традиционного «братского» рэкета: мы вас защищаем, а вы платите…

14 мая по обвинению в работе подпольной большевистской организации арестованы Л. Вульф, Р. Друтман…

По подозрению в принадлежности к тайной организации, распространяющей в Севастополе преступные печатные воззвания, арестованы и доставлены в тюрьму Л. М. Тыкачинский, Г.Д. Левитас и А.Г. Левитас (ГАГС, ф. Р-252, оп.1, д. 98, л.1).

И, тем не менее, начальник севастопольского портового завода издает приказ (вследствие соглашения с профсоюзом), по которому увеличивается тарифная плата рабочим и служащим и оплачиваются 6 дней забастовки по новым тарифным ставкам (ГАГС, ф.Р-253, оп.2, д.12, л.97).
Трезво оценивая возросшую активность боевиков-подпольщиков, 18 мая военно-полевой суд при коменданте Главной квартиры приговорил членов севастопольской боевой подрывной дружины П. Синчука, Ф. Кряжева, Р. Торговицкого, К. Локоту и И. Рябова к смертной казни, С. Заикина и Н. Фирсова к пожизненной каторге…

Обратите внимание, евреи (как их любовно назвал доктор Герцль, «революционный пролетариат, унтер-офицеры революции»), как правило, отделываются превентивными арестами, под «расстрельные» же статьи попадают наивные русские и украинские рабочие…

«…Город Севастополь был перегружен до последних пределов… Улицы переполнены фланирующей публикой. Преобладают спекулянты, аферисты и… военные, в особенности гвардейцы… На лицах оживление. Все чего-то ищут, о чем-то спрашивают. С внешней стороны все как будто бы спокойно. Но когда присмотришься к ним поближе, прислушаешься к разговорам, то сразу же обнаружишь полную неуверенность в успехе борьбы, неуверенность в завтрашнем дне. Каждый, казалось бы, думал, как бы побыстрее удрать за границу, как бы достать заграничный паспорт, валюту. Это было лейтмотивом всех разговоров и бесед.

На улицах Севастополя можно было встретить много известных генералов, бывших вождей, героев, прославленных, отмеченных. Они производили теперь впечатление самых заурядных обывателей…

При самом близком знакомстве с ними получалось грустное впечатление. Во всем проглядывала полная бездеятельность, всюду наблюдалось полное отсутствие веры в свое дело. Невольно приходилось задумываться и сравнивать с недавним прошлым, хотя бы даже с учреждениями Особого совещания, донского и терского правительств. Там была известная стройность, последовательность. Работа велась по известному плану, хорошему или дурному – другой вопрос. Здесь в Крыму, этого не чувствовалось. Полная разрозненность, неопределенность, беспринципность, бессистемность сквозили на каждом шагу. Создавалось впечатление ужасающего бюрократизма, канцелярщины, чисто механической работы как бы вне времени и пространства. Нерв общественной и политической жизни в Крыму – печать – был парализован» (Г. Раковский. Конец белых. Сб.-М.-Л. 1927. стр. 460-461).

Правительство судорожно пытается провести земельную реформу. В опубликованном земельном законе предусматривался выкуп помещичьих земель за очень высокую цену. Имения размером до 600 десятин земли не подлежали выкупу. Газета «Великая Россия» писала о сущности закона, что он «…не направлен к поголовному уничтожению класса землевладельцев. Земля не предоставляется на разграбление деревенской толпе, а выкупается за плату хорошему хозяину. Принцип частной собственности должен быть укреплен, а не расшатан». Не исключено, что появись этот закон весной 1919 года, в преддверии наступления Деникина, зажиточное крестьянство поддержало бы белых, а не лживую на обещания Советскую власть.

По сообщению газеты «Последние новости» министр иностранных дел в правительстве Врангеля П.Б. Струве решил энергично проводить политику тесного сотрудничества Добровольческой армии со всеми государственными образованиями на территории России, ставящими своей целью борьбу с Советской властью. На днях в Севастополь прибыла украинская делегация с полномочиями от Петлюры. Переговоры еще не закончены, но уже наметилась возможность соглашения. Одновременно с этим Струве начал переговоры с Польшей.

Грамотно была продумана система объединения всех антибольшевистских сил с целью расширения фронта борьбы против Советской власти.

В приказе № 3130 говорилось: В Случае перехода нашего в наступление мы на пути к достижению заветной цели – уничтожения коммунизма можем войти в соприкосновение с повстанческими частями Махно, украинскими войсками и другими противокоммунистическими группами.

В борьбе с главным врагом святой Руси – коммунистами нам по пути с указанными выше противобольшевистскими группами сообразовывать свои действия с действиями этих групп, имея в виду нашу основную задачу – свергнуть коммунизм и всемерно облегчить и помочь русскому народу воссоздать свое великое Отечество».

Отряд Павла Макарова в районе Ай-Тодор Севастопольского района в течение мая достиг 80 человек.

При упоминании в прессе о Павле Макарове, следует учесть, что образ этого сложного по характеру и противоречивого по своим политическим и моральным установкам человека, был идеализирован, романтизирован и взят сценаристами за основу героя фильма «Адъютанта его превосходительства».
…Морская контрразведка арестовала подпольный горком РКП(б) и членов группы Голубева В.И. (Храмцов П.С.) (ГАГС, ф. Р-252, оп.1, д.51, л.2).

3 июня генерал Врангель произвел смотр своим войскам в Севастополе в присутствии представителей военных миссий – американского контр-адмирала Мак-Колли, английского генерала Перси и французского генерала Манжена.

Действия англичан и особенно американцев оставались непредсказуемыми, а чаще, провокационными. Так, контр-адмирал Хорп передал Врангелю предостережение правительства Великобритании, что в случае, если Врангель начнет наступление, весь план переговоров с советским правительством провалится.

6 июня в Севастополе состоялось первое заседание Совета при Главнокомандующем Русской Армии под председательством нового главы правительства А. Кривошеина.

Руководители подпольщиков, следуя указаниям из Киева и Москвы, «отрабатывая» очередную партию полученной золотой валюты, активизировали действия боевых групп.

4 июня был организован взрыв, в результате которого уничтожено 15 вагонов ружейных патронов (Вольфсон указал 150! – Б.Н), около 200 тысяч снарядов, химическая лаборатория и другие военные объекты в районе Килен-балки (Вольфсон. Конец авантюры Врангеля. Стр.158).

Военной администрации пришлось в очередной раз принять соответствующие меры против подпольщиков. Приказом Главнокомандующего Русской армией Сенатор, генерал-майор Климович назначен начальником Особого отдела при штабе Главнокомандующего. И уже 8 июня морской контрразведкой арестована группа подпольщиков, работающая под руководством Григория Самуиловича Мишко (ГАГС. Ф. Р-252, оп.1, д. 49, л.1, д.143, л.1, д. 212, л. 1, д. 355, л.1).

16 июня на полотне железной дороги против деревни Аджикой Каралезской волости чинами государственной стражи обнаружены два провода, соединенные с двумя баллонами с пироксилином, зарытыми в песок под рельсами (ГААРК, ф.26, оп.23, д. 1185, л. 236 об.).

У станции Бельбек на 908 версте обнаружены четыре пироксилиновые бомбы, весом по 30 фунтов каждая, подложенные под рельсы, с целью произвести взрыв поезда. Злоумышленники не обнаружены (ГААРК, ф. Р-483, оп. 4, д. 1346, л. 64 об.).

19 июня близ деревни Казанлы отряд ротмистра Яценко при поддержке конных стражников разбил банду. Отняты пулемет, винтовки, седла и лошади. 4 бандита ранены (ГААРК, ф. 27, оп. 23, д. 1185, л. 196 об, 236 об.). Речь идет о боевом столкновении с отрядом Павла Макарова.

Невольно поражает мягкость наказания подпольщиков и явных террористов, захваченных с поличным. Так 21 июня из тюрьмы отправлена в маршевый батальон, уходящий на фронт, часть подпольщиков, арестованных по делу «подрывной боевой дружины» – Стригин, Нижура Я.В., Степанов В.И., Рябоконь А.Д., Данилов М.И. и Бандурка С.Ф. (ГАГС, ф.Р-252, оп. 1, д. 292, л. 1).

23 июня с требованием увеличить зарплату и улучшить продовольственное снабжение забастовали рабочие Морского завода. Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Саблин издал приказ о закрытии завода и снятия с учета рабочих призывных годов. Мобилизационная часть порта передала местному воинскому начальнику списки рабочих, подлежащих призыву. В этот же день морская контрразведка произвела профилактические аресты рабочих (РГА ВМФ, ф. Р-72, оп.1, д.10, л. 73. об, 74).

В руководстве подпольным движение у большевиков, похоже, были свои проблемы. Среди партийных руководителей городского и областного звена часто попадались «фигуранты» весьма «мутного» происхождения. Так, 7 июня крымский обком РКП(б) разослал партийным организациям письмо, в котором указывал на необходимость перестройки всей подпольной работы, усиление партизанской борьбы и сообщал о предательстве члена подпольного обкома РКП(б) Акима Ахтырского» (Чирва. Крым революционный, стр. 144).
Не пройдет и двух месяцев, как 22 августа по дороге из Симферополя в Севастополь, вблизи деревни Мангуш Симферопольского уезда состоялось задержание чинами Наблюдательного пункта возвращающегося с конференции представителей коммунистических организаций Крыма, первоначально назвавшегося Мордисом Фальковичем Укодовым, а затем Мордухом Давидовичем Акодисом (партийная кличка «Маркус»). По материалам дознания и агентурным данным он являлся председателем и организатором городского коммунистического комитета в Севастополе. По данным Акодисом показаниям, в Симферополе в ночь на 23 августа был произведен обыск у члена Областкома «Яши», оказавшегося в действительности Наумом Абрамовичем Глагманом…» (РГВА, ф.40628, оп.1, д.1, л.3-4).

Судя по всему, в Киеве и в Москве, в Особом отделе Южного фронта были не в восторге от деятельности подпольного горкома и боевых групп подпольщиков. В Харькове по согласовании с ЦК КП(б) создан Крымский подотдел Закордота ЦК КП(б)У, на который возложено руководство партийной работой в занятом врангелевцами Крыму (Хроника революционных событий в Крыму, стр. 180).

В конце июля в Крым по поручению ЦК РКП(б) прибыла Клара Даниленко. Она побывала в Севастополе, в Симферополе встретилась с секретарем подпольного комитета партии Софьей Серовой (ее муж – член подпольного севастопольского горкома Иосиф Серов – Зильбершмидт был убит 5 мая в перестрелке на даче Вересаева при разгоне контрразведчиками 7-й партийной областной конференции. – Б.Н.) и через нее установила связь с партизанами. Даниленко благополучно прошла через линию фронта и доставила в Москву подробные сведения о положении в Крыму (Чиров. Крым революционный. Стр. 145).
Крымский ВРК издал приказ о проведении мобилизации(?) в партизанские отряды и красные полки для борьбы с Врангелем (Революция в Крыму. № 1(7), стр. 146). Любопытная информация о деятельности крымских коммунистов, даже в Белоруссии во время борьбы с фашистскими оккупантами, контролируя целые районы, подпольные обкомы на такие меры не решались…
5 июля заведующий Крымским отделом Закордота ЦК КП(б)У докладывал в ЦК КП(б)У, что «…в начале марта, накануне подготовляющегося восстания был арестован в Севастополе оперативный штаб, после этого насчитывался ряд провалов, арестов и казней наиболее активных работников и в результате – почти полный разгром крымского подполья. Таким образом, мы стоим в настоящий момент перед задачей почти заново организовать в Крыму подполье, к тому же, при значительно менее благоприятных условиях, чем раньше, ибо июньское наступление белых, несомненно, в известной степени приостановило у них процесс разложения…». (Гражданская война на Украине. т. 3, стр. 247-248).

Военная администрация Врангеля была вынуждена решительно бороться с подрывной деятельностью большевистского подполья. 8 июля военно–полевой суд при коменданте Главной квартиры рассмотрел в закрытом совещании дело о севастопольских подпольщиках и приговорил: Е.И. Айзенштейна, А.И. Румянцева, П.А. Мезина, Д.Я. Юртаева, Х. З. Левченко к смертной казни через расстрел; Н.Г. Никитина, В.В. Анфалова, М.А. Улитина-Вилонова, Ф.М. Гударя, М.Н. Никитину, А. Леошкевич к разным срокам каторги и тюремному заключения (ГАГС, ф.Р-252, оп.1, д. 348, л. 5).

18 июля на транспорте «Дон», прибывшим из Константинополя с грузом снарядов и стоящем в Северной бухте у Угольной пристани, около 6 утра в трюме № 4 (в подшкиперном помещении) произошло несколько взрывов и начался пожар, вскоре потушенный. Взорвалось несколько снарядов, брошенных в трюм через отверстие вентилятора. Произведенным следствием виновные найдены не были (РГА ВМФ, ф.Р-2092, оп.1, д.49, л.1-3).

5 августа военно-полевой суд вынес приговор по делу подпольщиков, обвинявшихся в подготовке вооруженного восстания. Г. Мишко, Е. Свентицкий, Г. Старосельский были приговорены к расстрелу, семеро – к разным срокам тюремного заключения.

Обстановка в Крыму была очень сложная. Горные районы были наводнены бандами красно-зеленых партизан, в основном состоявших из дезертиров. По сути это были обычные бандформирования. Сводки и газетные сообщения постоянно сообщали об их «деятельности». К примеру, «…4-6 вооруженных неизвестных злоумышленников напали на проезжающих в почтовом экипаже по 24-й версте от Севастополя по шоссе на Бахчисарай. В перестрелке между пассажирами и нападавшими убит помощник начальника работ по укреплению Крыма, военный инженер – полковник Ильяшев, ранены 2 других пассажира и ямщик. Один из нападавших убит, другой ранен» (ГААРК, ф.Р-2235, оп.1, д.352, л.12 об.).

«…На перегоне тракта Севастополь-Ялта между станцией Чаталкой и Сухой речкой, вблизи имения генерала Торопова (Торопова дача-Б.Н.)подверглась нападению одноконная почта, следовавшая из Севастополя в Ялту. Неожиданно из леса на шоссе вышло около 12 человек, вооруженных винтовками и револьверами, приказали свернуть с шоссе на лесную дорогу. Окончив ограбление, бандиты скрылись в лесу (ГААРК, ф.Р-463, д.1344, л. 25 и 25 об.).

На шоссе вблизи Байдар вооруженными бандитами ограблены пассажиры 4 подвод на сумму более 4,5 млн. рублей. Злоумышленники не обнаружены (ГААРК, ф. Р-483, оп. 4, д. 1344, л. 21 об.).

Среди белого воинства тоже хватало проблем. Так, 17 мая Морская контрразведка арестовала матросов подводной лодки «Утка» Грудичева Ф.К, Григорьева С.Г., Олейникова Н.Н., проводивших в команде большевистскую пропаганду и имевших целью захватить в походе лодку и увести ее в Одессу, занятую Красной армией (ГАГС, ф. Р-252, оп.1, д.123, л.2,5).

Матросы тральщика «Чурубаш», стоявшего в Севастополе, А. Яценко и Г. Гулиев решили по выходу в открытое море с помощью команды связать офицеров и сдать тральщик советским властям. Выданные провокатором матросы были арестованы (Вольфсон. Конец авантюры Врангеля. Стр. 80).
25 июля группа морских офицеров явилась в расположение лейб-казачьего полка и призвала казаков арестовать Врангеля, начальника штаба и других лиц и поставить во главе армии Великого Князя Николая Николаевича Романова.

Великий Князь Романов Николай Николаевич

По приказу Врангеля были арестованы 14 офицеров, один расстрелян при аресте (Вольфсон. Конец авантюры Врангеля, стр. 16). Речь идет об опереточном «заговоре» капитана 2 ранга князя Романовского-герцога Лехтенштейнского, внебрачного сына Великого князя Николая Николаевича-старшего. Все участники «заговора» по приказанию Врангеля в принудительном порядке были высланы за границу.

В морском суде разбиралось дело бывшего начальника контрразведывательного отделения штаба севастопольской крепости Руцинского. Суд признал его виновным в присвоении офицерского звания, чина полковника и в фактах вымогательства. Приговорил его к лишению прав состояния и каторжным работам на 4 года (Крымская мысль. 1920. 21 августа).

21 июля в Москве на заседании оргбюро ЦК РКП(б) слушался вопрос о деятельности крымских подпольных организаций. Как следствие – в Харькове на заседании коллегии Закордота по докладу о работе в Крыму принято решение о назначении командующим повстанческими силами Крыма А. Мокроусова и о сосредоточении высшего руководства революционной работой (партизанской и повстанческой) в Крыму в руках тройки в составе Н. Бабаханяна, А. Мокроусова и А. Федоровой (Чирва. Крым революционный. Стр. 145). По сути дела, Мокроусова направили в Крым, чтобы он взял под свой контроль красно-зеленые и бело-зеленые бандформирования, насколько ему это удалось можно прочитать в его воспоминаниях.

«…Группа бывших красногвардейцев-севастопольцев в составе 11 человек во главе с А.В. Мокроусовым высадилась с катера вблизи деревни Капсихор (А. Мокроусов. В горах Крыма. Симферополь, 1940. стр. 31-34). Можно легко представить себе состав группы «красногвардейцев-севастопольцев», подобранных бывшим матросом – анархистом Мокроусовым из своих соратников- ветеранов разбоя декабря 1917-го –  февраля 1918 гг.

12 августа произошло знаменательное событие: французское правительство, удостоверившись в разрушительной силе большевистских идей, и убедившись в том, что армия Врангеля является основной ударной силой против большевизма, приняло решение о признании военной администрации барона Врангеля «…фактическим правительством на юге России». В ответной телеграмме на имя французского премьер-министра Мильерана генерал Врангель писал, что «…горячо благодарит за ценное содействие, оказанное русскому национальному делу».

По ходу дальнейших событий мы с вами сможем убедиться, что если бы правительства Англии и особенно США последовали вслед за Францией, то Советская Россия не решилась на разгром армии Врангеля, без риска войны против этих государств.

Между тем, с мая 1920 года Англия прекратила доставку обмундирования, убедившись, что многое из присылаемого попадает в частные спекулятивные руки. В связи с этими злоупотреблениями сейчас происходит обследование распределения английской амуниции, которое производят прибывшие из Англии чиновники. Помощь Америки выражается только в посылке медикаментов и медицинских отрядов Красного Креста для борьбы с непрекращающимися эпидемиями и оказания помощи исключительно гражданскому населению.

18 августа Севастопольскому портовому заводу дан заказ на ремонт и приведение в полный порядок паровой установки… для последующего использования ее на Бешуйских копях (ГАГС, ф. Р-253, оп.2, д. 186, л.73).

Из разведсводки Южного фронта красных от 21 августа о состоянии морских сил белогвардейцев на Черном море:

«…В Севастополе (на базе) угля не имеется, добывается уголь в минимальном количестве в районе Керчи, отапливаются неприятельские суда углем, частью макухой и дровами».

Со вступлением генерала Врангеля на пост Главнокомандующего, настроение военных частей значительно улучшилось. Окрепла уверенность в правоте своего дела, реальней стала надежда на успех в борьбе, а главное – воскресла вера в своего военного вождя, а вместе с ней, и в светлое будущее Родины. Невольно забывались голод, холод и боевые тревоги. Боевой дух в частях был высок, как никогда за все время гражданской войны…
3 сентября на улице Гоголевской, д. 20, состоялось торжественное открытие «Южно-Русского Торгово-промышленного и Технического товарищества» (ГАГС, ф. Р-530, оп.1, д.1, л.9-а). Это сообщение подтверждает тот факт, что русские капиталисты рискнули вернуться в Крым…

Представитель Соединенных Штатов адмирал Мак-Келли был принят министром финансов профессором Бернацким и имел с ним трехчасовую беседу, из которой выяснилось, что в настоящее время Америка чрезвычайно интересуется югом России и сочувствует армии генерала Врангеля. Америка предлагает самую широкую поддержку югу России, который переживает в настоящее время некоторый кризис. Адмирал Мак-Колли зафиксировал список необходимых товаров и по радио сообщил их в Вашингтон, откуда в самом скором времени ожидается помощь в солидных размерах («Новая Россия», Нью-Йорк, 1920 год, 28 сентября).
Поздно схватились господа-американцы…

И, действительно, 11 сентября из Сиэтла в Севастополь на пароходе «Истерн-Виктор» было отправлено 2124 кипы подошвенной кожи, 210 000 пар брезентовых краг и другие товары. Всего 6623 тонны военных материалов (А. Березкин. США-активный организатор и участник военной интервенции против Советской России, М., 1962. стр. 209).

В чем же причина того, что до сих пор настойчиво вывозя из России промышленное сырье и награбленное добро, американцы «вдруг» изменили свои «установки» на Россию?
Дело в том, что в самих США среди большинства конгрессменов к осени 1920 года отношение к событиям, происходящим в России, резко изменилось. 19 июня «Chicago Tribune» поместила на первой странице, в первом столбце каблограмму своего специального корреспондента Джона Клайтона под заглавием: «Троцкий ведет еврейских радикалов к мировому господству. Большевизм только орудие для достижения определенного плана». Начало ее гласило: «В течение последних двух лет офицеры разведки и сотрудники различных секретных служб доносят о всемирном революционном движении вне большевизма. Вначале эти два течения в донесениях смешивались в одно, но в настоящее время нити, на которые удалось напасть, все более распутываются. Мы уже имели случай заметить, что и наша разведка располагала такими же сведениями, хотя, надо думать, в силу еврейского влияния на правительство, разведывание не велось с должной выдержкой. Во всяком случае, мы знаем из еврейских источников, чтобы не называть других, что Министерство Юстиции Соединенных Штатов в течение последнего времени заинтересовалось вопросом настолько, что приступило к расследованию. Так или иначе, достойно внимания, что правительственные чины Антанты выказывали интерес к этому вопросу в течение двух лет. Это – факт, который должны себе заметить те лица, которые утверждают, что весь этот вопрос выдуман немцами…».

И, судя по всему, к этому вопросу было привлечено внимание американской общественности, проблема вышла на высший уровень, естественно встретила яростное сопротивление со стороны еврейского лобби в сенате и правительстве и, как следствие, – меры помощи правительству Врангеля сильно запоздали.

К концу мая врангелевская армия представляла уже внушительную силу и могла перейти к наступательным операциям. Тяжелое экономическое положение Крыма требовало выхода в богатую Северную Таврию, а успехи армии должны были отразиться на политическом положении Врангелевского правительства.
К концу мая, кроме прочих частей, перед фронтом Русской армии стояли две латышские дивизии и одна кавалерийская…

23 мая десант генерала Слащева высадился у Кирилловки с целью зайти в тыл Перекопской группировке красных. Уже на второй день действия десанта Белые добились значительных успехов, заняли Мелитополь и взяли 10 тысяч пленных. Красные в беспорядке отходили по всему фронту, а 13-я советская армия была разгромлена, потеряв более 75% своего личного состава. Наступающие захватили огромные запасы продовольствия и фуража. Наиболее богатые уезды Северной Таврии были освобождены и цены на все продукты в Крыму сразу же значительно были снижены.

В середине июня красные сосредоточили на подступах к Северной Таврии силы, в два раза превосходящие белых, с целью очистить эту область от белых, но опять потерпели жестокое поражение. В боях 18 и 19 июня войска генерала Врангеля разгромили 22-тысячный корпус Жлобы, проведя операцию, «…потрясающую всякое военное воображение». Белым удалось заманить в мешок конный корпус красных, окружить своей пехотой и затем стремительным ударом совершено его уничтожить. В этой операции генерал Врангель блестяще согласовал действия пехоты, кавалерии, артиллерии, броневиков и немногочисленной авиации. После победы над Жлобой, белая кавалерия получила большой резерв строевых лошадей для укомплектования кавалерийских полков.

Белой армии в Крыму не хватало снаряжения и боеприпасов, при доставке которых англичане, контролировавшие Черноморские проливы, чинили всякие препятствия, заигрывая с большевиками. Между тем Франция после успехов белых войск в Северной Таврии признала де-факто правительство Юга России, что имело важное политическое значение. Американское правительство, в котором исключительно сильно было еврейское лобби, опубликовало ноту, отказываясь признать независимость всех отделившихся окраин России (кроме Армении).

В середине августа советские армии потерпели катастрофу на польском фронте, потеряв четверть миллиона военнопленными и интернированными на территории Восточной Пруссии.

14 сентября начальник польской военной миссии при ставке в Крыму уведомил генерала Врангеля о согласии польского правительства на формирование пополнений для армии Врангеля из более чем 80 000 человек советских военнопленных, плененных в ходе контрудара поляков под Варшавой в июне 1920 года. Как показали дальнейшие события, инициатива эта была загублена «на корню» польским диктатором Юзей Пилсудским. То, что Пилсудский фактически был на содержании сначала у Франции, а начиная с августа 1920 года – у США, что не мешало ему проводить свою, особую политику по отношению к России.

Хотим мы это признать или нет, но получилось так, что последнее слово в трагедии армии и всего Белого движения было за злейшим врагом государственного возрождения России – маршалом Пилсудским. Еще свежо было воспоминание, когда он, чтобы не допустить победу Деникина, осуществляющего авантюристический рывок к Москве летом 1919 года, подписал с большевиками перемирие, освобождая армии красных для борьбы с Добровольческой армией.

Теперь же, в октябре 1920 года, он снова подписал с большевиками перемирие, что оказалось роковым в окончательном исходе борьбы Врангеля с большевиками. Как правильно оценивали ситуацию генералы Деникин и Врангель, Пилсудский считал для себя и для Польши меньшим злом иметь по соседству большевиков во главе с Лениным, чем Национальное правительство России. Переубедить Пилсудского не смогли французы, очень похоже, что его действиями в ту пору руководило сионистское лобби сената США, продолжавшее «курировать» Троцкого.

Еще в сентябре, беспорядочно отступая, конная армия Буденного была на краю своей гибели. Целые эскадроны переходили к полякам. 17 сентября 14-я советская кавалерийская дивизия перестала существовать. Большевистская пехота была деморализована и не оказывала сопротивления польским легионам. 24-я и 44-я пехотные дивизии были рассеяны по лесам и болотам. По объективной оценке обстановки, полякам и воевать-то было не с кем! Дороги на Киев, как и весной 1919 года, были открыты.

Разбитые поляками 12-я, 15-я и 16-я армии, отходили по всему фронту, и большевики судорожно стягивали силы против польского наступления из районов Урала и Сибири. Даже в этой обстановке напряженная работа по возрождению Русской армии в Крыму была известна в Москве, и большевистское руководство часть сибирских резервов стало направлять в район Перекопа.

Посредниками между Польшей и Советской Россией выступили США и перемирие ожидалось со дня на день. Именно факт посредничества США говорит за то, что Пилсудский, пользуясь прямой поддержкой Франции, фактически оставался «на коротком поводке» у США.

Прогнозируя реальные последствия прекращения военных действий между Польшей и Советами, Врангель добивался согласия польских властей на формирование из советских военнопленных третьей Русской армии для активизации борьбы с большевиками. При активной поддержке Франции в лице генерала Фоша, план Врангеля встретил яростное противодействие Англии и недостаточное сочувствие среди поляков. Единственно, что удалось добиться, это переправки в Крым измученных и значительно поредевших от эпидемий стойких воинов из группировки генералов Бредова- Промтова, интернированных в декабре 1919 года и содержавшихся в жутких условиях в лагерях на юго-востоке Польши.

Единственным и надежным союзником Врангеля на этом этапе борьбы оставалась Франция. 20 сентября по открытой в начале месяца записи добровольцев для отправки на врангелевский фронт изъявило желание ехать около трех тысяч французских офицеров…
В Севастополе «…вследствие репрессий против рабочих союзов сильно возросло брожение среди рабочих. Начались забастовки среди колбасников и мясников. Забастовали рабочие завода Листа. Рабочие механического завода Бромеля за отказ исполнить работу, переданную с завода Листа, уволены с зачислением в армию. Нужно ли уточнять, «пролетарии» какой национальности, особенно среди колбасников и мясников бастовали на этот раз?

И это происходило на фоне небывалых уступок рабочим севастопольских предприятий и профсоюзам…

По приказу начальника севастопольского портового завода с 14 сентября увеличена тарифная оплата рабочим, служащим и административно-техническому персоналу (ГАГС, ф. Р-253, оп.2, д.12, л. 171).

27 сентября в ознаменование дней покаяния и молитвы «…о даровании всевышним прощения за грехи русскому народу в состоянии бесправия и анархии» и по ходатайству управляющего военным и морским духовенством епископа севастопольского Вениамина, Врангель объявил частичную амнистию военнослужащим, осужденным за мелкие военные и уголовные преступления.

Начальник севастопольской крепости издал приказ о высылке в трехдневный срок в Советскую Россию Зинаиды Сосновской, «…изобличенной в явном сочувствии большевикам, как бывшую сотрудницу большевистской газеты «Известия» и высказывающуюся всегда за избиение офицеров и духовенства («Последние новости». 1920. 10 октября).

8 октября на празднике военного управления города начальник английской военной миссии полковник Сальеш в своей речи заявил: «…мы горды и рады видеть а этом зале флаги России, Франции и Англии вместе, Франция определенно признала правительство генерала Врангеля, Америка объявила, что ей невозможно марать руки сношениями с большевиками. Англия, судя по последним сведениям из Лондона, приходит к тому же взгляду» (Хроника революционных событий в Крыму. Год 1920., стр. 168).
Поздно, господа союзники, вы прозрели, поздно…

Ожидая переброски красных войск на юг, белое командование торопилось с укреплением Перекопского перешейка лабиринтом окопов с проволочными заграждениями, блиндажами и установкой тяжелой артиллерии. В сентябре контрразведка получила сведения о начавшейся переброске в Северную Таврию переформированных дивизий 1-й Конной армии Буденного, и генерал Врангель принял решение до прибытия на фронт этих частей нанести удар по позициям советских войск. В течение сентября 1-ая Русская армия охватывающими ударами рассеяла противника на всем фронте, начиная от Азовского моря, взяв более 14 тысяч пленными. В этих боях была наголову разгромлена Морская экспедиционная дивизия советов, возглавляемая бывшим контр-адмиралом Александром Немитцем.

Ясно представляя, что поляками в ближайшее время будет достигнуто мирное соглашение, большевистское командование стало перебрасывать на юг значительные подкрепления, перенацелив на Северную Таврию прибывающие из Сибири свежие дивизии. Чтобы ослабить все возрастающий нажим противника, Врангель решился на проведение так называемой Заднепровской операции, с целью решительного разгрома советских дивизий на правом берегу Днепра. Вначале белые войска добились значительных успехов, заняв Мариуполь, но потом, встретив упорное сопротивление противника, бросившего в бой полки, состоящие из курсантов, утратили наступательный порыв. Перелом в боевых действиях наступил после гибели доблестного кавалерийского генерала Бабиева. Наступление захлебнулось.

13 октября на польских передовых позициях стало известно, что с большевиками подписано перемирие. На следующий день это было подтверждено уже официально. Для руководящих чинов польской армии, в своем большинстве бывших офицеров Российской Императорской армии, заключение перемирия с большевиками было воспринято без восторга. С этого момента последние дивизии 1-й Конной армии направились на Южный фронт, усиливая и без того мощную группировку Советских войск.

В 1923 году в речи, произнесенной в Вильно, маршал Пилсудский заявил: «Большевистская армия была вдребезги так разбита по всей линии фронта, что ничто не мешало мне продвинуться так далеко, как бы я захотел… Но лучше иметь дело с Советами, чем с главнокомандующим Белой Армии, в данном случае с генералом Врангелем… Особенно после разгрома им корпуса Жлобы».
Пилсудский не без основания считал советскую Россию более податливой, чем та, которая должна была возродиться на костях, крови и пепле революционного пожарища путем победы Белой Идеи.

И вот, начиная с 14 октября – дня официального подписания перемирия Советов с Польшей, с каждым днем многократно увеличивалась боевая сила советских войск, направляемых в Северную Таврию.

Тем не менее, операции белых в Северной Таври успешно развивались. Штаб Врангеля приступил к подготовке десанта на Кубани, назначив командовать десантом генерала Улагая. По занятии Кубани предполагалось отвести остальные войска к Перекопу и перебросить на Тамань Донской корпус.
Высадка десанта была выполнена успешно, и первая Кубанская дивизия генерала Бабиева добилась крупного успеха у станицы Ольгинской. Но затем генерал Улагай, получив сообщение о концентрации значительных сил красных в районе десантной базы, заколебался и отказался от решительного броска на Екатеринодар, где уже царила паника. Момент для наступления был упущен и за десантом были посланы суда для его эвакуации. Много казаков из занятых десантом станиц присоединились к белым.

В этой обстановке советские дивизии, перейдя Днепр, широким фронтом атаковали врангелевские части. Дав противнику удалиться от днепровских переправ, конница генерала Барбовича нанесла переправившейся группировке красных сокрушительный удар, зайдя ей в тыл. Особенно пострадала бригада латышей, против которых у белых было особенное ожесточение. Преследуя врага, кавалеристы изрубили несколько сот латышей и взяли в плен более 5 тысяч. Северная Таврия надежно удерживалась в руках белых.
 
Последнее наступление красных войск на Крым
 
2-го октября в Ставке Врангеля было получено сообщение о начале перемирия на польском фронте и по расчетам штаба в самое ближайшее время следовало ожидать, что соотношение сил белых против красных достигнет одного против десяти! И перед Белым командованием стала не терпящая отлагательства дилемма: или отвести армию под укрытия Перекопских укреплений, или принять бой впереди Крымских дефиле.

На военном совете был принят единогласно второй вариант. Между тем с фронта поступали сведения о беспрерывном подходе свежих сил противника. На севере Крыма наступили ранние морозы, солдаты на позициях не были в полной мере обеспечены зимней одеждой и топливом для обогрева блиндажей и землянок. В Сивашских заливах появился первый лед.

15 октября Красные дивизии перешли в решительное наступление по всему фронту, пытаясь захватить в клещи основные силы белых. Штаб Врангеля вовремя разгадал цели красных и принял соответствующие контрмеры, которые удалось скрыть от противника.

Межу тем, холода крепчали, мороз достиг 20 градусов, замерзла вода в станционных водокачках, эшелоны с подкреплениями белых застревали на путях.
18 октября из Нью-Йорка в Севастополь прибыл американский пароход «Фабари» с грузом: угля – 2910 тонн, пулеметов – 455 мест, винтовок и патронов – 2233 места, механических принадлежностей – 118 мест, инструментов – 154 места, стали – 480 мест и т.д.

23 октября в Севастополь прибыл греческий пароход «Кэк Уэн», доставивший 10000 пудов угля, и английский «Леди Элеонора», доставивший 100 000 пудов мазута («Последние новости». 1920. 28 октября).

Поздновато спохватились господа союзники…Эту бы помощь во время боев в Северной Таврии…

А. Вертинский в Севастополе, лето 1920 год.
 Александр Вертинский вспоминает:
«Под неудержимым натиском Красной Армии белые докатились до Перекопа. Крым был последним клочком русской земли, еще судорожно удерживаемым горсткой усталых, измученных, упрямых людей, уже не веривших ни в своих вождей, ни в свою авантюру. Белая армия фактически перестала существовать. Были только разрозненные и кое-как собранные остатки. Генералы перессорились, не поделив воображаемой власти, часть из них уже удрала за границу, кто-то застрелился, кто-то перешел к красным, кто-то исчез в неизвестном направлении.

Но армия разлагалась и таяла на глазах. Дезертиры с фронта, оборванные, грязные, исхудавшие, наивно переодетые в случайное штатское платье, бродили по Севастополю, заполняли улицы, рестораны, где уже нечем было кормить, пустые магазины, грязные кафе и кондитерские. Они ждали чего угодно, но только не такого отчаянного поражения. Они не могли осознать случившегося и только жалобно скулили, когда кто-нибудь пытался с ними заговорить…

В небольшом театрике «Ренессанс», где еще играла чья-то халтурная группа, по ручкам бархатных кресел ползали вши. Ведро холодной воды для умывания стоило сто тысяч. Все исчислялось в миллионах или «лимонах», как их называли.
Поэт Николай Агнивцев, худой и долговязый, с длинными немытыми волосами, шагал по городу с крымским двурогим посохом, усеянным серебряными монограммами – сувенирами друзей, и читал свои последние душераздирающие стихи о России:
Церкви – на стойла, иконы – на щепки!
Пробил последний двенадцатый час!
Святый Боже, святый крепкий,
Святый бессмертный, помилуй нас!
Аркадий Аверченко точил свои «Ножи в спину революции». «Ножи» точились плохо. Было не смешно и даже как-то не умно. Он читал их нам, но особого восторга они ни у кого не вызывали.
По ночам в ресторанах и кабаре, где подавали особы женского пола весьма сомнительного вида, пьяное белое офицерье, пропивая награбленное, стреляло из револьверов в потолок, в хрустальные люстры и пело «Боже, царя храни», заставляя публику вставать под дулами револьверов.
…Перекоп – узкая полоска земли, отделявшая нас от оставленной родины, еще держался. Его отчаянно и обреченно защищал Слащев. Город кишел контрразведками и консульствами всех национальностей. Какие-то люди на улицах вслух предлагали вам принять любое подданство…
В такие дни на стенах города появлялись расклеенные приказы генерала Слащева: «Тыловая сволочь! Распаковывайте ваши чемоданы». На этот раз я опять отстоял для вас Перекоп!».

Иногда в осенние ночи, когда море шумело и билось нашей гостиницы, часа в три приезжал с фронта Слащев со своей свитой. Испуганные лакеи накрывали стол внизу в ресторане. Сходил вниз, пил с ним водку, разговаривал, потом пел по его просьбе. Но водка не шла. Голова болела, было грустно, страшно и пусто. Слащев держался, как марионетка на нитках, хрипел, давил руками бокалы и, кривя рот, говорил, сплевывая на пол:
– Пока у меня хватит семечек, Перекопа не сдам!
– Почему семечек? – спрашивал я.
– А я, видишь ли, иду в атаку с семечками в руке! Это развлекает и успокаивает моих мальчиков!
Мы уже были на «ты».
Черноморский матрос Федор Баткин, краснобай, демагог и пустомеля, «выдвиженец» Керенского, кого-то в чем-то безуспешно убеждал. Люди пожимали плечами и, не дослушав, уходили, потому что им нужна была только виза» (А. Вертинский. Дорогой длинною. Москва, 1991. стр. 120-122).

«…Картина особой разрухи крымского тыла, предоставленного самому себе. Тут была двойная опасность. С одной стороны – шайка грабительских частей, наводнивших Крым и населявших почти каждую деревню – это банды дезертиров, появляющиеся в каждой разбитой армии, а с другой – необыкновенная деятельность и упругость большевиков… Я боролся с большевиками, с Советской властью. И знал, что она не только пользовалась для своих целей каждым промахом врага, но опиралась часто на враждебные ей элементы, поддерживая их, лишь бы разить непосредственного противника: это была сила, и сила не шуточная» (Я. Слащев. Крым в 1920. Отрывки из воспоминаний. М-Л., 1923. стр. 30).

Военная администрация предпринимает судорожные попытки пополнить поредевшие части на фронте. Севастопольским воинским присутствием закончено переосвидетельствование 16 тысяч белобилетников. Из них несколько признаны негодными к службе, 15 процентов назначены на нестроевые должности, а остальные освобождены от призыва («Последние новости». 1920. 26 октября).
 Генерал Врангель, трезво оценивая ситуацию, отдал приказ о начале частичной эвакуации тыловых служб, не связанных непосредственно с обеспечением боевой деятельности войск.
В интервь
ю сотруднику газеты «Крымский вестник» председатель комиссии по разгрузке Севастополя генерал Артифексов заявил: «В первую очередь, придется Севастополь освободить от ряда учреждений, не связанных со штабом Главнокомандующего и необходимостью оставаться в этом городе. Во вторую очередь, предполагается приступить к разгрузке Севастополя от отдельных лиц, не связанных с городом служебным положением и торговыми делами. В ближайшее время градоначальнику будет поручено произвести регистрацию всего населения. На вопрос о судьбе театра «Ренессанс», который предполагалось реквизировать, генерал ответил, что «…мы живем в осажденной крепости и должны считаться, прежде всего, с фронтом. Если рухнет фронт, то полетят к черту и все культурные ценности» («Последние новости». 1920, 26 октября).
Передовые части Красной конницы 17 октября вышли в район Сальково, где в данный момент не оказалось достаточных сил для обороны. Ситуация складывалась критическая, но на утро 18 октября обстановка изменилась в пользу Белых. Части генералов Кутепова и Абрамова обрушились на конные дивизии армии Буденного и начали их прижимать к болотистому Сивашу. Не ожидая удара с севера и северо-востока, красная кавалерия беспорядочно металась, прорываясь отдельными группами между пехотой Белых. Часть артиллерии и весь обоз армии Буденного попал в руки частей генерала Гусельникова, и выход в Крым для отступающей армии был открыт. И действуй Кутепов более энергично, конницу Буденного постигла бы участь кавалерии Думенко и Жлобы.
Врангель у штабного вагона в один из выездов на фронт

20 октября дивизии Абрамова и Кутепова стали втягиваться в дефиле, преследуемые по пятам Красными кавалерийскими полками. Белая армия сохранила свою организацию, более того – увеличила свой состав за счет пленных, однако, боеспособность ее была уже не прежней.
 Не теряя надежды на изменение ситуации, Врангель отдал распоряжения по подготовке нужного тоннажа для эвакуации армии и гражданского населения.


23-25 октября Красные дивизии пытались с ходу взять Перекопские позиции и были всюду успешно отбиты с большим уроном.
26 октября жестокий мороз сковал соленый Сиваш и дал возможность наступающим дивизиям Красных обойти Перекопские позиции. Получив это грозное сообщение, генерал Врангель отдал срочное распоряжение приступить к эвакуации крымской группировки и немедленно выехал на фронт. На следующий день удалось контратакой отбросить Красных к Чонгарскому полуострову, но этот местный успех уже не изменил общего трагического положения.
 28 октября Белые дивизии покинули последние укрепленные позиции, и, прикрываясь кавалерией, стали медленно отходить в глубь полуострова.
7 ноября Врангель объявил Крым на осадном положении и возложил обязанности Таврического губернатора на командующего войсками тылового района генерала Скалона.

Кутепов Александр Павлович
Гусельщиков Адриан Константинович
Улагай Сергей Георгиевич
Май-Маевский Владимир Зенонович
Барбович Иван Гаврилович
Скалон Михаил Николаевич
Шатилов Павел Николаевич
Богаевский Африкан Петрович

10 ноября Врангель отдал приказ об эвакуации войск из портов Крымского полуострова.
11 ноября Части Красной армии в результате штурма овладели Перекопским валом.
12 ноября вспыхнул пожар на крупнейшей мельнице Родонаки, на которой помещались базисные склады военного ведомства и склады американского Красного Креста (Газета «Крымский вестник». 1920. 13 ноября).
13 ноября генерал Врангель отправил верховному комиссару Франции письмо, оповещая об эвакуации Крыма. Армия, флот и все эвакуирующиеся отдаются под покровительство Франции как единственной державы, признавшей правительство Юга России и обещавшей материальную помощь.

«…В тюрьму была послана комиссия из 2-3 человек во главе с каким-то полковником для отбора и освобождения находившихся в заключении врангелевцев. Близость Красной армии, быстро наступавшей и бывшей уже около Бахчисарая всего верстах в 30 от Севастополя, спешка и суматоха эвакуации создавали всюду нервное настроение, беспорядок и хаос. При освобождении врангелевцев тоже происходила суматоха, воспользовавшись которой одному из политических заключенных товарищу Федеру удалось выскочить из тюрьмы с одной из групп освобожденных. Он бросился в помещение профсоюзов, где также в это время постоянно толпилась публика и происходили перманентные заседания. Товарищ Пчелин, со слов которого, я записал этот эпизод, рассказал, что он с кем-то сейчас же кинулся в городскую управу и здесь решили с членами управы с-р Ивженко и с-д Пивоваров воспользоваться предэвакуационной суматохой, чтобы попытаться освободить арестованных политических. Сейчас же была состряпана бумага от имени городской управы к начальнику тюрьмы, в которой сказано, что управа направляет в тюрьму комиссию из двух членов управы таких-то и члена профсоюзов Пчелина, которым поручается проверить по спискам находящихся в тюрьме арестованных и освободить политических. Кроме того, были выписаны всем трем именные мандаты. С этими липовыми документами экспедиция сейчас же направилась в тюрьму. К удивлению, и начальник тюрьмы, и начальник офицерского караула, какой-то полковник, приняли самозванную комиссию без особых возражений, хотя полковник все-таки колебался. Комиссия, освободившая белогвардейцев, уже уехала из тюрьмы к этому времени, дело шло к вечеру.

По указанию тов. Федера было выведено из камеры несколько политических, которые были проверены по спискам и сейчас же выпущены на волю; эти в свою очередь, позвали следующих и т.д.

Пчелин и Пивоваров старались успокоить волновавшегося начальника караула, который хотел связаться по телефону с комендантом, но Пчелен догадался испортить телефон. В конце концов удалось убедить полковника, что дело идет к близкой развязке, что караул, который давно должны были сменить, могут просто забыть в эвакуационной суматохе, и тогда все они попадут в руки к красным и, наверное, подвергнутся расстрелу…

Тогда полковник собрал свой караул и удалился из тюрьмы. Нужно сказать, что офицеры, составлявшие караул, очень нервничали и со своей стороны подталкивали полковника поскорее уйти.

После ухода караула дело пошло быстрее. Во двор тюрьмы были выведены оставшиеся еще в камерах политические заключенные, человек около 80, и уже без проверки были выпущены на волю. Всего было освобождено, по словам Пчелена, 180 человек…
На другой день после эвакуации в штабе крепости был найден на стенке приказ, в котором объяснялось, что Пчелин, Пивоваров, и Ивженко приговорены к смертной казни, которую должен совершить «… в месте обнаружения, то есть, другими словами, всякий опознавший приговоренных белогвардеец мог убить их на месте…». (Никонов С.А. Воспоминания. МГООС, А-10009 –б. лл.171-174).

Этот эпизод, описанный в воспоминаниях старым эсером, бывшим городским головой Никоновым кроме того, что знакомит нас с поразительной предприимчивостью трех евреев- авантюристов – Федера, Пчелена и Ивженко, способствовавших освобождению из тюрьмы своих единоверцев-подпольщиков, но и очередной раз подтверждает мягкость режима администрации Врангеля по отношению в своим политическим противникам…

История Гражданской войны изобилует множеством примеров, когда оставлявшие города большевики расстреливали всех без разбора заключенных тюрем…
С каждым часом положение становилось все серьезней. Днем и ночью шла погрузка угля, продовольствия, воды и эвакуируемого имущества. В этот день прибыл в Севастополь на крейсере «Валдек-Руссо» командующий французской Средиземноморской эскадрой адмирал Дюмениль.
Белые продолжали отходить к портам в полном порядке и погрузка лазаретов, членов семей служащих армии и флота, учреждений и гражданского населения шла без паники и перебоев. Поздно ночью того же дня советское командование передало по радио предложение генералу Врангелю сдаться, гарантируя жизнь и неприкосновенность высшему составу армии и всем, кто сложит оружие.
Между тем, холода сменились теплой, привычной для Крыма погодой, на море был полный штиль, что дало возможность использовать для эвакуации все суда и баржи, способные держаться на воде.

Около 12 часов дня генерал Артифексов вызвал для переговоров с генералом Врангелем представителей города. Барон принимал делегацию в вестибюле, заявив, что имеет не более одной минуты. Председатель городской думы И.П. Слесаревский пытался подробно осветить общее положение вещей, но вскоре был прерван главнокомандующим, указавшим, что у него нет времени для подробных переговоров. Делегация указала на необходимость образовать городскую самооборону ввиду возможных бесчинств. Генерал Врангель сказал: «организацию вооруженных отрядов нельзя допустить ни в коем случае» («Былое». 1927. Стр. 227).

В 12 часов дня на глазах погрузившейся на суда Морской контрразведки, в доме №2 по Пушкинской собрались все коммунисты, левые эсеры и анархисты Севастополя для организации пролетарской власти. Недолго говорили – быстро избрали первый Севастопольский ревком в составе: тов. Иванов (председатель), Голубев (заместитель), Козлов, Кнорус – все коммунисты, Козлов (левый эсер), Твердунов (анархист) и Кирлас (левый эсер).
Вечером Ревком опубликовал приказ № 1, в котором объявил, что он на себя взял всю полноту власти в городе (Крылов. «Красный Севастополь». Севастополь, 1922. стр. 14, 15).

Любопытная картина – руководители подполья сидели по норам, как запечные тараканы: не успели корабли с войсками Врангеля выйти на рейд – бросились «захватывать» власть и тут же издавать приказы… Уже на следующий день был издан приказ Ревкома № 2 о назначении комендантом крепости и начальником гарнизона товарища Кноруса, начальником охраны города товарища Пивоварова. Приказом № 3 и № 5 предлагалось торговцам открыть магазины и лавки и возобновить нормальную торговлю. Под редакцией Новорецкого вышел первый номер «Бюллетень Ревкома».
Подводя итоги Крымской эвакуации, можно с полным основанием, утверждать, что при всей скудности средств, возможностей, ограниченности тоннажа и недостатка времени эвакуация была спланирована, организована и проведена блестяще. Главнокомандующий и его помощник по морским вопросам адмирал Кедров предприняли буквально все, что было в человеческих силах.

Трудно передать ту жертвенность, с которой воины Белой армии защищали позиции на подступах к Крыму. Нельзя забывать и того, что в то 1920 году сама природа оказалась немилостивой к защитникам последнего островка Русской земли, неожиданно наступившие сильные морозы сковали Сиваши льдом, что облегчило наступление Красных дивизий.
Старый русофоб и масон со стажем Пилсудский, последовательно и успешно способствуя поражению Национальной России, прекратил боевые действия на фронте с Советами, позволив большевикам сконцентрировать против Врангеля все наличные дивизии.

Придирчивые критики находили и находят ошибки в руководстве войсками барона Врангеля, но все безоговорочно признают блестяще проведенную эвакуацию Крыма.

Врангель, вероломно оставленный союзниками, предательски обманутый коварным Пилсудским (кстати, имевшим при Ставке своего представителя), не добился победы, но исполнил свое обещание, данное Военному Совету при вступлении в должность Главнокомандующего, – спас честь Белой армии и честь России.

Для того, чтобы объективно оценить события в Крыму после оставления его войсками Врангеля, вернемся по времени в май 1920 года.

Дело в том, что в мае 1920 года министр иностранных дел Великобритании Джон Керзон обратился к правительству Советской России с предложением переговоров с перспективой последующей амнистии офицерам и солдатам армии Врангеля. Наркоминдел Г.В. Чичерин считал, что нужно пойти на переговоры и этим сохранить сотни тысяч жизней воинов двух противостоящих армий. В. Ленин, имея, прежде всего, в виду нормализацию отношений с Великобританией (притом, что жизни сотни тысяч людей его волновали меньше всего), обратился к Председателю Реввоенсовета и наркомвоенмору Льву Троцкому: «По-моему, Чичерин прав: тотчас ответить согласием на 1. приостановку военных действий... 2. на переговоры об условиях очищения Крыма на принципе (не более) общей амнистии белых и 3. участие английского офицера в переговорах с Врангелем». Эта инициатива ничем конкретным не завершилась. Но 12 сентября, тем не менее, «Правда» опубликовала «Воззвание к офицерам армии барона Врангеля» с предложением амнистии добровольно перешедшим на сторону советской власти.

Поводом для появления этого «Воззвания» послужил несколько загадочный эпизод с поручиком врангелевской армии Яковлевым. Он, перебежав к красным, заявил, что в белой армии образовалась тайная офицерская организация, которая «…намерена низложить Врангеля и объявить его армию Крымской под командой Брусилова, при условии амнистии...». Действительно, в мае 1920 года среди штабных и тыловых офицеров в Севастополе возник заговор. Во главе его стоял капитан 2 ранга князь Романовский, он же герцог С.Г. Лейхтенбергский, пасынок Великого князя Николая Николаевича. Целью заговорщиков был арест Врангеля и провозглашение князя Романовского «блюстителем императорского престола» с перспективой передачи поста главнокомандующего Великому Князю Николаю Николаевичу. По мнению историка-эмигранта Николая Росса, заговор был инспирирован агентом особого отдела Южного фронта красных – Пинхусом. То, что разведка красных имела обширную агентуру среди тыловых и штабных офицеров Врангеля факт очевидный. Вопрос лишь в том, на кого фактически «работал» Пинхус? Дискредитировать монархическую идею и развалить армию Врангеля стремились не только большевики... Заговор Романовского, о котором мы уже упоминали, носил полуопереточный характер и был без труда раскрыт контрразведчиками Врангеля. Генерал Врангель по вполне понятным соображениям не стремился доводить дело до военного суда. Пинхуса, как агента противника, расстреляли; князя Романовского выслали за границу; армейских офицеров отправили на фронт, морских – выслали за границу.

По сей день бытует версия, что генерал Брусилов все годы после большевистского переворота вынашивал честолюбивые планы и имел далеко идущие намерения... Занимая номинальную должность председателя Особого совещания при Главкоме, он действительно включился в процесс планирования боевой деятельности по отражению польской агрессии весной-летом 1920 года. Он же участвовал в составлении уже упомянутого нами «Воззвания». Более того, под этим воззванием стояло и его имя... Эта провокация с использованием имени Брусилова была осуществлена Склянским, который убеждал генерала в том, что офицеры врангелевской армии готовы провозгласить его своим главнокомандующим. А для начала следует подписать воззвание. Именно этот факт и внес некоторую сумятицу среди менее стойких офицеров врангелевской армии. В биографических записках генерала Брусилова, опубликованных в 1925 году во Франции его вдовой, дословно было написано: «Я думал: армия Врангеля в моих руках плюс все те, кто предан мне внутри страны, в рядах Красной армии, конечно, я поеду на юг с звездой (имелась в виду эмблема, элемент формы. – Б.Н.), а вернусь с крестом и свалю этих захватчиков» (А. Брусилов. Воспоминания, стр. 318).

Специалисты-историки считают, что к мемуарам Брусилова в редакции его вдовы Желиховской следует относиться весьма осторожно, прежде всего, к главам, относящимся к периоду 1908–1920 гг.

Начиная с декабря 1917 года, генерала Брусилова посещали визитеры от Корнилова, Юденича, Колчака, Деникина с самыми заманчивыми предложениями. Офицеры эти были лично ему хорошо знакомы по прежней службе и по участию в боях. Всех он вежливо выслушивал и всем неизменно отказывал. Я не сомневаюсь в том, что Брусилов люто ненавидел новую власть и презирал ее вождей, но, единожды приняв решение – ни в каком качестве не участвовать в братоубийственной войне, не считал возможным его изменить... У вдовы генерала был свой, особый взгляд на события революции и Гражданской войны – взгляд барыни, генеральши, потерявшей в этой бойне все – положение, состояние, сына, мужа ... И своих взглядов она не меняла в процессе редактирования, корректирования и издания мемуаров покойного генерала. Рядом с ней были консультанты – бывшие сослуживцы и старинные друзья генерала в своей любви и неизменной преданности, вносившие свои дополнения и изменения, при этом вольно или невольно выдавая желаемое за действительное...

Суть же вопроса в том, что, подписав «Воззвание», Брусилов бросил соломинку утопавшим в кровавом месиве междоусобной битвы русским парням в мундирах офицеров, юнкеров и солдат русской армии, а соломинка эта оказалась гнилой и вонючей,- прежде всего, для тех, кто ему поверил и остался в Крыму. Как вскоре выяснилось, остались они для того, чтобы принять мученическую смерть. И уже только по этой причине Брусилов стал невольным соучастником того преступления, имя которого «красный террор в Крыму 1920-1921 годов». В эту авантюру с обещанной амнистией был еще в большей степени втянут командарм Михаил Фрунзе...

Но Фрунзе был красным командармом и коммунистом с дореволюционным стажем. 11 ноября Михаил Фрунзе обратился по радио к врангелевцам, опять-таки, с предложением амнистии сложившим оружие. С аналогичными призывами выступали и представители реввоенсовета фронта. Радиостанции штаба Врангеля хранили упорное молчание. Более того, представители штабов постарались скрыть сам факт подобных обращений. Впрочем, из листовок, сброшенных с самолетов, врангелевцы знали об обещанной амнистии. Кстати, командование красных привычно опаздывало со своей пропагандой: листовки с самолета были сброшены над Севастополем через сутки после того, как корабли Врангеля покинули порты Крыма.

Позиция В. Ленина тем временем ожесточилась. Он телеграфировал в адрес РВС Южного фронта: «Только что узнал о Вашем предложении сдаться. Крайне удивлен непомерной уступчивостью условий. Если противник примет их, то надо реально обеспечить взятие флота и невыпуск ни одного судна; если же противник не примет этих условий, то, по-моему, нельзя больше повторять их и нужно расправиться беспощадно». Вот вам и теоретическая и руководящая основа будущей кровавой расправы. Это при том, что формальное обещание амнистии оставалось в силе.
О штурме Перекопа, о боях в Северной Таврии, о рейде конницы Буденного от Джанкоя на Керчь и Севастополь написаны сотни книг. Я же задержу ваше внимание на тех нескольких днях, что отделяли момент прорыва красной конницы в степной Крым до момента вступления красных войск в Севастополь. Обратимся к воспоминаниям Алексея Львовича Сапожникова:

«…моим глазам представились и окончательная эвакуация армии Врангеля, и приход красных войск, и установление в Крыму советской власти. Ноябрь 1920 года в Севастополе. Почти все учебные заведения заняты под лазареты и казармы. Занятий нет. Подрастающее поколение и в том числе я, после исполнения некоторых обязательных домашних дел или поручений, отправлялись гулять по городу и конечным пунктом этих прогулок всегда бывали Графская пристань и Приморский бульвар.

Мы смотрели на военные корабли разных рангов и разных флагов, вплоть до сиамского миноносца, заговаривали с матросами и, честно говоря, для своего возраста проводили время очень интересно.

Взрослые в это время были озабочены совсем другими переживаниями. Все чувствовали, что Врангель доживает в Крыму последние дни. Боялись ухода белых, и прихода красных: одни – потому что белые могли перед уходом «хлопнуть дверью», другие – что красные по приходе начнут «хлопать дворян».

Перекопско-Чонгарская операция красных (под таким названием она вошла в историю) началась 7 ноября 1920 года. Тут же в городе стали распространяться слухи, что Перекоп уже взят, что зеленые спустились с гор и «сели верхом» на Симферопольском шоссе. Появились и контр-слухи, что красные разбиты и белые наступают, чуть ли не на Мелитополь. Но все это говорило лишь об одном – на фронте идут крупные и, по-видимому, решающие бои. Наконец, в одно утро на Севастопольском рейде стал дредноут «Айрон Дюк» (Железный Герцог), а он всегда появлялся в наших южных портах, когда дела белых были плохи, и когда должна была начаться эвакуация войск. Свои орудийные башни он направил в сторону Инкермана.

Я пошел на пристани Южной бухты – РОПИТа и Царской, и там увидел начало настоящей эвакуации.

У стенок стояли транспорты, и на них, не торопясь, грузились тыловые учреждения белых. Подчеркиваю, не торопясь. К пристани подъезжали извозчики, телеги, и с них на пароходы переходили военные всех званий, с семьями, чемоданами, ящиками. Погрузка шла как на обыкновенный рейсовый пароход, я даже бы сказал, медленнее. Этим крымская эвакуация Врангеля отличалась от новороссийской – Деникина.

Днем стало известно, что Перекоп действительно занят красными, что одновременно идут бои на Турецком валу, Арабатской стрелке и что красные части перешли Сиваш вброд. На следующий день в городе началась паника среди гражданских лиц. Все, боявшиеся прихода красных, бросились к пристаням и, памятуя Одессу и Новороссийск, принялись штурмом брать стоящие там пароходы. Продолжалось это достаточно долго, пока пароходы не отдали концы и не отошли от пристаней на середину бухты.

В это время в порту появились юнкера какого-то военного училища и постепенно оттеснили толпу с территории порта. На улицах, примыкавших к въездам в порт, были поставлены цепи в два-три ряда, которые стали пропускать только лиц, имевших специальные пропуска для посадки на суда. Я наблюдал такую цепь при подъезде к управлению РОПИТ, два ряда юнкеров Донского училища, первый ряд с винтовками по фронту сдерживал напор толпы, второй ряд изредка приходил на помощь первому, между рядами ходил бравый есаул и только покрикивал – «господа юнкера, господа юнкера!». Тут вообще никого не пропускали, и в толпе стоял крик, ругань, плач. Казалось, что люди спасаются от какой-то уже нависшей над ними опасности, как будто враг, вот уже здесь за углом, а ведь его еще не было и в 150 -200 километрах.

К вечеру этого дня на Екатерининской улице стали появляться телеги с беженцами из внутренних районов Крыма, они тоже направлялись к пристаням в надежде попасть на пароход. Ночью количество беженцев увеличилось, и утром вся Екатерининская от Вокзального спуска до Графской была забита. Коляски, телеги, татарские мажары, бедарки – огромный поток колесного транспорта всех видов, часто останавливаясь, медленно двигался по всей ширине улицы, включая тротуары. У пристаней они выгружались, и возчики – мобилизованные крестьяне, старались, как можно скорее выбираться из города, не забывая прихватить пару, а то и тройку бесхозных лошадей и брошенные кем-либо вещи.

Этот поток начинался где-то далеко за городом и вливался в него по Лабораторному шоссе; мимо вокзала он вползал в гору, уплотнялся и таким образом достигал «спасительного берега моря».

Ехали в основном тыловики и беженцы, многие с семьями. Мне помнится телега, в которой на вещах сидела молодая женщина, рядом с ней был мальчик лет пяти-шести, на руках запеленатый грудной ребенок. Но на плече у нее была винтовка, у телеги стоял муж-поручик, вооруженный до зубов. Вообще все мужчины, будь то военные или штатские, были вооружены минимум винтовкой. Говорили, что по шоссе, в горах, беженцев обстреливали зеленые, и они, не останавливаясь, тоже отвечали выстрелами.

Иногда в потоке оказывалось несколько подвод, в которых вповалку на сене лежали военные, или проезжали несколько тачанок, запряженных четверкой замечательных лошадей, и пулеметами, укрепленными на заднем сидении, это были, по-видимому, остатки какой-нибудь разбитой или разбежавшейся военной части.

И вот в это время, когда все жители города, кто с надеждой, кто с тревогой, наблюдали за этим последним актом драмы, была прослойка населения, которой ни до чего не было дела – только свои личные дела и свой карман.

На Екатерининской в то время стояли две церкви, видевшие еще первую оборону города – Петропавловский собор и Михайловская церковь (около здания музея). Так вот, в Михайловской церкви, в самый разгар событий происходила свадьба! Если бы это была свадьба какого-нибудь белого, который уезжая, хотел взять с собой невесту уже женой (не нужно забывать моральный кодекс того времени), то это было бы понятно. Но нет, свадьбу справлял какой-то пригородный хуторянин – другого времени он не нашел. Ему пришлось пережить несколько неприятных минут, когда всей свадебной компании нужно было перейти улицу, чтобы попасть в переулок, где их ждали тачанки и коляски. Но улица была забита, что называется, в тугую. И им пришлось прыгать с колеса на телегу, с телеги на колесо. Женщинам помогали, зато жених и шафера получали такие подзатыльники, то если бы улица была пошире, они, пожалуй, живыми не выбрались бы.

На этой Екатерининской улице, на углу Синопской лестницы, был какой-то воинский склад у запечатанного двери которого стояли на часах юнкера. И вот целая компания, как будто с офицерскими погонами разных рангов решила «ликвидировать» склад. Среди бела дня они окружили юнкера и, видимо, предложили ему участвовать в этом деле. Тот отказался и старался оттолкнуть их, но грабители оттащили его в сторону и стали ломать дверь. Юнкер выстрелил в воздух – и, как сейчас, помню его искривленную физиономию, чуть не в слезах, когда он кричал: «Вы офицеры Русской армии! Сволочи вы, а не офицеры!». Выстрел задержал грабителей, из потока беженцев выбежало два молодых офицера с винтовками и стали рядом с юнкером, щелкая затворами. Не знаю, чем бы это кончилось, но тут откуда-то прибежало еще человек пять-шесть юнкеров. Любителей грабежа взяли в приклады. Два офицера, пришедших на помощь, пожали юнкерам руки, и пошли догонять своих…».

Этот эпизод, описанный Алексеем Львовичем, упоминался неоднократно в воспоминаниях русских эмигрантов, как случай нетипичный для тревожного времени эвакуации. Психика офицеров-фронтовиков, воспаленная алкоголем, а быть может и кокаином, была проста. Им нужно было запастись провиантом на «дорогу», а здесь остаются большевикам склады с продовольствием и прочим имуществом, почему бы и не воспользоваться ситуацией? Место, которое описывает Алексей Сапожников знакомо всем севастопольцам – это угол, образованный каменной лестницей к штабу флота и подпорной стенкой к улице Луначарского, в те времена – Петропавловской.

В описываемое Сапожниковым время ряд домов размещался вдоль Петропавловской улицы, ряд – по правой стороне Екатерининской. Вход в штольни был на «задворках» этих домов, скрыт от посторонних взглядов. Во время войны все эти дома были превращены в развалины, а при восстановлении города на месте домов по Екатерининской был разбит сквер, «обнаживший» входы в штольни. До конца пятидесятых годов эти штольни сохранялись в «первобытном» виде, уходя под скальный массив, на котором сейчас размещается комплекс зданий штаба Черноморского флота. Штольни и тогда использовались под продовольственные и вещевые склады. При входе в одну из них был оборудован продовольственный магазин, при входе во вторую – промтоварный. При строительстве штаба был вырыт глубочайший котлован, предусматривавший многоярусные подземные помещения. Судя по всему, и «наши» штольни были задействованы при строительстве штабного комплекса, а на месте замурованных входов с тех пор оборудована мемориальная стела. На месте домов по Петропавловской, долгие годы ждал своего часа запушенный пустырь, через который шла грунтовая дорога, напоминавшая о том, что когда-то здесь начиналась улица, ведущая к верхнему Петропавловскому собору и названая в его честь.

«…Поток беженцев иссяк на второй день к вечеру, только изредка проезжала какая-нибудь тачанка. По всей длине улицы лежал слой навоза, рваной бумаги, каких-то лохмотьев, кое-где были сломаны деревья и стояли брошенные телеги. Среди всей этой мерзости бродили голодные лошади и выискивали клочок сена, грызли кору деревьев. Екатерининская – одна из лучших улиц чистенького веселого Севастополя стала похожа на какой-то караван-сарай самого низкого разряда…

…С утра следующего дня стали проходить на погрузку воинские части, это была кавалерия или «ездящая пехота» на телегах и тачанках. Части проходили спокойно, не останавливались, не растягивались, их встречали, видимо, специально выделенные офицеры и провожали прямо к пристаням.

 Пока проходил поток беженцев, я не отходил далеко от дома, но в этот день я с целой компанией ребят уже прогуливался вдоль Графской пристани. В середине дня на Нахимовскую площадь вдруг въехал большой отряд донских казаков и, хотя они были, как и все белые в английском обмундировании, но у этих почти у всех были нашиты красные и синие лампасы. Кое-где мелькали цветные фуражки – это оказались остатки гвардейских Казачьего и Атаманского полков Донского корпуса. Они выстроились у памятника Нахимову большим каре и спешились. В середину вышел казачий генерал и обратился к ним с небольшой речью. Судя по всему, что до нас донеслось, (мы стояли у гостиницы Киста), смысл этой речи был следующий: «Мы покидаем Родину, быть может, навсегда, кто хочет может оставаться». После этого послышалась команда и казаки начали расседлывать лошадей, снимать вьюки и строиться в стороне пешей колонной. Человек пятнадцать, наоборот, сели верхом, взяли по несколько лошадей в повод и медленно поехали прочь – это были остающиеся.

Мы подошли ближе, казаки прощались с конями, и один старый вахмистр, обнимая своего мерина, со слезами просил нас взять его и передать в хорошие руки. Но что мы могли сделать, когда у всех нас не было никакого хозяйства, где могла бы понадобиться лошадь. Вскоре казаки двинулись к Графской, там в это время уже подошли военные катера с большими баркасами на буксире. Они приняли казаков и повезли на рейд, где стояла уйма транспортов и военных кораблей.

К вечеру того же дня в город вошел большой отряд «цветных», как их называли войск. Это были сливки белой армии – части корпуса генерала Кутепова. В своем подавляющем большинстве солдаты этого корпуса были добровольцами, и среди рядовых чинов этих полков можно было увидеть офицеров самого высокого ранга. Командный состав в них назначался самим главнокомандующим по реальным способностям кандидатов.

Корпус состоял из нескольких дивизий, носивших имя их первых организаторов и командиров и различавшихся цветом погон. Поэтому и стали называть их «цветными». Кроме того, здесь была и игра слов. Во французской армии почти официально цветными назывались африканские и индокитайские части, которые считались ударными и по-особому бесстрашными.

Корниловцы носили малиново-черный цвет погон и череп с костями на правом рукаве, марковцы имели черный погон, алексеевцы – черно-белый, дроздовцы – малиновый. Добровольно поступившие в корпус, кроме того, на левом рукаве носили трехцветный шеврон. Это действительно были отборные части и дрались они и отчаянно, и со знанием дела. Хотя они считались пехотными войсками, я не видел ни одного спешенного солдата, все ехали либо в тачанках, либо верхом.

Улицы снова заполнились лошадьми, главная сутолока, на этот раз, была не у пристаней, туда не торопились, а около ресторанов и кафе, которые в то время в центре Севастополя находились чуть ли не в каждом доме.
Народ обстрелянный, добровольцы знали, что неприятель еще далеко, и самым спокойным образом заполнили эти заведения.

Ночью они погрузились на пароходы, а утром опять севастопольские улицы стали пустынными; бродили только голодные лошади. На пристанях тоже никого не было, только на Графской стояли два-три катера, собиравших редких отставших.

Около полудня мимо нашего дома прошел со свитой барон Врангель. Он был в черкеске, папахе и мягких кавказских сапогах. С ним шел один пожилой генерал и с десяток текинцев личной охраны. Так он прошел по пустынным улицам (по всему городскому кольцу – Нахимовский проспект, Большая Морская – Екатерининская), по-видимому, прощаясь с городом, с Крымом и всей Россией в полной тишине и молчании.

Сельвинский, описывая Врангеля в упоминавшемся повествовании «О юность моя», называет его «краснорожим». Не знаю, встречался ли Сельвинский с Врангелем, но я видел его буквально в двух-трех метрах и утверждаю, что при всем моем желании у Врангеля нельзя было найти излишнего румянца на щеках. Скорее его можно было назвать худосочным, каковым его изображали на плакатах и карикатурах. Мне же он запомнился мужчиной средних лет, с черными английскими усами (теперь бы их назвали гитлеровскими), прямым носом. У него была сухая, я бы сказал, спортивная фигура. В общем, по-моему, Врангель являл собой пример типичного кавалериста старого времени.
Наконец, Врангель свернул к пристани, сел в катер и отправился на крейсер «Генерал Корнилов» (бывший «Георгий Победоносец»). Посадка на суда окончилась…Большевикам не противостояло больше ни одной боеспособной части.

Графская пристань Севастополя. Врангель с сопровождающими его лицами следует на катер для последующей посадки на крейсер
Врангель на борту крейсера «Генерал Корнилов» на внутреннем рейде Севастополя. Из приметных ориентиров на Северной стороне – церковь Вознесения Господня с колокольней

Вот они – жители Севастополя, навсегда покидавшие родной город

С момента «амбаркации» белых власть в городе приняла группа местных общественных деятелей во главе с присяжным поверенным Кнорусом.

Эта группа с помощью небольшого отряда рабочей милиции, которой белые оставили несколько десятков винтовок, должны были поддерживать в городе порядок до прихода советских войск.

Глава группы – Кнорус, был какой-то странной личностью, появлявшейся на сцене при каждой смене власти, а этих смен, как мы видели, с 1917 года было немало. Как только междуцарствие кончалось, так Кнорус впадал в небытие…».

Любопытную информацию припомнил Алексей Львович. Это что же получатся, известный эсер, возглавлявший при большевиках ЦЕНТРОфлот, входивший в состав крымского правительства при генерале Сулькевиче, участвовавший вольно или невольно в организации террора против офицеров флота, благополучно пережил власть Деникина, власть Врангеля и теперь готовился к торжественной встрече красной армии? Кто же вы на самом деле Сергей Сергеевич Кнорус? А быть может и не Сергей, и не Кнорус?

«…Поддержание порядка было чисто фиктивным, к вечеру первого же дня «безвластия» загорелся большой военный склад на Портовой улице. Пожар никто не тушил, но казенное добро и разнообразные продукты очень усердно растаскивались, начиная с английского обмундирования и консервов и кончая спиртом. Не забывали даже арбузы. Из тюрем были выпущены все заключенные: политические – по вполне понятной причине – смена власти, а уголовные, как это не странно, по той же причине. Предполагалось, что так как уголовные преступления есть «пережиток» капиталистического строя, и вызываются исключительно капитализмом, то с приходом советской власти вся уголовная братия примется за честный труд и примет праведный образ жизни.

Так мы и жили, ожидая лучшего.
Ночью на Соборной улице, в квартале между женской гимназией и штабом крепости загорелся дом Ророга. Оказалось, что Ророг, старый военный, не выдержал позора, полил квартиру керосином, убил жену, детей, поджег дом и застрелился сам…».

Несколько неожиданная информация, так как из издания в издание кочует информация о том, что отставной генерал Ророг в приступе помешательства убил своих детей в разгар репрессий, предпринятых большевиками после взятия Севастополя.

«…В городе было тихо, трамваи не ходили, автомашин не было, извозчики исчезли, магазины и рестораны заперты. Функционировал только базар, и то ограниченно, так как крестьян из пригородных деревень не было.

Бухта была пуста, белые увели все посудины, которые могли держаться на воде, оставались только мелкие шлюпки и ялики, которые изредка курсировали между Северной стороной и городом. На улицах нет- нет показывался рабочий милиционер с красной повязкой на рукаве и винтовкой за плечом, и опять тишина и покой. Заводы стояли, однако работали предприятия коммунального хозяйства – водопровод, электростанция…

…Я не помню, сколько продолжалось такое «райское состояние», день или два, во всяком случае, недолго.

Наконец, оно было нарушено страшным грохотом и изредка выстрелами, от вокзала в город въезжал громадный бронеавтомобиль, по размерам он равнялся нынешним 80-ти местным машинам, а в то время он казался просто чудовищем. Из нескольких бойниц смотрели тонкие стволы пулеметов, и они-то и давали изредка очередь в воздух, по-видимому, для острастки. Но самое страшное было не в этом. Броня этого фургона была выкрашена в цвет хаки и в нескольких местах украшена красными пятиконечными звездами, а вдоль по корпусу большими буквами было написано название бронемашины – «Антихрист».

Следует отметить, что в то время большинство севастопольцев, во всяком случае, обыватели, не знали, что пятиконечная звезда стала эмблемой Советской власти, а по религиозным представлениям считали ее знаком Антихриста. Появление этой машины со «знаками», да еще с подтверждающей надписью, подействовало ошеломляюще, в особенности на пожилых людей и стариков.

«Антихрист» проехал по главным улицам города и мимо вокзала удалился по Инкерманскому шоссе.

Незадолго до его проезда, над городом летал самолет и разбрасывал листовки, обещавшие амнистию всем белым, которые не последуют за границу. К слову сказать, в нашем доме, оказался один инженерный полковник, опоздавший к эвакуации, но собиравшийся идти в Казачью бухту, где еще стояли белые. Прочитав же эти листовки, он никуда не пошел. Что с ним случилось в дальнейшем, я расскажу в свое время.

Задержусь еще на «Антихристе». Через несколько дней после занятия Севастополя, машину отправили в горы, где в это время появились бело-зеленые. В первые же дни патрулирования по Ялтинскому шоссе, броневик попал в засаду, экипаж его был перебит, а машина, наводящая оторопь на севастопольцев, сброшена с обрыва.

Через несколько часов после «Антихристовой» разведки в город вошел отряд человек в двести, крайне разнокалиберно одетых людей, объявивших себя красно-зелеными из отрядов Мокроусова. Прошли они по Екатерининской, и опять тишина.

Иногда в книгах и кино вступление красных в Севастополь изображают почти как карнавал: по улицам гарцуют нарядные кавалеристы, вдоль домов стоят шпалеры ликующих граждан, которые забрасывают освободителей букетами цветов. Мокроусовцы на такую картину не тянули, равно и те, кто вступил в город на следующий день.

А на следующий день в город вступила уже большая регулярная воинская часть – первый из полков 51-й дивизии Блюхера, будущего маршала, репрессированного в 1930-х годах. Солдаты почти все были мало-мальски одеты, некоторые были в шапках-буденовках, а во главе колонны ехали два командира верхом с красными бантами на груди. По молчаливым улицам полк прошел на Нахимовскую площадь, где было устроено нечто вроде парада, говорились речи, небольшая толпа кричала не очень внушительное «ура».

Парад принимал крупный мужчина на костылях – выяснилось, что это председатель Севастопольского ревкома Гавен – тот самый непотопляемый латыш, проводивший «Варфоломеевские» ночи в Крыму зимой 1917-1918 гг.

Вспоминая Гавена в ту зиму, некоторая публика уже начинала поеживаться, не зная, что на плечах красной лавы в Крым прибыла черная туча могучих большевистских политработников ленинской выучки, рядом с которыми Гавен будет выглядеть жалким приготовишкой, а его Варфоломеевские ночи покажутся детскими играми…».

Я посчитал целесообразным полностью привести раздел воспоминаний Алексея Сапожникова, посвященный ходу эвакуации из Севастополя войск генерала Врангеля, как наиболее достоверное и убедительное свидетельство этого трагического и переломного события в истории Севастополя, да и всей России.

Установление советской власти в Севастополе

14 ноября 1920 года Реввоенсовет Южного фронта принял постановление, в котором говорилось: «…Образован Крымревком в составе: председателя – члена РОВС Южного фронта Бела Куна, членов: Аиде, Гавена, Меметова, Идрисова, Давыдова-Вульфсона. Крымревкому делегированы неограниченные полномочия...».

Как выяснилось в ближайшие дни, все его члены станут последовательными сторонниками красного террора в Крыму. «Крымревком установил на полуострове режим чрезвычайного положения, сопровождающийся жесточайшим террором, поражавшим своими масштабами всякое воображение людей, переживших немало испытаний в ходе двух революций, мировой и гражданской войн. Любопытна своеобразная целевая установка, данная куратором организованного террора в Крыму, руководителем Всеукраинского ЧК М.И. Лациса: «ЧК – это не следственная комиссия, не суд и не трибунал. Это боевой орган, действующий по внутреннему фронту. Он не судит врагов, а разит. Не милует, а испепеляет всякого. Мы не ведем войны против отдельных лиц, мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первым делом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какое у него образование и какая профессия. Эти вопросы и должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл и суть «красного террора» (из статьи «Красный террор» в газете «Правда» от 1 ноября 1918 года).

Это была первая и основная установка организаторам террора. Лев Троцкий, приезд которого ожидали в Крым, освобожденный от войск Врангеля, заявил: «Я не приеду в Крым до тех пор, пока хотя бы один контрреволюционер останется на полуострове». Резвые исполнители приняли пожелание Льва Троцкого как руководство к действию.

Цели ясны, задачи поставлены… На полуострове вводится режим чрезвычайного положения. 17 ноября распоряжением Крымревкома все лица, прибывшие в Крым с Добровольческой армией (на июнь 1919 года), офицеры, чиновники военного ведомства и другие работники деникинских учреждений, частей и подразделений Русской армии генерала Врангеля, должны были в трехдневный срок явиться на регистрацию в соответствующее ведомство. В противном случае – расстрел. Таким образом, людям в обоих случаях предлагался только один выход из ситуации – смерть. В развитие этого распоряжения появился конкретный документ, который был размножен в типографии и в виде листовок распространен во всех населенных пунктах Крыма. Для примера, возьмем вариант листовок, расклеенных в Симферополе. Для того, чтобы читатель смог проникнуться всей трагичностью, по сути, и гнусностью по содержанию этой акции, предлагаю дословное содержание документа:

«Приказ № 1»
«Сообщается для сведения населения гор. Симферополя и прилегающих окрестностей, что 17-го ноября 1920 года распоряжением Реввоенсовета 6-й Армии организована Особая Военно-Контрольная Комиссия с правами Особого Отдела ВЧК 6-й Армии в составе: председатель т. Айзенберга и членов товарищей Цибина и Берковича.

Приказывается:

1. Всем домовладельцам, а также и квартиронанимателям, под личной ответственностью сообщать Комиссии о всех служивших в армии барона Врангеля и Деникина, уклоняющихся от регистрации.

2. В случае обнаружения оружия, предметов казенного обмундирования и снаряжения виновные в несдаче будут отвечать по всем строгостям законов военно-революционного времени.

3. Все лица, служившие в судебных, административных и судебно-административных учреждениях, а также в полиции, милиции, вахте, государственной страже, контрразведывательных органах, с 18 по 20 ноября включительно обязаны зарегистрироваться в регистратуре Комиссии, помещающейся по Дворянской улице (ныне улица Горького. – Б.Н.), в доме № 25 Галкина, с 9 часов до 2 часов дня. Все уклоняющиеся от упомянутой в настоящем пункте регистрации будут караться по всем строгостям законов военно-революционного времени.

4. Все без исключения обязаны сообщать Комиссии об активных контрреволюционерах, виновных в выдаче коммунистов, советских работников, а также отличившихся жестокостями по отношению к трудящимся г. Симферополя. В заявлениях должны быть указаны точно фамилия и адрес подающего заявление. К лицам, подавшим ложное заявление, будет применяться высшая мера наказания – расстрел.

5. Комиссия, считая, что без активной помощи со стороны населения гор. Симферополя не в состоянии будет справиться с задачами, возложенными на нее, обращается с призывом ко всем сознательным рабочим гор. Симферополя (помочь) в ее борьбе с контрреволюционным элементом. Комиссия».
Обратите внимание на стиль и орфографию, столь свойственную национальности авторов документа, айзенбергам и берковичам...

Процесс террора был запущен. «Крым – это бутылка, из которой ни один контрреволюционер не выскочит, а так как Крым отстал на три года в своем революционном движении, то быстро подвинем его к общему революционному уровню России...», – заметил в эти дни главный инквизитор Крыма Бела Кун. Именно после его активного руководства террором, Крым получил название «Всероссийского кладбища». Верным и последовательным помощником Бела Куна стала Розалия Самойловна Землячка (Залкинд-Берлина). Будучи начальником политотдела 13-й дивизии, она, по ходу дела, стала и секретарем Крымского обкома. Именно Розалия Залкинд в начале декабря подписала документ, потрясающий своим безграничным цинизмом: «Путем регистрации, облав и т.п, было произведено изъятие служивших в войсках Врангеля офицеров и солдат. Большое количество врангелевцев и буржуазии было расстреляно, остальные находятся в концентрационных лагерях. Действия Особых отделов вызвали массу ходатайств со стороны местных коммунистов за тех, или иных арестованных. Облисполкомам было указано на недопустимость массовых ходатайств и предложено партийным бюро ни в коем случае не давать своей санкции подобным ходатайствам, а наоборот, оказывать действительную помощь Особым Отделам в их работе по окончательному искоренению контрреволюции». («Красный архив», 1922. Стр. 228).

Следует учесть, что отказались от эвакуации и остались в Крыму, прежде всего, крымчане, и те, кто, опять-таки, по семейным обстоятельствам, не мог покинуть своих родных…
Для оказания «помощи» армейским особым отделам в Крым прибывает уполномоченный ЦК большевиков Г.Л. Пятаков. У него в Гражданской войне свои «особые» счеты: махновцами зверски убит брат... За «мягкотелость» партийной критике подверглись: И.К. Фирдевс, С.Я. Бабахан, А.П. Немченко, бывший председатель Севастопольского ВРК, а потом Крымского обкома партии Ю.П. Гавен. Тот самый Юрий Петрович Гавен (он же – Ян Эрнестович Дауман), который в конце декабря 1920 года, желая оправдаться после заявления Пятакова о его мягкотелости, заявил: «Считаю нужным напомнить, что я применил массовый террор еще в то время, когда он еще партией официально не был признан. Так, например, в январе 1918 года я, пользуясь властью председателя Севастопольского Военно-Революционного Комитета, приказал расстрелять более пятисот офицеров-контреволюционеров».

По сей день в Гагаринском районе Севастополя есть улица, носящая имя этого самовлюбленного живодера! Там же имеется улица и Надежды Островской! Никого не забыли, всех помним, по именам и псевдонимам...
15 ноября в Севастополь вошли два отряда махновцев, которые, ограбив несколько имений в окрестностях, занялись было грабежом в Севастополе, что было пресечено Ревкомом. Тогда махновцы, рассыпавшись по городу, занялись пропагандой анархизма (С. Крылов. Красный Севастополь. Стр. 17).

Мы же вернемся к воспоминаниям Алексея Сапожникова, находившегося все это время в Севастополе.

«…Одновременно с частями 51-й дивизии в город вошло несколько тачанок так называемой Повстанческой армии батьки Махно (основная часть его «армии» направилась в Балаклаву) а также отряды зеленых». Если среди зеленых было много уголовников, выдававших себя за страдальцев по политическим причинам, то махновцы были самыми откровенными бандитами. Так что по ночам в городе начались налеты и грабежи. В Балаклаве же и в Кадыковке грабежи сопровождались убийствами. Кому-то удавалось отбиться. Мой соученик Сергей Вишневецкий рассказывал, как ломали ворота их особняка на Адмиральской. Но старик Вишневецкий, а ему было за шестьдесят; его жена, две дочери, сын подняли такой крик, что всполошили всю улицу, и грабители, подъезжавшие на тачанке, сочли за лучшее скрыться…».

Большевики же занимались более серьезными делами. Они планомерно прочесывали квартал за кварталом, проверяли документы, производили обыски, изымали оружие, регистрировали «подозрительных».

Через несколько дней у Махно по каким-то причинам испортились отношения с советским командованием, и он решил от греха подальше выбраться из «крымской бутылки», пока ее не захлопнули в Перекопе. Путь «исхода» его армии был отмечен грабежами, насилиями и убийствами. Именно от махновцев пострадал наш Бурлюк… Примерно в это же время 51-я дивизия покинула Севастополь и двинулась на север степными дорогами вслед за махновцами. Возможно, что она специально прочесывала местность, поскольку все отставшие или отбившиеся от махновской армии ею обезоруживались и арестовывались.

Приближался момент севастопольского апокалипсиса. Особый отдел 51-й дивизии уже с первых дней занятия Севастополя начал регистрировать оставшихся белых, подпольщики стали вылавливать деятелей бежавшего режима. От них эстафету принял особый отдел 46-й дивизии, а жители называли эти отделы просто «ЧеКа». Он и занялся судом и расправой. Были забыты листовки Фрунзе, обещавшие амнистию, и всех бывших белых потянули к ответу, хотя, конечно, настоящие белые были уже далеко от Крыма.

Оформлено это было следующим образом. По городу были расклеены объявления, что такого-то числа в городском цирке состоится общее собрание всех зарегистрировавшихся бывших: приглашались также и те, которые почему-либо до сих пор не прошли регистрации. Цирк помещался на Новосильцевской площади, у подножия Исторического бульвара, где сходились Екатерининская, Чесменская и Большая Морская улицы.

В назначенное время цирк и вся площадь забиты законопослушными бывшими. Произошло собрание или нет – не знаю, но только со второй половины дня все примыкающие к площади улицы были заняты красными частями. И вот эту огромную многотысячную массу людей под столь же огромным конвоем начали медленно оттеснять в сторону Особого отдела дивизии.

А этот особый отдел для своего пребывания избрал три четверти городского квартала, ограниченного Екатерининской и Пушкинской улицами между Вокзальным и Трамвайными спусками. Подвальные окна и часть окон первых этажей, выделенных для «узилища» домов, были забиты, заборы внутри квартала разобраны – получился большой двор. Кроме того, по периметру занятых зданий тротуары были отделены от мостовой двух-трех метровыми проволочными заграждениями и представляли собой этакие загоны.

Вот сюда и привели этих несколько тысяч несчастных, на что-то еще надеющихся. Конечно, они были «бывшими», но совершенно безобидными, наивными и беспомощными. Непримиримые, ведь очевидно, что ушли с Врангелем. А эти оставшиеся могли бы еще долго жить на родной земле, могли честно ей служить и приносить пользу. Но, нет – им была уготована другая доля.

Первую ночь и день они стояли в загонах и дворах, как сельди в бочке – я это видел собственными глазами, потом в течение двух дней их… не стало, и проволочную изгородь, натянутую на колья, сняли.

По рассказам, в Особом отделе работало несколько троек, опрашивавших арестованных и тут же решавших их дальнейшую судьбу. Кое-кого, меньшинство, будто бы иногородних, группировали в маршевые роты и отправляли пешим порядком на север. Большинство же вывозили на автомашинах под город на дачу Максимова и там… отправляли к праотцам. Пользовались пулеметами, но не гнушались и револьверами. Одновременно кровь лилась в Ялте, Феодосии и, видимо в других городах Крыма. Гражданская война продолжалась, но теперь уже против безоружных людей.
В три-четыре дня со всеми было покончено…

То, что видел я в Севастополе, было, конечно, не просто страшное дело. Потому что многие из пленных были местными, севастопольскими, – их жены, некоторые с детьми, со слезами на глазах стояли на противоположном тротуаре против проволочной изгороди и ждали. Наверное, проклиная свою доверчивость, наверное, все же надеясь на чудо.
Но они ничего не дождались, так как никто из пошедших на так называемое собрание, домой уже не вернулся никогда.
Среди этих нескольких тысяч, пропавших без вести людей, оказался и инженерный полковник из нашего дома; он пошел на собрание и не вернулся. Как я уже говорил, он был приезжий, и, никто, по крайней мере, внешне, о нем не беспокоился, так он и сгинул…».

Вот вам, пожалуйста, воспоминания очевидца севастопольской трагедии. Остается только определиться с числом жертв и местом, где предстояло этим несчастным людям провести последние дни своей жизни.

Генералу Врангелю удалось эвакуировать из Крыма 145 693 человека. Из них около 5000 раненых. В числе эвакуированных: до 15 тысяч казаков, 12 тысяч офицеров, 4-5 тысяч солдат регулярных, большей частью элитных частей, 10 тысяч юнкеров, кадетов и более 100 тысяч гражданских лиц.

После завершения эвакуации в Крыму оставались более 2000 офицеров и около 53 тысяч солдат Русской армии. В госпиталях полуострова находилось более 15 тысяч раненых и больных. По разным причинам Крым не решились покинуть более 200 тысяч гражданских и военных чиновников, врачей, журналистов, актеров, инженеров…

Понятно, что столь высокая концентрация потенциально «чуждых» новому строю людей на территории сравнительно небольшого полуострова не устраивала большевистское руководство. Невзирая на все предыдущие декларативные заявления о широкой амнистии, большевики по-прежнему рассматривали Крым как потенциальный очаг контрреволюции.

Выступая 6 декабря 1920 года на совещании московского партийного актива, В. Ленин заявил: «В Крыму 300 тысяч буржуазии. Это источник будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам. Мы их не боимся. Мы говорим, что возьмем их, распределим, подчиним, переварим…».
О том, как пошел процесс «переваривания», мы и поведем речь. Только за первую неделю пребывания большевиков в Севастополе были убиты более 8000 тысяч человек, притом, что общее, поддающиеся какому-либо учету число жертв составит более 29 тысяч человек. Большевистская пресса той поры не вызывает никакого доверия. И, тем не менее, 29 ноября 1920 года «Известия временного севастопольского совета» опубликовали первый список расстрелянных – 1634 человека, на следующий день был опубликован список в 1202 человека. И «процесс пошел»!

Алексей Сапожников называет квартал между Вокзальным и Трамвайным спусками как место сбора, временного содержания, и так называемой «фильтрации» задержанных офицеров и военных чиновников. Это означает, что для реализации своей коварной цели руководители Особого отдела выбрали квартал с одной стороны ограниченный зданиями Пушкинской улицы с № 22-32, с другой – Екатерининской с № 69-83. Между домами этих улиц были обширные дворы, разделенные деревянными заборами. Самый обширный двор находился за городским полицейским управлением. В настоящее время это комплекс зданий Городского суда со стороны улицы Пушкина со 2-го по 12-й, с другой стороны линия домов по улице Ленина с № 33-39, включая и городское управление милиции.

Офицеры Черноморского флота и гарнизона Севастополя знакомы с внутренним двором гарнизонной комендатуры. Так вот, плац, расположенный в центре этого двора вмещает строевой батальон, т.е. 800 человек. В этом и сейчас можно без труда убедиться. Внутренний двор бывшего полицейского управления в свое время имел площадь раза в три превышавшую плац комендатуры. По воспоминаниям Алексея Сапожникова для проведения акции были задействованы дворы домов, смежные с двором полиции. По самым приблизительным расчетам в так называемый «загон» было собрано, как минимум 5 тысяч человек. Если предположить, что каждый пятый офицер, из числа находившихся в Севастополе, прошел регистрацию, каждый четвертый пришел на Новосильцевскую площадь и, соответственно, был уничтожен чекистами, то в Севастополе и его окрестностях оставалось не менее 20-25 тысяч бывших офицеров армии и флота Врангеля.

По описанию процесса эвакуации войск и беженцев, прослеживается тенденция ухода с Врангелем большинства офицеров, юнкеров и солдат строевых частей. Стоит только вспомнить картину прощания с Россией казаков, добровольцев Кутепова, либо кадетов Морского корпуса. Здесь срабатывало и чувство корпоративности, присущее воинским коллективам, и ощущение реальной опасности, исходящей от советской власти. Оставались в Крыму в основном те, за кем не числилось особой вины перед новой властью, либо те, кто по семейным обстоятельствам не мог покинуть Родину. Это были в основном пожилые офицеры и военные чиновники, служащие тыловых учреждений и управлений, не участвовавшие непосредственно в боях. Все города Крыма были заполнены госпиталями и лазаретами. Находящиеся там офицеры, солдаты и медицинский персонал надеялись на гуманизм победителей, на защиту учреждений Красного Креста. По самым приблизительным подсчетам в госпиталях и лазаретах Крыма оставалось порядка 15 тысяч раненых и больных. Именно они, а также отставные офицеры и чиновники – старики и явились объектом репрессий новой власти.

Среди оставшихся в Крыму доля крымчан была очень высока. Вполне логично предположить, что в дни, предшествующие эвакуации, в процессе эвакуации и в первые дни после ухода кораблей произошла некоторая миграция офицеров и военных чиновников, принявших решение остаться в Крыму. По крайней мере, большинство офицеров-крымчан, по возможности, переместились к семьям в свои родные города, либо к близким и надежным друзьям. Это процесс прослеживается по воспоминаниям участников и свидетелей тех событий.

Несомненно, большую работу проделал историк Леонид Абраменко, проанализировавший процесс репрессий в Крыму осенью 1920 года и приведший списки репрессированных, обнаруженные им в архивах. Анализируя списки репрессированных в Севастополе, не сложно сделать вывод о том, что в них не прослеживаются жертвы массовой расправы, о которых мы вели речь. К примеру, приводится список в 26 человек, осужденных 28 декабря, список на 66 человек, осужденных на расстрел или концлагерь в конце декабря – начале января 1921 года и список в 19 человек, репрессированных по постановлениям особых отделов ВЧК 4-й, 6-й армий и тройки Харьковского военного округа в феврале 1921 года.

Эти списки свидетельствуют о перманентном терроре, бушевавшем на территории Крыма с декабря 1920 года до начала 1922 года, а документы, свидетельствующие о фактах массовых расстрелов в ноябре–декабре 1920года, судя по всему, были уничтожены. Косвенным доказательством тому являются поиски, предпринятые, что называется, по горячим следам писателем Иваном Сергеевичем Шмелевым, пытавшимся узнать подробности трагической гибели своего сына – поручика Сергея Шмелева.

С уверенностью можно сказать, что первым и основным достойным доверия документом по событиям в Крыму ноября-декабря 1920 года были свидетельства И. Шмелева.

В 1956 году в журнале «Возрождение» была опубликована статья «Трагедия Шмелева» (Журнал «Возрождение», Ю. Курырина, 1956 т. 59., стр. 133-135), посвященная событиям в Крыму с осени 1920 года по конец 1922 года. В ней автор приводит свидетельства Ивана Сергеевича Шмелева. Ознакомимся с выдержками из этой статьи.

«…И.С. Шмелев эту тему пропустил, что называется, через свою истерзанную страданиями душу. Писатель-демократ, восторженно встретивший Февральскую революцию, он после пережитых потрясений гражданской войны, пришел к идеям православия и монархии. Когда в 1923 году в Лозанне русским офицером Конради был убит торговый представитель РСФСР в Италии В. Воровский, Шмелев обратился с письмом к защитнику Конради – Оберу. В письме он по пунктам перечислил совершенные большевиками преступления против человечности, чему он собрал весомые доказательства.

1. Мой сын, артиллерийский офицер 25 лет, Сергей Шмелев – участник Великой войны, затем – офицер Добровольческой армии Деникина в Туркестане. После, больной туберкулезом, служил в армии Врангеля, в Крыму, в городе Алуште, при управлении коменданта, не принимая участия в боях. При отступлении добровольцем остался в Крыму. Был арестован большевиками и увезен в Феодосию «…для некоторых формальностей», как на мои просьбы и протесты ответили чекисты. Там его держали в подвале на каменном полу, с массой таких же офицеров, священников, чиновников. Морили голодом. Продержав с месяц, больного, погнали ночью за город и расстреляли. Я тогда этого не знал.

2. Во многих городах Крыма были расстреляны без суда все служившие в милиции Крыма и все бывшие полицейские чины прежних правительств, тысячи простых солдат, служивших из-за куска хлеба и не разбиравшихся в политике.

3. Все солдаты Врангеля, взятые по мобилизации и оставшиеся в Крыму, были брошены в подвалы. Я видел в городе Алуште, как большевики гнали их зимой за горы, раздев до подштанников, босых и голодных. Народ, глядя на это, плакал. Они кутались в мешки, в рваные одеяла, что подавали добрые люди. Многих из них убили, прочих послали в шахты.

4. Всех, кто прибыл в Крым после октября 1917 года без разрешения властей, арестовывали. Многих расстреляли. Убили московского фабриканта Прохорова и его сына 17 лет, лично мне известных, за то, что они приехали в Крым из Москвы, бежали.

5. В Ялте расстреляли в декабре 1920 года престарелую княгиню Барятинскую. Слабая, она не могла идти – ее толкали прикладами. Убили неизвестно за что, без суда, как и всех.

6. В городе Алуште арестовали молодого писателя Бориса Шишкина и его брата Дмитрия, лично мне известных. Первый служил писарем при коменданте города. Их обвинили в разбое, без всякого основания, и, несмотря на ручательство рабочих города, которые их знали, расстреляли в г. Ялта без суда. Это происходило в ноябре 1921 года.

7. Расстреляли в декабре 1920 года в Симферополе семерых морских офицеров, не уехавших в Европу и потом явившихся на регистрацию. Их арестовали в Алуште.

8. Всех бывших офицеров, как принимавших участие, так и не участвовавших в гражданской войне, явившихся на регистрацию по требованию властей, арестовали и расстреляли; среди них много инвалидов Великой войны и глубоких стариков.

9. Двенадцать офицеров русской армии, вернувшихся на барках из Болгарии в январе-феврале 1922 года и открыто заявивших, что приехали добровольно с тоски по родным в России, расстреляли в Ялте в январе-феврале 1922 года.

10. По словам доктора, заключенного с моим сыном в Феодосии в подвале ЧеКа, потом выпущенного, служившего у большевиков и бежавшего от них за границу, за время 2-3 месяцев террора, конец 1920 года и начало 1921 года, в городах Крыма: Севастополе, Ялте, Феодосии, Алупке, Алуште, Судаке, Старом Крыму и прочих местах – было убито без суда и следствия до ста двадцати тысяч человек – мужчин, женщин, от стариков до детей. Сведения эти были собраны по материалам бывших врачей Крыма. По его словам, официальные данные указывают цифру в 58 тысяч. Но нужно считать в два раза больше. По Феодосии официальные данные дают 7-8 тысяч расстрелянных, по данным врачей – свыше 13 тысяч.

11. Террор проводили в Крыму – председатель Крымского военно-революционного комитета – венгерский коммунист Бела Кун. В Феодосии – начальник Особого отдела 3-йц стрелковой дивизии 4-й армии Зотов и его помощник – Островский, известный на юге своей необычайной жестокостью. Он же расстрелял и моего сына.
Свидетельствую, что в редкой русской семье в Крыму не было одного или нескольких расстрелянных. Было много расстреляно татар. Одного учителя-татарина, бывшего офицера, забили насмерть шомполами и отдали его тело татарам.

... Свидетельствую: я видел и испытал все ужасы, выжив в Крыму с ноября 1920 года. Если бы случайное чудо и властная Международная комиссия могла получить право произвести следствие на местах, она собрала бы такой материал, который с избытком поглотил бы все преступления и все ужасы избиений, когда- либо бывших на земле…».

Логично было бы предположить, что все те, кто прошел, так называемую, регистрацию, все без исключения были уничтожены. Руководителям и непосредственным исполнителям этой зверской акции, действовавшим по логике бандитов и убийц, не нужны были свидетели. Как следует из воспоминаний Алексея Сапожникова, в качестве легенды прикрытия, чекисты распустили по Севастополю слухи о якобы сформированных из арестантов маршевых ротах, отправленных на север пешим порядком… Для севастопольцев, ставших невольными свидетелями тех печальных событий, уже тогда было ясно, что всех несчастных, преданных и обманутых новой властью людей, ждет не только неминуемая гибель, но и печальная судьба без вести пропавших…

Те же списки репрессированных в Крыму, что были опубликованы Леонидом Абраменко, могут лишь быть дополнительным подтверждением моей версии. Дело в том, что Абраменко воспользовался списками, фигурировавшими в «делах» внесудебной расправы над офицерами, военными чиновниками и солдатами армии генерала Врангеля после 28 ноября 1920 года. Массовые же расстрелы в городах Крыма были произведены в течение трех дней – с 18 по 20 ноября. Официальных документов об этих расстрелах, в чем не сложно убедиться – не сохранилось. Не исключено, что они были повсеместно уничтожены после скандала, учиненного И.С. Шмелевым, искавшим своего сына-офицера, бесследно исчезнувшего в декабре 1920 года, и опубликовавшего в европейской прессе материалы своего расследования.

О жертвах тех, ноябрьских расстрелов, говорилось и писалось много. Точной цифры погибших никто никогда не назовет.
Обратимся в очередной раз к цифрам и фактам.

По подсчетам историка В.М. Брошевана на момент прорыва красных войск в Крым количество военнослужащих армии Врангеля составляло около 200 тысяч человек. Сколько из погибло в последних боях, сколько добровольно осталось в Крыму после эвакуации?

На 11.126 судах было вывезено в Константинополь 145. 693 человека. Военных из них было – до 70 тысяч.
В плен красными за время боев в Крыму и при занятии населенных пунктов было взято 54 696 врангелевцев. По всему выходит, что в Крыму оставалось не менее 80 тысяч военнослужащих и военных чиновников армии Врангеля. При той концентрации штабов и тылов разного уровня, военных учреждений и большого числа офицерских рот, вполне допустим, что в Крыму оставалось не менее 25-30 тысяч офицеров и военных чиновников, не считая десятков тысяч отставных… Часть из них, не участвуя непосредственно в боях, наивно надеялась на снисхождение советской власти. Вот они в первую очередь и подверглись репрессиям и внесудебным казням.

По воспоминаниям участников событий, подавляющее большинство желающих покинуть Крым, его покинули.
Возвращаясь в очередной раз к тем же подсчетам…

По отчетам штаба генерала Врангеля, начиная с сентября 1920 года, на фронте борьбы с красными частями находилось менее одной трети численного состава армии. Если предположить, что в ожесточенных боях в Северной Таврии погибли 25-30 тысяч врангелевцев, то можно с уверенностью сказать, что все боеспособные воинские части были эвакуированы в Константинополь. Вот и получается, что примерно 70 тысяч испытанных бойцов, составлявших основной костяк армии, были эвакуированы, а более 100 тысяч военнослужащих и военных чиновников, составлявших безмерно разросшийся тыл армии, составили основной контингент оставшихся «на милость победителя».

Грубо и цинично это будет звучать, но, лишившись этого балласта, армия барона, по сути дела, немного потеряла. Потеряла Россия, лишившись в лице этих офицеров и чиновников военного времени, солдат и казаков многих тысяч законопослушных граждан: инженеров, учителей, врачей, рабочих и крестьян…

По официальным документам в портах Крыма красными частями было захвачено порядка 56-60 тысяч пленных врангелевцев. Цифра эта изначально надуманная. По воспоминаниям очевидцев событий в Крыму в ноябре-декабре 1920 года последние пленные красными были захвачены в ходе боев в степном Крыму 10-12 ноября. Остальные врангелевцы, как мы уже с вами убедились, либо были эвакуированы, либо затаились в городах и селах Крыма в ожидании грядущей развязки. Но были десятки тысяч офицеров, чиновников и солдат, раненых и больных, находившихся в многочисленных госпиталях и лазаретах, не способных ни покинуть Крым, ни затеряться среди жителей. Вот они-то и вошли в эту первую категорию «военнопленных», захваченных «великодушными» победителями, «великодушие» которых продлилось первые три дня, на время составления списков и анализа их чекистами.

Для тех, кто до сих пор сомневался в трагической судьбе обитателей госпиталей и лазаретов Крыма, привожу следующие данные:

ЧЕЛЮСТИНА Ксения Николаевна, 1899 г.р., дворянка, сестра милосердия, за содействие в укрывательстве офицеров в госпитале, заключена в концлагерь.
ЛОМСКАЯ Эмма Оттовна, 1898 г.р., сестра милосердия, за содействие в укрывательстве офицеров в госпитале заключена в концлагерь,
ЛАПТЕВА Нина Андреевна, 1900 г.р., дворянка, фельдшер госпиталя № 20, дочь полковника, за содействие в укрывательстве офицеров в госпитале заключена в концлагерь,
ЛУКАШЕВИЧ Юлия Николаевна, 1894 г.р., дочь священника, учительница, сестра милосердия, за содействие в укрывательстве офицеров в госпитале заключена в концлагерь,
ПИЛЬКЕ Вера Николаевна, 1896 г.р., сестра милосердия госпиталя № 20, за содействие в укрывательстве офицеров в госпитале заключена в концлагерь.,
ПОДОСИННИКОВ Борис Афанасьевич, 1899 г.р. фельдшер госпиталя № 20, за укрывательство офицеров в госпитале заключен в концлагерь.
ТИМОРОВ Прохор Порфирьевич, 1865 г.р., проживал в с. Фити-Сала Ялтинского уезда, врач госпиталя. В 1890 году окончил медицинский факультет Киевского университета; за лечение и укрывательство в госпитале офицеров заключен в концлагерь.
ЯКОВЛЕВ Владимир Петрович, 1891 г.р., проживал в Севастополе, штабс-капитан, находился на излечении в госпитале № 20, за уклонение от регистрации заключен в концлагерь.
И сколько было таких, номерных госпиталей при каждой дивизии и отдельной бригаде? Не считая корпусных, армейских, флотских…
Что же крылось за словами «укрывательство в госпитале офицеров»? Медицинский персонал госпиталей, при приближении красных войск, представляя возможную судьбу своих подопечных раненых и больных офицеров, по возможности снабжал их документами ранее умерших нижних чинов в надежде на спасение. К сожалению, в большинстве случаев находились добровольные помощники чекистов, из спившихся истопников, водовозов, работников кухонь, укрывавшихся от мобилизации… Они доносили не только не только на беспомощных офицеров, но и врачей, и девушек-сестер милосердия, пытавшихся им помочь.
К примеру, только при расследовании «деятельности «контрреволюционной» организации, действовавшей в госпитале № 20» (Архив СБУ, № 70260).
ДЬЯКОВ Дмитрий Иванович, 1893 г.р., уроженец с. Владиславовка, Таврической губернии, капитан, был в команде выздоравливающих в госпитале,
ЖЕЛНОВ Феодосий Зиновьевич, 1899 г.р., уроженец Уфимской губернии, чиновник военного времени, был в команде выздоравливающих в госпитале,
ЗАИКАНОВ Владимир Кузьмич, 1899 г.р., уроженец Смоленской губернии, рядовой, был в команде выздоравливающих в госпитале,
КЛИМОВ. Иван Федотович, 1887 г.р., уроженец Воронежской губернии, подпоручик, был в команде выздоравливающих в госпитале….
Этот список можно долго продолжать, но и без того очевидна участь прочих раненых и больных, оказавшихся в госпиталях Крыма. С учетом того, что госпиталей и лазаретов было более 80, можно спрогнозировать масштабы репрессий по остальным медицинским учреждениям. Но даже знакомство с этим списком не оставляет ни малейшего сомнения в печальной судьбе тех раненых и больных, что находились в госпиталях.
Ну а в последующие месяцы чекистам уже пришлось от массовых расстрелов перейти к «индивидуальной работе»:
ЛЕБИДЬ-ЛЫСЕНКО Виктор Леонидович, 1876 г.р, уроженец и житель г. Севастополя, дворянин, отставной штабс-капитан, фельдшер Богатырского госпиталя, за сокрытие своей личности, уклонение от регистрации, проживание в городе по фиктивным документам, а также за нежелание приносить пользу советскому строительству в ночь на 19 августа 1921 года расстрелян;
ТИМОРОВА София Васильевна, 1896 г.р., жена офицера Белой армии, за укрывательство офицеров в Севастополе заключена в концлагерь;
УЕДИНОВА Лидия Константиновна, 1865 г.р., проживала в Севастополе, дочь капитана Русской армии (интересно, сколько же лет было тому капитану, если он к тому моменту еще не помер?., за укрывательство офицеров Белой армии заключена в концлагерь…
Для представления реальных масштабов и глубины репрессий в Крыму стоит обратить внимание на события первых месяцев 1921 года. Тогда уничтожению подверглись даже те бывшие офицеры, что задолго до прибытия Красной армии в Крым, служили в ее рядах, но к своему несчастию оказались в Крыму на момент очередных «…углубленных чисток…».

К примеру:
ТИЩЕНКО Гавриил Емельянович, 1889 г.р., уроженец д. Семеновка, Одесской губернии, красноармеец 456-го Рыбинского полка Красной армии, в прошлом – штабс-капитан Белой армии, 5 февраля 1921 года расстрелян,
ОРЛОВ Николай Иванович, 1881 г.р., уроженец Москвы, красноармеец 451-го полка Перекопской дивизии Красной армии, в прошлом – подпоручик, 2 февраля 1921 года расстрелян;
ОСИПОВ Михаил Александрович, 1898 г.р., уроженец Ярославской губернии, командир роты 452-го полка 51-й Перекопской дивизии, в прошлом – подпоручик, 2 февраля 1921 года расстрелян;
РАФАЛЬСКИЙ Олег Павлович, 1895 г.р., уроженец г. Верный, Семиреченской губернии, боец 457-го полка 51-й Перекопской дивизии Красной армии, в прошлом – поручик, расстрелян 5 февраля 1921 года;
СЕЛИВАНСКИЙ Василий Николаевич, 1896 г.р., уроженец Вятской губернии, красноармеец 51-й Перекопской дивизии сын священника, в прошлом – прапорщик, 5 февраля 1921 года расстрелян;
ЯРОШЕНКО Павел Александрович, 1891 г.р., уроженец Тамбова, чертежник техотдела 452-го полка 51-й Перекопской дивизии, в прошлом – капитан, 5 февраля 1921 года расстрелян,
САМАРИН Василий Васильевич, 1900 г.р., уроженец Владикавказа, оружейный мастер 51-й Перекопской дивизии Красной армии, в прошлом – солдат армии Врангеля, 13 февраля 1921 года расстрелян.
Это уже напоминает о недоброй памяти русской поговорке: «бей своих, чтобы чужие боялись…»
После последних приведенных данных стоит ли удивляться той жестокости репрессий, что обрушились на бывших офицеров и солдат армии Врангеля, до конца остававшихся в строю и надеющихся на гуманизм новой власти?
Процесс дальнейшего «углубления» террора в Крыму не поддается оценки даже с точки зрения ставших привычными классовых позиций.
КОЗИН Петр Тимофеевич, 1896 г.р., уроженец Ржевского уезда, Тверской губернии, матрос, расстрелян,
КУМОВ Никифор Анастасьевич, 1899 г.р., уроженец Донской области, лесник, расстрелян,
КУЧЕРОВ Виктор Моисеевич, 1900 г.р., уроженец Екатеринослава, житель Севастополя, солдат, заключен в концлагерь,
ЛЫСЕНКО Федор Денисович, 1894 г.р., уроженец г. Орехово, солдат армии Врангеля, расстрелян,
МИЩЕНКО Макарий Ильич, 1886 г.р., уроженец Мелитополя, солдат, расстрелян,
ОХРИМЕНКО Павел Петрович, 1899 г.р., уроженец с. Кизията, солдат, расстрелян,
НЕБОЙСЬ Аркадий Михайлович, 1893 г.р., уроженец Риги, грузчик сельхозартели «Труд», расстрелян как «активист белого врага».
Сотни грузчиков севастопольского порта, обеспечивавших погрузку на суда имущества и снаряжения частей Врангеля, подверглись репрессиям, примерно с такими же тупыми формулировками как Аркадий Небойсь…
Здесь какие-либо комментарии излишни.

Не секрет, что страшная резня офицеров в Крыму заставила содрогнуться многих, не потерявших рассудок и чувство меры в России и вызвала известные вопросы на Западе. Весь этот процесс «…искоренения классового врага в его логове…» вызвал возмущения многих партийных и советских работников в Крыму и в Москве. В ответ на это Кун и Землячка, окончательно опьяневшие от запаха крови, и уверенные в своей безнаказанности, обнаглели настолько, что стали обвинять своих коллег в Крыму в «…мягкотелости и мелкобуржуазности», требуя от московского руководства удались их из Крыма. Из наиболее заметных фигур, осмелившихся выразить свой протест, под благовидным предлогом «…непартийного поведения» был откомандирован в Москву Дмитрий Ульянов.

Между тем, массовые убийства в Крыму получили такой широкий резонанс, что ВЦИК вынужден был назначить специальную комиссию для расследования. Даже глава ВЧК Дзержинский признал, что руководителями его ведомства была «…совершена большая ошибка. Крым был основным гнездом белогвардейцев и, чтобы разорить это гнездо, мы послали туда товарищей с абсолютно чрезвычайными полномочиями. Мы и не могли подумать, что они так используют эти полномочия».

 В завершение этой печальной главы, остается вспомнить и некоторых «пламенных героев» Красной армии в Крыму, приложивших свою руку не только к составлению расстрельных списков, но и лично участвовавших в массовых расстрелах:

Председатель ВРС 6-й армии БЫСТРЫХ, член РВС – СТЕППЕ;
Сотрудники ВЧК 13-й армии – Красная Ударная группа Особых отделов Южного фронта: председатель –
ДАНИШЕВСКИЙ, члены: ЗОТОВ, ДОБРОДИЦКИЙ;

ВЧК 6-й армии и «тройка» Особого отдела Харьковского военного округа в Севастополе, «тройка» Особого отдела РВС 4-й армии в Крыму: председатель МИХЕЛЬСОН, член – БАБКЕВИЧ.

К Крымской трагедии, само упоминание о которой вызывало у новой власти нескрываемое раздражение, неоднократно возвращался в своих поэмах Максимилиан Волошин. К Волошину насторожено относились и в России, и за границей. Его упрекали, что, не смотря на тяжкие душевные переживания и потрясения, связанные с трагическими событиями в стране, он не уехал из Советской России. Поэт предпочел полуголодное существование в разоренной стране сытому прозябанию вдали от нее. Все свои переживания и страдания поэт довел нам в своих стихах. Успел Максимилиан Волошин ответить и своим будущим «судьям».
Я не изгой, а пасынок России.
Я в эти дни – немой ее укор...
Стихи, потрясающие своей нечеловеческой болью, были впервые опубликованы в «Новой русской газете» в 1933 году:

ТЕРРОР
Собрались на работу ночью. Читали.
Донесенья, справки, дела
Торопливо подписывали приговоры
Зевали, пили вино.
Утром раздавали солдатам водку.
Вечером при свече
Вызывали по спискам мужчин, женщин.
Сгоняли на темный двор.
Снимали с них обувь, белье, платье.
Связывали в тюки
Грузили на подводу, увозили.
Делили кольца, часы.
Ночью гнали разутых, голых
По оледенелым камням
Под северо-восточным ветром
За город, в пустыри.
Загоняли прикладом на край обрыва.
Освещали ручным фонарем.
Полминуты стрекотали пулеметы.
Доканчивали штыком.
Еще не добитых валили в яму,
Торопливо засыпали землей,
А потом, с широкой русской песней
Возвращались в город домой.
А к рассвету пробирались к тем же оврагам
Жены, матери, псы.
Разрывали землю, грызлись из-за кости,
Целовали милую плоть.
М.А. Волошин. Симферополь, 26.04. 1921 г.
 
Я думаю, что после этих строк любые комментарии излишни.
В качестве эпилога возьмем строки из стиха поэта-бойца, Ивана Савина:
Всех убиенных
помяни Россия…

Активные участники Гражданской войны под белыми знаменами
Выделим из этой категории офицеров армии и флота, родившихся в Севастополе, либо служивших длительное время на Черноморском флоте и частях Севастопольского гарнизона.

АНГУЛАДЗЕ Георгий Бежанович родился 17 октября 1866 года. Грузин, из крестьян. Окончил в 1887 году Тифлисское военное училище. Службу проходил в Брестском пехотном полку. На 1913 год, подполковник, командир батальона. Проживал в офицерском флигеле №11. Полковник, командир 49-го Брестского пехотного полка, входящего в гарнизон Севастополя. Генерал-майор, командир бригады 13-й пехотной дивизии, в которую входили Брестский и Белостокский полки, составлявшие гарнизон Севастополя. В Добровольческой армии и СВЮР; в июне 1918 года формирует мобильную войсковую группу в Тирасполе, с 23 ноября 1918 года сформировал в Симферополе сводный полк 13-й пехотной дивизии, с 8 февраля 1919 года командир сводного Крымского пехотного полка. (Офицерский кадр Брестского полка первоначально входил в состав 1-го сводного полка 13-й дивизии. При разворачивании из этого полка 13-й дивизии стал самостоятельным полком. На 1 августа 1920 года насчитывал 96 солдат при 6 пулеметах. 23 августа в него были влиты Симферопольский офицерский полк, составив 2-й и 3-й батальоны и офицерскую роту, а также 42-й пехотный Якутский полк). В Русской армии командир 13-й пехотной дивизии. С августа 1920 года командир группы войск в составе 13-й и 34-й пехотных дивизий. С 30 ноября 1920 года генерал-лейтенант. В эмиграции председатель объединения 13-й пехотной дивизии. Умер 23 марта 1948 года во Франции. Похоронен в Сент-Женевьев-де-Буа.

АЛЕКСАНДРОВ Александр Александрович. Офицер военного времени. Мичман с 1917 года. В Вооруженных силах Юга России; с 16 июля 1919 года на пароходе «Кама» Каспийской флотилии. В лету 1921 года в Басре. В Белых войсках Восточного фронта на Сибирской флотилии. При эвакуации 1922 года прибыл с флотилией на Филиппины. До гражданской войны семья жила в Севастополе. Его отец Александр Поликарпович в звании полковника по адмиралтейству служил старшим судовым механиком на линейном корабле «Три Святителя». Семья проживала на улице Соборной в доме №18.

АРИСТОВ Василий Флегонтович родился 18 февраля 1859 года. Окончил Санкт-Петербургский университет в 1882 году и Военно-медицинскую академию в 1886 году. Действительный статский советник, морской врач Севастопольского морского госпиталя. В добровольческой армии на той же должности; в начале 1919 года эвакуировался из Крыма в Новороссийск, затем во ВСЮР и Русской армии до эвакуации Крыма. Эвакуирован с флотом в Бизерту, с января 1922 года на линейном корабле «Генерал Алексеев». В эмиграции во Франции. Умер 27 ноября 1935 года в Париже.

АРИСТОВ Всеволод Васильевич родился в Севастополе в 1901 году. Сын морского врача, статского советника Василия Флегонтовича. Его мать Елизавета Николаевна являлась членом церковного братства, учрежденного при церкви морского ведомства в Севастополе. Семья проживала в Севастополе по адресу улица Екатерининская дом 59. Окончил мужскую гимназию в Севастополе. В 1918 году году – студент агрономического факультета Таврического университета. С февраля 1919 года – охотник флота, в должности матроса-кочегара на миноносце «Живом», затем воевал в составе 5-го бронепоездного дивизиона на бронепоезде «Непобедимый». Участник Бредовского похода. Автор воспоминаний: «На «Живом» в гражданскую войну». В эмиграции во Франции. С 1969 года сотрудник журнала «Военная быль». Историк, философ. Умер в 1964 году.

АРЦЕУЛОВ Константин Константинович родился 17 мая 1891 года в Ялте в семье потомственного моряка. Большая часть его детских и юношеских лет была связана с Крымом и Севастополем. «Я родился и вырос в Крыму, – писал о себе в автобиографии Константин Арцеулов, – детство провел в доме моего деда художника Айвазовского, до его смерти в 1900 году, так как отец и мать жили отдельно». Константин Арцеулов был сыном четвертой дочери Айвазовского Жанны Ивановны и корабельного инженера Константина Николаевича Арцеулова. Так что, можно с полным основанием утверждать, что страсть к техническому творчеству и художественный дар были заложены в будущем летчике, конструкторе и художнике от рождения. Среднее образование Константин Арцеулов получил в Севастопольском реальном училище. Не исключено, что выбор учебного заведения вполне соответствовал семейным традициям Арцеуловых и Айвазовских. Именно в реальном училище Константин начал осознанно учиться рисованию и черчению. В разговоре с космонавтом и художником-любителем Джанибековым Константин Константинович вспоминал о том, что «…преподавание этих дисциплин было поставлено хорошо». И тогда же тринадцатилетним учеником севастопольского реального училища, Костя Арцеулов строит свой первый планер. Планер «А-1» был построен Арцеуловым в 1904 году. В этот период Константин жил вместе с отцом на улице Екатерининской в доме № 74.

Как уже отмечалось, отец и мать Константина Константиновича были в разводе и жили отдельно. Отец Кости до 1896 года жил в доме № 53 по Екатерининской улице. Дом этот сохранился практически в первозданном состоянии.

В 1905 году, проучившись 4 года в реальном училище, Костя Арцеулов отправляется в Петербург и, следуя семейной традиции, поступает в Морской корпус. В течение трех лет Константин обучался в корпусе. За два года до окончания корпуса у Константина Арцеулова врачи диагностировали: «…слабость легочной ткани». На протяжении всей последующей жизни Константин Арцеулов не отличался большой физической силой, но и на здоровье особенно не жаловался. Отчисленный по состоянию здоровья бывший морской кадет пытался поступить в Академию художеств. Попытка эта без соответствующей подготовки не имела шансов на успех.

Из очерка Константина Арцеулова о своих предках мы узнаем, что корабельный инженер Николай Алексеевич Арцеулов в 60-х годах XIX века был командирован в Америку для изучения опыта строительства «мониторов», появившихся во время гражданской войны между Северными и Южными штатами Америки. Вернувшись на Родину, дед Кости Николай Алексеевич «…спроектировал и построил десять броненосцев… первенцев броненосного флота России. В должности старшего судостроителя Петербургского порта он руководил постройкой шести клиперов и переоборудованием парусных судов в паровые винтовые. В разгар свой деятельности, 47 лет от роду, дед умер от разрыва сердца на стапеле строящегося корабля…».

Отец Константина Константиновича, Константин Николаевич, также был корабельным инженером. Окончил Морское инженерное училище, совершенствовался в Англии, в то время занимавшей в области кораблестроения лидирующее положение в мире. Затем был прикомандирован в распоряжение контр-адмирала А.А. Попова, которого писатель-маринист Константин Станюкович (муж одной из сестер Константина Николаевича) описал в повести «Беспокойный адмирал». Если дед Константина Арцеулова был старшим судостроителем Петербургского порта, то отец его занимал аналогичную должность в Севастопольском порту.

Обучаясь в Морском корпусе, Константин Арцеулов три кампании плавал на учебных парусных судах в Балтике. Парусные гонки до Ревеля выиграл экипаж, в котором морской кадет Арцеулов был рулевым. Кроме того, занятия живописью в студии Морского корпуса, которой руководил лейтенант Павел Павлинов – художник-любитель, ставший в дальнейшем профессионалом. Более полувека спустя, в 1962 году, Павел Яковлевич Павлинов напишет о произведениях своего бывшего ученика: «Я неизменно вижу в них большое художественное мастерство, остроумную выдумку и редкое в наше время среди художников знание изображаемых предметов».

Во второй половине тридцатых годов во время отбывания «срока» на Соловках Константин Арцеулов вспомнит о своей первой военной специальности, и некоторое время проработает рулевым-мотористом на катере в Белом море. Но, а пока, в том же 1908 году, без требуемой практической и теоретической подготовки Константин Арцеулов в очередной раз пытался поступить в Академию художеств. Не лишне при этом будет заметить, что параллельно с подготовкой к поступлению в академию Костя Арцеулов строит свой уже третий по счету планер. При пробных взлетах от 8-10 секунд планер показал отличные характеристики полета, но в ходе пятого полета планер потерпел аварию и уже не восстанавливался. Эксперименты с третьим по счету планером Константин Арцеулов проводил в Отузах (окрестности Феодосии) и после неудачи с планером уехал в Петербург для сдачи экзаменов. После неудачной попытки поступить в академию Константин учился живописи у известных художников – одну зиму (1908-1909 гг.) в Москве у К.Ф. Юона, а затем в Петербурге у Л.С. Бакста и М.В. Добужинского. Затем поступил в студию Е.Е. Лансере, но проработав в ней всего две недели, начал работать на авиационном заводе.

Художественные пристрастия молодого Арцеулова вполне определенны: все его учителя, за исключением Юона, принадлежали к очень популярному в начале 20-го века русскому художественному объединению «Мир искусства». Художников, входивших в это объединение – Бенуа, Бакста, Сомова, Добужинского, Остроумову-Лебедеву, Лансере – впоследствии нередко упрекали в увлечении поэтикой символизма, за уход в мир прошлого, но созданные ими прекрасные произведения книжной графики, эстампы, образцы театрально-декоративного искусства нашли прочное и всеобщее признание. Как уже отмечалось, в сентябре 1910 года Костя поступает рабочим на авиационный завод Щетинина, параллельно с этим активно занимается планеризмом. Начал заниматься в школе пилотов, открывшейся при заводе. Самостоятельно Константин вылетел после единственного тренировочного полета. 7 сентября Константин закончил авиационную школу при Первом российском обществе товарищества «Гамаюн». После успешного окончания школы успел поработать летчиком-инструктором. В 1912 году Константина призывают на военную службу в кавалерию(?) несмотря на то, что опытных пилотов в нарождающейся русской авиации можно было пересчитать по пальцам одной руки. В 1913 году Константин сдал экзамены на первый офицерский чин и стал корнетом. С началом боевых действий на фронтах Первой мировой войны в авиационных частях России насчитывалось всего 200 пилотов, при некомплекте, как минимум, в 90 летчиков, тем не менее Константину лишь в начале 1915 года удалось перевестись в авиацию. Корнет Арцеулов был командирован в Качинскую школу авиации, где экстерном сдал экзамен на получение диплома военного летчика. Находясь в действующей армии немногим более года, Арцеулов совершил более 210 боевых вылетов. За мужество и летное мастерство Константин Арцеулов был награжден пятью боевыми орденами. Его имя заняло место в числе первых асов Первой мировой войны, таких как А. Казаков, Е. Крутень, В. Ткачев… Осенью 1916 года Константин Арцеулов командируется «…обучающим офицером класса истребителей» в Качинскую школу. Уже в сентябре 1916 года летчик-инстуктор Константин Арцеулов с высоты в 2000 метров ввел машину в штопор после сваливания на крыло и, выполнив три витка, перевел самолет в крутое пикирование. В том же полете Арцеулов повторил штопор, сделав уже пять витков. «Штопор», ранее являвшийся причиной многих катастроф, был побежден. Через несколько дней все инструкторы школы, изучив опыт Арцеулова, намеренно вводили и выводили самолеты из штопора. В октябре полеты с программой преодоления «штопора» были введены в обязательную программу подготовки пилотов. Теперь отважные русские авиаторы, попав под огонь зенитных орудий или встретив многочисленного противника, преднамеренно вводили самолет в «штопор». Обманутый противник, предполагая, что самолет сбит, прекращал стрельбу или бой. Тогда русский летчик выводил машину из «штопора» и на бреющем полете уходил из опасной зоны. Можно себе представить, сколько жизней пилотов и боевых машин спас своей методикой высшего пилотажа в бою Константин Арцеулов.

Далее в биографии Константина Арцеулова с незначительными вариантами говорится: «…После Октябрьской революции он продолжал готовить кадры военных летчиков и одним из его учеников стал Валерий Чкалов, испытывал новые самолеты , работал в гражданской авиации, был одним из главных организаторов советского планеризма. С 1927 по 1933 год выполнял аэрофотосъемку для составления и уточнения карт Предуралья, Западной Сибири, Курганской и Омской областей. Затем провел съемку пролегания будущей трассы Турксиба, занимался разведкой ледовой обстановки в северной части Азовского моря, принимал участие в спасении рыбаков с оторвавшейся льдины…».

Летчик высочайшего класса, освоивший более 50 различных самолетов и имевший более 6000 часов налета, он был полон сил и планов и неожиданно в 1933 году был репрессирован. В 1937 году в период массовых репрессий был освобожден из заключения и полностью реабилитирован, но лишен права вернуться в авиацию. С этого периода Константин Арцеулов, внук всемирно известного художника И.К. Айвазовского и почитатель творчества художника Верещагина, в свое время чуть было не повторивший его жизненный путь, сам стал профессиональным художником. Много книг по истории авиации вышло с его рисунками. Умер Константин Арцеулов в Москве 18 марта 1980 года.

Практически все, о чем я сейчас сообщил вам можно прочитать в десятках книг о русских летчиках периода первой мировой войны. Но если вы попытаетесь проследить по годам службу и деятельность Константина Арцеулова, то во всех ранее опубликованных исследованиях, отсутствует информация с лета 1918 года по ноябрь 1920 года, то есть, за весь период Гражданской войны. И вот выясняется, что с июля 1918 года по ноябрь 1919 года поручик Константин Арцеулов служил летчиком-инструктором авиационной группы армии адмирала Колчака, а с января по ноябрь 1920 года продолжил службу летчиком инструктором Качинской школы пилотов при Врангеле. Сам Константин Арцеулов этих очевидных фактов никогда не отрицал, а при аресте в 1933 году он привел убедительные доказательства того, что в этот период непосредственно в воздушных боях он не участвовал. Это и было причиной столь мягкого решения руководства НКВД по судьбе известного летчика.

БАЛЬ Евгений Петрович родился в 1894 году. Его отец – капитан 1 ранга Петр Петрович служил начальником Черноморского резервного дивизиона миноносцев. Брат Петр Петрович – вахтенный начальник минного заградителя «Прут». В 1909 году после пяти лет обучения в севастопольском Константиновском реальном училище поступил в Морской Кадетский корпус, который успешно закончил в 1914 году. Офицер Черноморского флотского экипажа. Награжден орденом Станислава 3-й степени с мечами и бантом. Ошибочно числился погибшим в феврале 1918 года в период разгула «революционного» бандитизма. Служил на кораблях флота до октября 1920 года. Эвакуирован с флотом в Бизерту. Похоронен на местном кладбище в Бизерте, дата смерти не установлена.

БЕЗУАР Василий Викторович (Валентинович?) родился 1887 году в Севастополе. Его отец надворный советник Валентин Александрович служил содержателем мундирного магазина Севастопольской портовой конторы. Окончил Морской корпус в 1907 году. На 1917 год – старший лейтенант в Отдельных гардемаринских классах. В белых войсках Восточного фронта: с 30 июня 1918 года на Сибирской флотилии, летом того же года с морской ротой в Харбине; с октября 1918 года председатель комиссии для выработки штатов Сибирской и Амурской флотилий, с 5 октября 1918 года командующий Амурской флотилией, с несколькими кораблями которой в январе 1920 года ушел в Китай, в феврале 1920 года командир морской роты арьергарда войск при отходе из Хабаровска. Капитан 2 ранга. К лету 1921 года в китайской тюрьме в Чигорине. С июня 1921 года член военного совета Сибирской флотилии, с октября 1922 года начальник отряда транспортов, заведующий эвакуацией Владивостока. Контр-адмирал. При эвакуации 1922 года остался в Гензане. В эмиграции в Шанхае. Служил в торговом флоте, редактировал журнал «Штандарт». На 1939 год член Кают-компании в Шанхае. Убит осколком японского снаряда, командуя пароходом в первый день войны 7 декабря 1941 года.

БЕРГ Владимир Фердинандович (Федорович) родился в 1875 году. Окончил Морское инженерное училище в 1896 году. Генерал-майор, корабельный инженер-механик. Проживал на улице Екатерининской в доме №19. В Вооруженных Силах Юга России (ВСЮР) и Русской армии. С апреля 1920 года флагманский инженер-механик Черноморского флота, генерал-лейтенант. К лету 1921 года в Константинополе. В эмиграции во Франции, в 1924-1930 гг. член Общества бывших воспитанников Морского инженерного училища в Париже. С ноября 1936 года в Германии. Умер 17 августа 1961 года в Висбадене.

БЕРНАЦКИЙ Всеволод Константинович родился 1897 году Отец – Константин Александрович – подполковник 13-й артиллерийской бригады. Семья проживала на Северной стороне в офицерском флигеле. Окончил Отдельные гардемаринские классы в марте 1917 года. Мичман. Во ВСЮР и Русской Армии; весной 1919 года на эсминце «Живой». Предположительно погиб при катастрофе эсминца в штормовом море 5 ноября 1920 года.

БЕРНАЦКИЙ Владислав Александрович, полковник. Командовал восстановленным с 1 апреля 1919 года Одесским кадетским корпусом. Корпус был включен в состав ВСЮР, приняв в свое расположение Киевский и Полоцкий корпуса. В начале 1920 года при оставлении Одессы большинство кадет, (за исключением 350 кадет Киевского и Полоцкого корпусов, оставленных в городе), и персонала было эвакуировано в Югославию, где они вошли в состав созданного там 1-го Русского кадетского корпуса. Оставшиеся в Одессе кадеты во главе с директором корпуса полковником Бернацким пытались отойти в Румынию, но вынуждены были вернуться в Одессу и по решению Владислава Александровича были распущены по домам. В двадцатые годы Владислав Бернацкий служил преподавателем во вновь организованной Одесской пехотной школе и в 1931 году в ходе чекистской операции под кодовым названием «Весна» был расстрелян в числе четырех специалистов из числа бывших офицеров.

БОРСУК Виктор Николаевич родился в 1877 году. В 1897 году окончил Морской корпус. В процессе службы получил хорошую командирскую и штабную подготовку. До 1915 года служил флагманским минером штаба Командующего морскими силами Черного моря. Капитан 1 ранга. В Севастополе проживал по адресу улица Петропавловская дом № 4. Во ВСЮР и Русской армии до эвакуации Крыма; командир линейного корабля «Генерал Алексеев». В эмиграции в Югославии. С 1938 года председатель отдела Военно-морского союза в Югославии. Умер 4 декабря 1950 года в Белграде.

БРОД Вильгельм Дмитриевич родился в 1885 году. В 1907 году окончил Морское Инженерное училище, корабельный инженер-механик. Флагманский механик дивизиона подводных лодок, штабс-капитан, флагманский механик бригады подводных лодок – подполковник. Награжден орденами Святого Станислава 3-й степени и Святой Анны с мечами и бантом. В Севастополе проживал по улице Чесменской в доме 71. Эвакуирован с флотом в Бизерту. Похоронен на местном кладбище. На могильном надгробии не указан год смерти.

ВОРЫПАЕВ Александр Николаевич, рождения 1889 года. Семья проживала в Севастополе. Мичман военного времени. Сын подполковника Брестского пехотного полка. В Сибирской армии адмирала Колчака в морской роте. В эмиграции в Шанхае и в США. В 1942-1945 годах служил во флоте США в чине лейтенанта. Дальнейшая судьба неизвестна.

ГЕЗЕХУС Владимир Андреевич родился в 1901 году. Охотник флота. Сын капитана 1 ранга Гезехуса Андрея Петровича. Семья жила в Севастополе в морском офицерском флигеле №21. В Добровольческой армии и ВСЮР1919-1920 гг. сигнальщик артиллерийской роты на крейсере «Кагул» («Генерал Корнилов»). В Русской армии до эвакуации Крыма. Награжден Знаком Ордена Святого Георгия 4-й степени. Перешел в составе экипажа крейсера в Бизерту и служил на нем до 1924 года. Окончил Морской корпус в ноябре 1922 года. Корабельный гардемарин. В эмиграции в Югославии с 1924 года. Дальнейшая судьба не известна.

ГЕРИНГ Алексей Алексеевич родился в 1895 году. Окончил 1-й кадетский корпус в 1913 году и Морской корпус в 1915 году. Мичман линейного корабля «Петропавловск». Его брат капитан 1 ранга Геринг Петр Алексеевич командовал эскадренным миноносцем «Лейтенант Шестаков», а затем авианесущим транспортом «Император Александр Первый». Проживал на улице Екатерининская в доме 72. Во ВСЮР и Русской Армии: летом 1920 года во 2-м Днепровском речном отряде, с сентября 1920 года флаг-офицер в штабе 2-го отряда судов Азовского моря со штабом в Керчи. С 28 марта 1920 года – лейтенант. В составе русской эскадры в Бизерте; старший офицер и командир эсминца «Беспокойный». В эмиграции во Франции. С 1950 года в Париже, редактор журнала «Вестник», председатель общекадетского объединения. С 1952 года редактор журнала «Военная Быль». Умер 24 февраля 1977 года в Париже.

ГОРЕНКО Виктор Андреевич родился в 1896 году в Севастополе. В период с 1913 по 1916 обучался в Морском корпусе. По окончании корпуса служил штурманом на эскадренном миноносце «Зацаренный», эсминце «Керчь». 17 декабря 1917 года во время массовых убийств офицеров в Севастополе успел выехать в Бахчисарай. Семье о своем отъезде он сообщить не успел. На Дальнем Востоке командовал морской ротой при штабе Сибирской флотилии. До конца двадцатых годов находился в Александровске на Сахалине, а затем перебрался в Шанхай. С 1948 года проживал в Нью-Йорке. Умер в 1980 году.

После внезапного исчезновения Виктора Горенко в Севастополе, все его родные, в том числе и сестра Анна Ахматова, считали, что он погиб. Именно после этих событий появилось ее известное стихотворение, посвященное севастопольским событиям декабря 1917 года. По официальной информации, Анна Андреевна узнала о судьбе младшего брата в шестидесятилетнем возрасте.
В качестве краткой справки: Дед Анны и Виктора – Антон Андреевич Горенко в звании поручика ластовых экипажей участвовал в обороне Севастополя, был награжден несколькими орденами. Вышел в отставку подполковником и построил двухэтажный дом в начале Екатерининской улицы. Первые тридцать послевоенных лет в этом доме размещался ресторан «Приморский». Со слов Виктора Антоновича, дед был женат на гречанке. Это от нее внуки унаследовали горбатые носы. Отец Анны и Виктора – Андрей Антонович Горенко после окончания Морского корпуса в 1874 году в звании мичмана был оставлен в корпусе в качестве преподавателя. В 1879 году ему было присвоено звание лейтенанта. После убийства в марте 1881 года Императора Александра Второго, в результате «профилактических» мер, предпринятых министром внутренних дел графом Игнатьевым, рассматривался вопрос «…о неблагонадежности лейтенанта Андрея Горенко».

Причиной тому послужили письма к некоему Яценко в Николаев, где просматривались симпатии к народникам, а также контакты с народовольцами двух его сестер. В 1885 году лейтенант Горенко был восстановлен в правах, с него были сняты прежние обвинения и подозрения, он был направлен для прохождения службы во 2-й флотский Черноморский экипаж. В марте 1887 года лейтенант Андрей Горенко был отправлен в отставку с присвоением звания капитан 2 ранга «…с мундиром и пенсией по положению о выслуге в 23 года». Женат Андрей Антонович был на Стоговой Анне Эразмовне. Анна Андреевна родилась 11 июня 1889 года, Виктор Андреевич – в 1896 году. С 1905 года Андрей Антонович жил отдельно от семьи, служа в управлении торгового мореплавания (РОПиТ)и одно время являлся Генерал – контролером у Августейшего Главноуправляющего Торговым мореплаванием. После повторного выхода в отставку служил заведующим статистическим отделом Петербургского городского общественного управления. Умер Андрей Горенко 25 августа 1915 года. Анна Андреевна Горенко, ставшая Ахматовой, неоднократно приезжала в Севастополь, но по разным причинам останавливалась в других местах города.

ГУРСКИЙ Анатолий Константинович рождения 1894 года. Отец его полковник Гурский Константин Михайлович являлся председателем правления Севастопольского морского потребительского общества, контора которого размещалась по адресу Екатерининская дом № 17. Кроме того, он являлся постоянным членом подкомиссии по приему угля в Севастопольском порту. Семья проживала по улице Екатерининская дом 4.
 Анатолий Константинович окончил Морской корпус в 1915 году. Мичман. В Добровольческой армии и ВСЮР; весной перешел из Севастополя в Новороссийск в составе команды крейсера «Кагул». Служил на эсминце «Живой». Лейтенант. С кораблями эскадры перешел в Константинополь, к 1 января 1922 года член Союза морских офицеров. В эмиграции в Германии. В 1933-1937 гг. входил в отделение РОВС.

ДОМБРОВСКИЙ Михаил Владимирович родился в 1884 году. Морской корпус окончил в 1905 году. Капитан 2 ранга. Его брат Александр Владимирович проживал в Севастополе на улице Соборной в доме 35, в течение многих лет являлся членом комитета по организации «Художественных сред». В вооруженных силах Юга России; с января 1920 года командир вспомогательного крейсера «Цесаревич Георгий», летом 1920 года командир 2-го Днепровского речного отряда. В Русской Армии на Черноморском флоте до эвакуации Крыма. На 25 марта 1921 года в составе русской эскадры в Бизерте; с января 1921 года комендант парохода «Константин», с октября 1921 года командир линейного корабля «Ростислав». В эмиграции во Франции. Умер 7 марта 1958 года в Париже.

ЕВДОКИМОВ Сергей Владимирович родился 26 сентября 1878 году в семье потомственного моряка, капитана 1 ранга, заведующего отделением РОПиТ в Севастополе. В 1892 году поступил в Морской кадетский корпус, который окончил в июле 1899 году, но за совершение грубого дисциплинарного проступка мичманом стал только в январе 1900 года. В 1902 году окончил минные офицерские классы. В 1904-1905 гг. служил на вспомогательном крейсере «Урал», в составе экипажа которого участвовал в Цусимском сражении. После того, как крейсер, получивший подводную пробоину, был покинут экипажем, вместе с лейтенантом Чоглоковым и минером Алексеем Паленым добровольно остался на борту, чтобы затопить корабль. Тяжело контуженный, был подобран из воды буксирным пароходом «Свирь» и доставлен в Шанхай.
1905-1908 гг. – командир эсминцев «Завидный» и «Живучий» Черноморского флота. С 1908 года – флагманский минер штаба флота. С февраля 1912 года – заведующий обучением в Минной и радиотелеграфной школе. В 1913 году – капитан 2 ранга, начальник дивизиона заградителей Черноморского флота.

11 декабря 1914 года в должности начальника отряда судов особого назначения и командира военного парохода «Олег» затопил корабли, груженые камнем, для заграждения входа в турецкий порт Зунгулдак. Отравлен газами и контужен во время атаки миноносцев и обстрела судов крейсером «Бреслау». Награжден орденом Святого Георгия 4-й степени.
С марта 1917 года – командующий Учебным отрядом Черноморского флота. С 28 июля – капитан 1 ранга. В августе 1917 года по положению о статусе георгиевских кавалеров произведен в контр-адмиралы «за отличия».
С декабря 1918 года – начальник службы связи Черного и Азовского морей в Морском управлении Добровольческой армии. С 20 марта 1919 года – помощник начальника Морского управления ВСЮР по распорядительной и хозяйственной части. В марте 1920 года – участник военного совета по выборам нового Главнокомандующего – барона Врангеля. С 18 апреля до 20 мая 1920 года – ВрИД начальника штаба Черноморского флота. С 20 мая по 17 октября – помощник начальника Морского управления в правительстве генерала Врангеля.

С декабря 1920 года – представитель Морского ведомства при коммерческом обществе «Шхуна» в Константинополе. Летом 1921 года выехал в Сербию. С 1925 года проживал с семьей в Париже, где работал таксистом. Во время германской оккупации вместе с сыном был арестован и послан на реку Одер копать окопы за то, что сын был обвинен в прослушивании радиопередач союзников.
С 1947 года проживал в Нью-Йорке, где работал на фабрике. С 1951 года на пенсии. Оставил интересные воспоминания. Скончался 22 апреля 1960 года. Похоронен в Свято-Троицком монастыре города Джорданвилль, штата Нью-Йорк.
Среди моряков, уроженцев Севастополя, контр-адмирал Сергей Евдокимов самый заметный деятель белого движения.

ЗАГОРСКИЙ Владимир Семенович 1897 года рождения. Отец его статский советник Семен Семенович – преподаватель школы механиков торгового флота. Проживал по улице Чесменская дом 61. Старший гардемарин, морской летчик. В Вооруженных силах Юга России на Каспийской флотилии. С мая 1921 года в лагере на Басре. Мичман. Дальнейшая судьба неизвестна.

ЗАХАРЧЕНКО Леонид Иванович родился 1873 году. Морской корпус окончил в 1895 году. В 1905 году служил на крейсере «Очаков» и был один из немногих офицеров крейсера, до конца пытавшихся призвать к порядку взбунтовавшуюся команду. В какой-то момент, потеряв контроль над собой, в ответ на наглое поведение пьяного машиниста Гладкова, лейтенант Захарченко «освежил» пьяницу и дебошира влажной корабельной шваброй, что припомнили ему в декабре 1920 году «ветераны революционного процесса» ноября 1905 года. В Севастополе семья Леонида Ивановича проживала в морском офицерском флигеле № 34, располагавшимся на Пологом Спуске. На 1913 год в звании капитана 2 ранга командовал эскадренным миноносцем «Живучий». Во ВСЮР и Русской Армии; с весны и до ноября 1920 года командовал судном «Веста». По семейным обстоятельствам не смог покинуть Севастополь с эскадрой, уходящей в Константинополь. Капитан 1 ранга Захарченко был расстрелян в ходе о «красного террора» в Крыму в декабре 1920 года.

ЕРМАКОВ Мстислав Петрович родился в 1873 году. В 1895 году окончил Морское инженерное училище. Генерал-майор. Корабельный инженер-механик. На февраль 1917 года- главный механик Дунайской флотилии. С сентября 1917 года в отставке с присвоением знания генерал-лейтенант. Если офицер прослужил на флоте 32 года и, выйдя в отставку, принял решение остаться в Севастополе, будет вполне логичным с этого момента считать его севастопольцем. Во ВСЮР и Русской армии: с 21 ноября 1919 года младший флагман, начальник 4-го отряда судов Черноморского флота. С ноября того же года – генерал-лейтенант флота. В эмиграции во Франции, в 1931 году возглавлял 2-ю группу Военно-морского союза, 1924-1931 гг. председатель Общества бывших воспитанников Морского инженерного училища в Париже. Печатал свои статьи в «Морском журнале». Умер 26 июля 1960 года в Париже.

КЕЛЛЕР Павел Федорович, граф, капитан 1 ранга. Называя это имя, сразу следует уточнить некоторые обстоятельства. Харьковчане считают Келлеров чуть ли не своими земляками, прежде всего потому, что отец Павла – генерал-от-кавалерии – Федор Артурович долго жил с семьей в Харькове, командуя 10-й кавалерийской дивизией. Киевляне чтут память генерала Федора Келлера по трагическим событиям января 1918 года, когда дикие, озверевшие петлюровцы растерзали генерала и двух сопровождавших его офицеров. Смоляне имеют значительно большие основания на наследие и память Келлеров, хотя бы потому, что основные представители этого славного графского рода были вписаны во 2-ю часть родословной книги Смоленской губернии.

Нисколько не оспаривая благие попытки харьковчан, киевлян и смолян сохранить память о героических воинах из рода Келлеров, тем не менее, стоит напомнить, что Крыму и непосредственно Севастополю Келлеры тоже совсем не чужие. Отец Павла Федоровича – Федор Артурович, выдающийся кавалерийский генерал, еще юношей отличившийся в русско-турецкой войне 1877-1878 гг., в 1901-1903 годах в звании полковника командовал Крымским дивизионом и оставил о себе исключительно хорошую память среди своих подчиненных и жителей Крыма. Его сына – Павла Федоровича Келлера с Севастополем неоднократно связывали весьма непростые обстоятельства. Он окончил Морской кадетский корпус в 1901 году, то есть в то время, когда его родители, младший брат и сестра жили в Симферополе. Молодым офицером он участвовал в войне с японцами. В 1904 году в звании мичмана служил вахтенным начальником эскадренного броненосца «Победа». В период с 30 июля по 25 августа исполнял обязанности флаг-офицера штаба временно командующего эскадрой Тихого океана. 17 апреля произведен в лейтенанты. За участие в боевых действиях 25 марта 1904 года был награжден орденами Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом, а 12 декабря 1905 года – орденом Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом.

Окончив офицерский класс в отряде подводного плавания, в 1906-1907 годах командовал подводной лодкой «Пескарь» и в 1907-1909 годах – печально известной «Камбалой».
 Cлучилось так, что 28 мая 1909 года в ходе учений Черноморского флота «Камбала» под командованием лейтенанта Михаила Аквилонова (штатный командир лейтенант Павел Келлер был в отпуске) осуществляла в позиционном положении учебную атаку кораблей черноморской эскадры, возвращающейся из района Евпатории, в результате столкновения с броненосцем «Ростислав» была разрезана на две части и затонула на глубине 56 метров. Из экипажа остался в живых только лейтенант Аквилонов, находившейся на мостике лодки, и отброшенный за борт при столкновении с броненосцем. Трагическая гибель «Камбалы» не повлияла на дальнейшую карьеру Павла Келлера.

В числе первых самых достойных офицеров флота он был прикомандирован к Морскому Генеральному штабу, исполняя ответственные обязанности с 1909 по 1911 год. С 1911 по 1914 годы – Военно-морской агент в Дании, Швеции и Норвегии. 6 апреля 1914 года графу Павлу Келлеру присвоено звание капитан 2 ранга. С началом первой мировой войны принял должность старшего офицера крейсера «Адмирал Макаров». Прослужил он в этой должности более года и 5 мая 1915 года был награжден орденом Святой Анны 2-й степени с мечами. С мая 1915 года – флаг-капитан штаба начальника дивизии подводных лодок Балтийского моря. В мае 1917 года в период открытого преследования на флоте офицеров с немецкими фамилиями, отчислен от должности и переведен на Черноморский флот. Командовал эскадренным миноносцем «Пылкий», служил в оперативном отделе штаба флота с прикомандированием к морскому отделу штаба румынского фронта. В августе 1917 года ему было присвоено очередное воинское звание – «капитан 1 ранга».

Продолжалась война, и военные специалисты были нужны на фронтах и флотах воюющих сторон. В июле 1917 года «предложил свои услуги» американцам и Британскому Адмиралтейству адмирал Колчак, с января 1918 года станет служить британскому Адмиралтейству капитан 1 ранга Чаплин, с апреля перейдет на службу «незалежной» Украине генерал-лейтенант Дельвиг…

Ничего удивительного в этом не было… Начиная с марта 1917 года Российская армия и флот под воздействием разлагающей большевистской пропаганды превращался в вооруженное скопище дезертиров и погромщиков. Если в мае Павлу Федоровичу Келлеру с угрозой для жизни удалось покинуть Балтику, то теперь реальная угроза жизни офицерам созревала в Севастополе, куда ему предстояло вернуться из Бухареста.

13 декабря, что называется, «ударился в бега» командующий флотом контр-адмирал Немитц – бывший коллега Павла Федоровича по Морскому Генеральному штабу. После кровавой расправы над флотскими офицерами в ночь с 16-го на 17-е декабря многие офицеры покинули Севастополь. Именно в эти дни пропал без вести родной брат Анны Ахматовой, мичман Виктор Горенко…

Веселенькая перспектива замаячила перед капитаном 1 ранга Келлером, большого выбора у Павла Федоровича Келлера не было… Румынский фронт, возглавляемый грамотным и инициативным генералом Щебрачевым, продолжал сдерживать натиск немецких и австрийских войск. Капитан 1 ранга Щеглов продолжал выполнять свои обязанности военно-морского агента в Бухаресте, капитан 2 ранга Василий Яковлев возглавлял военно-морской отдел при ставке командующего русскими армиями Румынского фронта генерала Щербачева. И Щеглов, и Яковлев – бывшие коллеги Павла Келлера по службе в Морском Генеральном штабе. В этой связи вполне естественным смотрится решение Павла Келлера «задержаться» в Бухаресте, до выяснения обстановки…

Кстати, 15 декабря в ставке генерала Щербачева появлялся контр-адмирал Александр Немитц, накануне спешно покинувший свой пост командующего Черноморским флотом. Но Александр Васильевич не рискнул «задержаться» в Кишиневе, его бывшие коллеги по Морскому Генеральному штабу относились к нему как прокаженному…
На сайтах международных порталов, созданных для восстановления связей немцев, проживающих в рассеянии, указывается, что Павел Федорович Келлер был принят на службу в румынскую армию в декабре 1917 года. Немецким источникам, базирующимся на документах того времени, можно вполне доверять.

Судя по всему, в Генеральном штабе румынской армии были востребованы знания и навыки Павла Федоровича как офицера-генштабиста и военного дипломата. В первую очередь румын интересовали старые контакты Павла Келлера в странах центральной Европы и Скандинавии. Как покажут последующие события, будут востребованы его многочисленные контакты и знание обстановки в Советской России.

Рабочие контакты в Румынском Генеральном штабе не помешали Павлу Келлеру, принять командующего Черноморским флотом и с весны 1919 года продолжить службу в оперативном отделе штаба Черноморского флота. При Врангеле граф Келлер командовал подводной лодкой. После эвакуации армии и флота Врангеля в ноябре 1920 года Павел Федорович вернулся в Бухарест, где продолжил службу в структуре Генерального штаба.

Эта информация находит подтверждения и в среде морских офицеров-эмигрантов. С 1928 года Павел Келлер – полковник румынской королевской армии. Все предвоенные годы Павел Федорович поддерживал контакты со своими старыми сослуживцами, являясь членом Кружка бывших офицеров Российского флота в Бухаресте.

Судя по всему, в румынской армии Павел Келлер служил по своей «основной» специальности – разведчика-аналитика. Как сложилась его жизнь и служба между 1921 и 1941 годом, мы, видимо, никогда не узнаем. Достоверно известно лишь то, что с сентября 1942 года по апрель 1944 года он был по линии румынского генштаба прикомандирован к группе «Абвер-Крым», а в мае 1944 года оказался среди плененных советскими войсками румынских военнослужащих. Годы, проведенные в советских лагерях, не сломили его богатырского здоровья. Пробыв в плену до 1955 года, полковник румынской королевской армии Павел Келлер, убыл на «родину в Румынию, в которой к тому моменту установился социалистический строй. Не задержавшись в Бухаресте, Павел Федорович убывает в американскую зону оккупации Германии, где в городе Ойтин в маленьком имении, благоразумно приобретённом его супругой, благополучно прожил до 1980 года.

Казалось бы, ничего удивительного в судьбе «румынского» полковника Павла Федоровича Келлера, начиная с 1941 года, не происходило – война, плен, освобождение, возвращение в Румынию, а затем и убытие на «историческую» родину в Германи. Это нормальный ход событий, если бы речь шла об обычном полковнике румынской армии, имевшим немецкие корни…. Но все дело в том, что «наш» полковник был уж очень необычный, – бывший капитан 1 ранга, бывший офицер Генерального Морского штаба России, сын известного всей Европе кавалерийского генерала, видный сотрудник румынской разведки…

Румыния по вопросам формирования своих вооруженных сил заметно выделялась на фоне других стран Европы. Присоединив после 1918 года значительные территории бывшей Австо-Венгрии, России, Болгарии, включив в свой и без того разношерстный национальный ансамбль молдаван, жителей Буковины, болгар, венгров, немцев она была обречена на создание многонациональной армии. Как естественное следствие этого процесса – в августе 1941 года оказался в русском плену капитан королевских ВВС Александр Раевский, совершивший вынужденную посадку в расположении наших частей, оборонявших Одессу; суб-лейтенант Петр Лещенко, призванный из запаса в 1943 году, заведовал офицерской столовой для офицеров 3-го румынского кавалерийского корпуса в Симферополе, продолжая свою концертную деятельность и многие им подобные…

Несмотря на то, что Раевский был прямым наследником известного генерала – героя войны 1812 года и русским патриотом, а Лещенко – всемирно известным певцом, это не остановило наших ретивых контрразведчиков в их привычных приемах борьбы с «изменниками родины»; Александр Раевский получил 20 лет «лагерей» за измену(?) родине, а Лещенко, изъявивший желание вернуться в Россию, неожиданно скончался на больничной койке в тюрьме. В этой связи видится несколько странным столь лояльное отношение «смершевцев» к такому явному классовому врагу и «махровому» белогвардейцу, каким, несомненно, являлся для них Павел Федорович Келлер. До определенного момента у меня была уверенность, что лагерная администрация и военные контрразведчики не «расшифровали» в престарелом румынском полковнике столь матерого врага… На эту версию «работает» и то, что в официальных списках среди пленных румынских генералов и полковников – граф Павел Келлер не числился.

Даже то, что советские контрразведчики имели информацию о деятельности в Крыму сотрудника румынской разведки с таким именем, это еще не доказательство, что он был захвачен ими в плен. Если бы факт такой имел место, то он нашел бы отражение в сводках чекистов из Крыма.
Привожу выдержку из документа.

Копия.
Совершенно секретно.
Экз. № 4.
1 мая 1944 года.
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ
Товарищу СТАЛИНУ И.В.,
Товарищу МОЛОТОВУ В.М.,
ЦК ВКП(б) тов. МАЛЕНКОВУ Г.М.

В дополнение к нашему сообщению от 25 апреля с.г. НКВД СССР докладывает о работе оперативно-чекистских групп по очистке Крымской АССР от антисоветских элементов.
Органами НКВД НКГБ и «Смерш» НКО арестовано 4.206 человек антисоветского элемента, из них разоблачено 430 шпионов….

…Созданная немецким командованием в Крыму русско-фашистская организация «Партия истинно-русских людей» возглавлялась графом КЕЛЛЕР – начальником румынской контрразведки в Крыму, проживавшим до оккупации Крыма в Севастополе. Участниками Крымского центра этой организации являлись: ФЕДОВ он же Гаврилиди А.П.- сотрудник военного отдела гестапо, прибывший в Крым из Болгарии и БУЛДЕЕВ – активный предатель, редактор фашистской газеты «Голос Крыма».
На основании захваченных личных записей одного из немецких разведчиков выявлено 10 активных участников этой организации, в том числе: ПОЛЬСКИЙ, ПАРСКИЙ и БЕРЕЗОВ – бывшие военнослужащие Красной армии….

НАРОДНЫЙ КОМИССАР ВНУТРЕНИХ ДЕЛ
Союза ССР
(Л. БЕРИЯ)
Отп. 4 экз.
1, 2, 3 в адреса,
4 в дело С-та НКВД СССР.
Исп. т. Френкина
Основание: Записка т.т. Серова и Кобулова
От 29.4.44, инд. 1-24. Печ. Шустрова, 29.4. 44 г.
Верно.
По указанию т. Муханова снята одна копия для контрольной папки,
10.5.44 г.
ГАРФ, ФОНДА 9401, ОПИСИ 2, Дела 64, Листа 385, 386, 387, 388, 389.

Что можно сказать по анализу вышеприведенного документа?
Все, что чекисты инкриминировали графу Павлу Келлеру вполне вписывается в наше представление о его деятельности в период войны.

Его связь с румынской разведкой почти не вызывает сомнений, деятельность в профашистской монархической организации, зная его
монархические убеждения, тоже не вызывает удивления.
Настораживает лишь информация о том, что Келлер «до оккупации Крыма проживал в Севастополе…». Быть может, они имели в виду оккупацию Крыма немцами в 1918 году? Хотя разведчик такого уровня, такой смелости и с таким знанием местных условий вполне мог наведаться в знакомый ему Севастополь и накануне Второй мировой войны.
Кстати, в вышеприведенном документе среди сотрудников севастопольской ячейки «Партии истинно-русских людей» упоминается Польский – старший лейтенант строительных частей, попавший раненым в плен в июле 1942 года и отданный «на-поруки» своему престарелому отцу – технику строительной части севастопольского порта, у которого Павел Федорович Келлер снимал квартиру в апреле 1917 года.

Удивление вызывает лишь то, что при всем том компромате, что имелся у чекистов на Павла Федоровича Келлера, ему не только была сохранена жизнь, но и в последующем он дожил до освобождения из плена и беспрепятственно убыл за рубеж.

Кстати, если бы чекисты обнаружили Павла Келлера среди пленных, то уж обязательно это было бы отражено в их сводках, где они фиксировали даже всякую мелочевку…

Безусловно, советское руководство всячески пыталось привлечь к сотрудничеству молодого короля Румынии Михая, идя на всевозможные уступки и выполняя различные ходатайства его администрации. Что же касается графа Келлера, то он не подходил под категорию военного преступника, являлся гражданином Румынии и по преклонному возрасту (на момент освобождения ему было 68 лет) даже по кровожадным меркам советских чекистов не представлял опасности.

Кстати, после разгрома немецкой группировки в ходе Ясско-Кишиневской операции и вступления советских войск на территорию Румынии в августе 1944 года, Румыния официально порвала свои союзнические отношения с Германией и объявила ей войну… Часть румынских дивизий отступила вместе с немцами, другая часть изображала боевые действия против германских и больше – против венгерских войск. Командовали этими частями румынские генералы и офицеры, часть которых по ходатайству королевской администрации была освобождена из советского плена. Именно этот факт позволит Румынии после войны претендовать на часть венгерских приграничных территорий. Союзнички, мать их ити….

КЛЫКОВ Александр Михайлович родился в 1874 году. Окончил Морской корпус в 1894 году. В течение пяти лет заведовал Артиллерийской школой Черноморского флота. На 1917 год – капитан 1 ранга. В Севастополе проживал на улице Синопской в доме № 12. В Добровольческой армии и ВСЮР; с января 1919 года командир порта Новороссийск, с октября 1920 года старший морской начальник порта Евпатории. При формировании отряда судов и при следовании их в Константинополь – начальник 3-го отряда судов Черноморского флота. Контр-адмирал с октября 1920 года. К лету 1921 года в Константинополе. В эмиграции в США. Умер 7 января 1951 года в Сиэтле.

КОТТЕР, капитан, бывший командир роты пехотного полка, находившийся в Севастополе для окончательного излечения от ран, полученных в боях с немцами. Его отец статский советник Густав Петрович жил в морском офицерском флигеле № 2 и являлся членом правления Севастопольского Морского потребительского общества, членом ревизионной комиссии Севастопольского аэроклуба, ставшего основой Качинской авиационной школы. Командир Севастопольского батальона Симферопольского офицерского полка. Полк формировался штабс-капитаном Орловым осенью 1918 года в Симферополе на добровольческой основе в составе Крымско-Азовской Добровольческой армии. Официально полк создан 5 ноября 1918 года из двух рот, и в дальнейшем числился Симферопольским офицерским батальоном в составе 200 человек, имея в своем составе офицеров и местных уроженцев. Одновременно по две роты было сформировано в Ялте капитаном Борисом Гаттенбергером и в Севастополе капитаном Коттером. С прибытием ялтинских и севастопольских рот в середине декабря 1918 года батальон развернут в полк в составе трех батальонов. Полк вошел в состав Крымской (с 19 января 1919 года 4-й пехотной) дивизии. С 11 апреля по 22 мая 1919 года по организационным причинам полк был временно переформирован в Отдельный Симферопольский офицерский батальон. После кровопролитных боев на Перекопе, третий, Севастопольский батальон полка, действовал отдельно от полка, не признав последнюю реорганизацию. В ходе очередных боев с Махновцами роты Севастопольского батальона пошли на усиление прочих батальонов полка. К 22 мая 1919 года полк насчитывал 575 человек, к июлю – 1225, на 7 сентября – 1475. В боях против банд Махно с 22 августа по 14 сентября 1919 года полк потерял 635 человек, из них 208 убитыми (87 офицеров), 416 ранеными (178 офицеров) и 11 пропавших без вести (5 офицеров). На 20 сентября 1919 года полк насчитывал 591 штык и 11 пулеметов. На 1 октября 1919 года насчитывал 1470 человек, в том числе 621 офицер (из них 464 на должностях рядовых солдат), и 34 военных чиновника. Полк участвовал в Бредовском походе от Одессы через Румынию в Польшу. По прибытии в Крым 2 августа 1920 года полк насчитывал 426 человек (в том числе 196 офицеров и 23 чиновника). На фронт полк прибыл в составе 260 человек (в том числе 6 штаб – и 98 обер-офицеров и 13 чиновников). 23 августа после кровопролитных боев остатки полка были влиты в 49-й пехотный полк, составив в нем 2-й и 3-й батальоны и офицерскую роту. 50 офицеров были направлены на укомплектование офицерских должностей в 52-й пехотный полк. После эвакуации на Галлиполи чины полка составили 1-й взвод 7-й роты Алексеевского пехотного полка. За весь период существования полка командиры: штабс-капитан Николай Орлов (ноябрь-декабрь 1918 года), полковник П.Г. Морилов (декабрь 1918-го – 11 апреля 1919 года), полковник С.С. Гвоздаков, умерший от тифа во время Бредовского прорыва. (11 апреля 1919-го – 23 февраля 1920 года), полковник Н.Н. Робаческий (врио; ноябрь–24 декабря 1919 года), полковник А.П. Решетинский (24 февраля – 23 августа 1920 года).

ЛАВРОВ Сергей Порфирьевич рождения 1894 года. Окончил Севастопольскую мужскую гимназию в 1912 году и Морской корпус в 1915 году. Его отец надворный советник Порфирий Степанович был учителем одноклассного начального земского училища на Корабельной стороне по улице Александра Невского, 7. Семья проживала по адресу: улица Александро-Невская дом № 9.
Мичман. В Вооруженных силах Юга России; с 12 июля 1919 года на истребителе № 10 Каспийской флотилии. Во ВСЮР и Русской Армии до эвакуации Крыма. Лейтенант с 28 марта 1920 года. Ранен в ногу 20 июня 1920 года. С мая 1921 года по июнь 1924 года в Бизерте командир миноносца «Гневный». В эмиграции во Франции, 1929-1977 гг. в Париже. Умер в декабре 1977 года в Париже.

ЛИШИН Николай Николаевич родился в 1893 году. Детство и юность прошли в Балаклаве, где у его родственников был свой дом. Окончил Морской корпус в 1915 году. Начал службу на Балтийском флоте. В Вооруженных силах Юга России; в 1918-1919 гг. на английских кораблях в Каспийском море, затем в Сибирской флотилии. В эмиграции в Шанхае, затем в Эстонии, в 1928-1937 гг. в Риге, к 1931 году секретарь Объединения моряков российского флота.

Отец – Николай Григорьевич – человек сложной и трагической судьбы. Закончив Морской корпус в 1877 году, в течение последующих 30 лет, служил на многих кораблях и в штабах, участвовал в Русско-турецкой войне 1877-1878 годов. Первые четыре должности были по профилю корабельного офицера-артиллериста. На пяти последующих должностях – он старший офицер канонерских лодок, броненосцев береговой обороны, эскадренных броненосцев, крейсеров. Наконец, став в 1897 году командиром корабля – канонерской лодки «Снег», он последовательно командовал аналогичными лодками «Дождь», «Гроза», минным крейсером «Воевода». С декабря 1901 года – командир броненосца береговой обороны «Адмирал Грейг», с апреля 1903 года – броненосца береговой обороны «Генерал-адмирал Апраксин». Я перечислил ряд должностей, которые занимал Николай Григорьевич Лишин в течение без малого 30 лет, чтобы вы убедились в том, что он не был выскочкой, баловнем судьбы или приспособленцем. Несмотря на законченную еще в 1896 году Морскую академию, он упорно тянул лямку офицера корабельной службы. Вместе с прочими командирами кораблей третьего отряда контр-адмирала Николая Небогатова он совершил свой главный подвиг приведя в Цусимский пролив корабль, изначально предназначенный для плавания в прибрежных водах Балтики… И за то, что на завершающем этапе уже окончательно проигранного Цусимского сражения, выполнив логичный по сути, но преступный по Морскому уставу приказ – сдал на милость победителя свой корабль, и был приговорен к 10 годам заключения в крепости.

 Мы преклоняем свои головы перед подвигом экипажа броненосца береговой обороны «Адмирал Ушаков» под командованием доблестного капитана 1 ранга Миклухо-Маклая. Этот броненосец, отстав по техническим причинам от прочих «самотопов» отряда адмирала Небогатова, мужественно и отчаянно принял бой с несравненно более могущественным противником и ушел под воду с гордо развевающимся Андреевским флагом. Думаю, что Николай Григорьевич Лишин, приказав спустить Андреевский флаг на своем корабле ввиду сильнейшего неприятеля, и пойдя на унижения и страдания, вполне осознанно «взошел на свою Голгофу», вернув матерям, женам и детям 380 молодых жизней членов своего экипажа…
Сразу же после оглашения приговора суда Николая Лишина оставила жена, прожившая с ним 20 лет. По суду Николай Григорьевич был лишен чинов и наград, с 1905 по 1908 год содержался в Петропавловской и с 1908 по 1909 год – в тюрьме Варшавской крепости. Освобожден в числе командиров, осужденных по «Цусимскому делу», и 1 декабря восстановлен в звании капитана 1 ранга «за отставку». Сын Лишина в 1915 году заканчивал Морской корпус, и на его выпуск из Севастополя прибыла его мама и сестра. Я не отслеживал контактов между Лишиными с семьей бывшего военного министра генерала Редигера. Но, будучи в Петербурге Олимпиада Николаевна Лушина с сыном и дочерью была приглашена в дом Редигеров, о чем бывший министр упоминал в своих воспоминаниях. Александр Редигер отзывается об Олимпиаде Николаевне как о женщине умной, энергичной и доброй. О гардемарине Николае Лишине Редигер отзывался как о симпатичном юноше и хорошем музыканте. При этом Редигер ни единым словом не упоминает об отце юноши – Николае Григорьевиче Лушине.

С началом Мировой войны, будучи по натуре совестливым человеком и патриотом своей Родины, не дожидаясь в восстановлении в кадрах флота, Николай Григорьевич пошел на фронт рядовым добровольцем. Дослужился до чина фейерверкера 2-го дивизиона 4-й тяжелой артиллерийской бригады, был награжден всеми четырьмя степенями «солдатского Георгия». По существующей легенде, находясь на фронте летом 1915 года, Государь Император обратил внимание на седобородого унтер-офицера- артиллериста. Узнав, что это бывший капитан 1 ранга Лишин и расспросив о его подвигах, Государь простил Николая Григорьевича и вернул ему все, что было потеряно по суду. Приказом ГМШ от 17 августа 1915 года за № 507-238 капитан 1 ранга Николай Лишин был вновь зачислен во 2-й Балтийский экипаж и 22 сентября 1915 года переведен на Черноморский флот. В оставшееся время Мировой войны и в период гражданской войны старший Лушин служил в управлении Новороссийского порта. 20 марта 1920 года во время эвакуации войск генерала Деникина убыл из Новороссийска в Константинополь на транспорте «Бюргермейстер Шредер». С весны 1921 года проживал в Югославии, скончался 16 апреля 1923 года в Пожареваце.
О судьбе отца напомнил сын- лейтенант Николай Николаевич Лишин своей публикацией в» Морском журнале» за 1928 год, № 11, на странице 39.

В Севастополе проживала семья брата Николая Григорьевича Лишина – правителя канцелярии Севастопольского градоначальника, статского советника Стефана Григорьевича с супругой Лидией Александровной. Лидия Александровна была очень деятельная дама. Летом 1907 года, после многочисленных скандалов с хозяином типографии Спиро, уличенном в сотрудничестве с левыми экстремистами, являлась редактором-издателем «Крымского вестника». Проживали Лишины по улице Екатерининской, 42.

ЛАССКИЙ Владислав Михайлович родился в 1897 году. Его отец протоиерей Михаил Иванович служил священником на крейсере «Память Меркурия». Проживал по адресу улица Кази дом № 30. Окончил Отдельные гардемаринские классы в 1917 году. Мичман. В Добровольческой армии и ВСЮР; служба в Новороссийском военном порту, с 11 января 1919 года на Морском бронепоезде, затем на кораблях Каспийской флотилии.

ЛОПАТИН Николай Иванович рождения 1865 года, генерал-лейтенант корпуса инженер-механиков флота. В 1887 году окончил Морское инженерное училище имени Императора Николая Первого. Участник русско-японской войны, старший судовой механик крейсера «Громобой». Кавалер орденов Святого Станислава 3 и 2-й степеней с мечами и бантом, Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом, Святой Анны 2-й степени с мечами и бантом. Исполнял должность председателя комиссии по испытанию судов военного флота. Числился в резерве чинов при Военно-морском управлении Русской армии. Своего жилья в Севастополе не имел. Эвакуирован с флотом в Бизерту. Умер в 1929 году. Похоронен на местном кладбище.

ЛУКИН Павел Дмитриевич родился в Севастополе 13 января 1896 года. Окончил мужскую гимназию в 1914 году, Морское инженерное училище – в 1917 году. Младший инженер-механик линейного корабля «Император Павел Первый», мичман. В войсках Северного фронта с 27 декабря 1918 года; флагманский механик отряда речных кораблей Северного Ледовитого океана. С октября 1919 по февраль 1920 года в гидрографической экспедиции Белого моря. Холост… Дальнейшая судьба не отслежена.

МАТВЕЕВ Леонид Николаевич. Подпоручик по адмиралтейству. Его отец – подполковник Николай Андреевич служил в гарнизонном Брестском пехотном полку. Семья проживала в офицерском флигеле №5 49-го Брестского полка. В Вооруженных силах Юга России с 16 июля 1919 года на пароходе «Кама» Каспийской флотилии в звании поручика по адмиралтейству. С 16 мая 1921 года в Басре (Месопотамия). В Белых войсках Восточного фронта на Сибирской флотилии. При эвакуации 1922 года прибыл с флотилией на Филиппины.
 
МЕРКУШОВ Василий Александрович родился 8 декабря 1884 года в Петербурге в семье слушателя Военно-медицинской академии Александра Васильевича Меркушова. Его дед Василий Сидорович поручиком морской артиллерии участвовал в обороне Севастополя, был награжден орденом Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», произведен в штабс-капитаны. При отставке получил звание капитана по адмиралтейству с утверждением в правах потомственного дворянства. Жил в Севастополе, имел трех сыновей: Петра, Митрофана, Александра и дочь Анну. Отец Василия Александровича – Александр Васильевич, родившийся в Севастополе в 1862 году, в 1886 году окончил Военно-медицинскую академию с присвоением квалификации военного лекаря. Женат он был на Гардениной Олимпиаде Петровне. Кроме сына Василия у них была дочь Антонина. Антонина Александровна на правах внучки ветерана обороны Севастополя окончила Смольный институт и вышла замуж за Виктора Бертрановича Гаазе – корабельного инженера, выпускника кораблестроительного отделения Политехнического института.
К моменту поступления Василия Александровича в младший общий класс Морского кадетского корпуса – 1 сентября 1898 года – его отец служил младшим врачом Сухумского отряда Черноморской бригады Отдельного корпуса пограничной стражи, имел чин надворного советника.

По окончании в 1905 году Морского корпуса Василий Меркушов начал службу на Балтике в 19-м флотском экипаже. 28 апреля того же года он был назначен на подводную лодку «Сиг» для получения навыков офицера-подводника. С 25 июля по 1 января 1906 года служил на этой же лодке помощником командира. В 1906-1907 гг. проходил обучение в офицерском классе Учебного отряда подводного плавания. 20 октября 1907 года принял командование подводной лодкой «Кефаль» во Владивостокском отряде подводных лодок. В декабре 1908 года во Владивостоке, командуя этой подводной лодкой, Меркушов успешно обеспечил проведение уникального эксперимента – погружение лодки под лед Амурского залива.
С января 1911 года на Балтике Меркушов помощник командира подводной лодки «Аллигатор». 12 ноября 1912 года получил в командование подводную лодку «Окунь», в командовании которой утвержден 23 декабря.

Командуя «Окунем», Меркушов вступил в Первую мировую войну, став одним из самых известных командиров-подводников Балтики. 21 мая 1915 года, встретив соединение немецких кораблей в охранении миноносцев, Меркушов преодолел охранение и атаковал головной корабль. После торпедного залпа лодка обнаружила себя и была атакована кораблем охранения. Корпус лодки был поврежден таранным ударом миноносца, тем не менее, командир успел уйти от преследования. За эту атаку, вынудившую отряд кораблей противника отказаться от выполнения поставленной задачи, Василий Меркушов был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени, его помощник – мичман З.А. Лисс – орденом Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», а команда награждена знаками ордена Святого Георгия 4-й степени. Меркушов стал первым офицером Балтийского флота, получившим эту высокую награду в ходе мировой войны. 15 июня 1915 года близ Виндавы подводная лодка «Окунь» атаковала и повредила немецкий крейсер «Аугсбург», за что лейтенант Меркушов был награжден «Золотым Георгиевским оружием» и Кавалерским крестом ордена Почетного Легиона. Кстати, шифровальщик «Аугсбурга», в панике покидая поврежденный корабль, не обеспечил уничтожение шифров и кодов. Эти документы, обнаруженные русским водолазом у борта крейсера, позволили в последующем читать радиопередачи противника.

Из-за травмы позвоночника, полученной при таране лодки вражеским кораблем, Василий Меркушов вынужден был оставить службу в подплаве и принять должность старшего офицера эскадренного миноносца «Гавриил». После событий февральской революции с должности старшего офицера «Гавриила» Меркушов переводится в службу связи Балтийского флота.

25 февраля 1918 года Ревельский укрепленный район был передан германскому командованию, а старший лейтенант Меркушов отправляется в Одессу, где с 18 июля 1918 года он числится в резерве чинов флота.
В сентябре 1918 года Меркушов прибывает в Севастополь, где назначается начальником 2-го отдельного отряда средств высадки Черного моря. В ноябре 1918 года в составе добровольческих сил генерал-майора А. Н. Гришина-Алмазова участвует в освобождении Одессы от петлюровцев. В январе 1919 года в Одессе по приказанию Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России начинается формирование отряда судов для действия на реках. В феврале начальником этого отряда назначается капитан 2 ранга С.Н. Власьев, старый сослуживец В. Меркушова на подводных лодках. Василий Александрович принимает командование дивизионом артиллерийских катеров – предшественников бронекатеров второй мировой войны. 7 августа Василий Меркушов возглавлял отряд кораблей высадки, с которых 10 августа в районе Сухого лимана высаживается десант добровольцев для занятия Одессы. С 11 сентября по 5 ноября Василий Меркушов командовал вспомогательным крейсером «Цесаревич Георгий», обеспечивая боевые действия добровольческих частей в ходе боев по ликвидации повстанческих отрядов Махно на побережье Азовского моря, и занятия Бердянска. 30 ноября 1919 года за отличие по службе Василий Меркушов производится в капитаны 2 ранга. С января 1920 года состоял при штабе Главкома ВСЮР. 19 мая 1920 года производится в капитаны 1 ранга. В качестве офицера штаба флота на пароходе парохода «Харакс» Василий Меркушов обеспечивал эвакуацию из Керчи донских казаков.

Из двадцати лет службы Василия Меркушова одиннадцать были отданы службе на подводных лодках.

Начиная с 1904 года, Василий Меркушов печатал свои статьи в газетах «Вестник Либавы», журналах «Ежемесячнике подводного плавания», «Военный вестник», «Часовой». В последнем журнале были опубликованы более 40 публикаций, не считая нескольких опубликованных после смерти автора. Кроме того, с 1927 года статьи Меркушова стали появляться в парижских газетах «Возрождение», «Русский инвалид», «Россия и славянство».

В годы эмиграции Василий Меркушов написал книгу «Подводники», в которую вошли очерки о деятельности русских подводников периода 1905-1914 гг., и «Дневник подводника» из двух частей: «1914 год»; «1915 год». В последние годы жизни Василий Меркушов болел, тяжело передвигался и ослеп на один глаз. Скончался он 4 декабря 1949 года и похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. В этой же могиле в 1982 году похоронена его жена.
 
НЕДЗВЕДСКИЙ Владимир Александрович родился в 1888 году. Окончил Морское инженерное училище в 1910 году. Лейтенант, инженер-механик. В Вооруженных силах Юга России; весной 1919 года на крейсере «Кагул», затем офицер для связи с английским командованием. Летом 1920 года- штаб-офицер связи 2-го Азовского отряда судов Черноморского флота. С 28 марта 1920 года – капитан 1 ранга. Вместе с эскадрой перешел в Константинополь, к 1 января 1922 года член Союза Морских офицеров в Константинополе. С февраля 1923 года в США, чернорабочий, чертежник, инженер-конструктор в Нью-Йорке. На 20 января 1949 года член Общества бывших морских офицеров в Америке. Умер 3 января 1961 года во Флориде. Его брат Владислав Александрович в 1913 году в звании подпоручика служил в службе связи Черного моря на должности группового электротехника восточного района.
 
НИФОНТОВ Евгений Иванович рождения 1894 года. Морской корпус окончил в 1915 году. В Белой армии на Восточном фронте. Мичман в Сибирской флотилии. В январе 1920 года эвакуировался на транспорте «Якут» и в августе 1920 года прибыл в Севастополь. Лейтенант. Последний командир эсминца «Живой». При убытии из Феодосии корабль был свыше всяких норм перегружен офицерами казачьих полков. Потерял ход и погиб в штормовом море 5 ноября, став единственной жертвой среди кораблей и судов при эвакуации в Константинополь. По данным, требующим проверки, в Севастополе оставался брат Евгения – чиновник севастопольской почтово-телеграфной конторы титулярный советник Александр Иванович.

НОВИЦКИЙ Павел Иванович родился 23 июня 1857 года. Окончил Морской кадетский корпус в 1878 году, офицер с 1879 года. Вице-адмирал. Главный командир Севастопольского порта и портов Черного моря. С марта 1917 года находился в резерве чинов при штабе Черноморского флота. Зверски убит матросами 15 декабря 1917 года, возглавив список жертв красного террора гражданской войны в Севастополе. Дочь – Мария (Коцюбинская) умерла 17 июня 1978 года в Нью-Йорке, сын – Георгий.

НОВИЦКИЙ Георгий Павлович родился в Севастополе 3 ноября 1896 года в семье капитана 1 ранга Новицкого Павла Ивановича. Семья проживала по адресу – Пологий Спуск, дом № 1. Окончил севастопольское реальное училище в 1913 году, Морской кадетский корпус в 1916 году. Мичман Черноморского флотского экипажа. Вахтенный начальник крейсера «Память Меркурия». В Вооруженных Силах Юга России (ВСЮР) на канонерской лодке «К-15», с лета 1919 года – флагманский офицер по оперативной части командующего флота, лейтенант с 3 ноября 1919 года. На март 1921 года – в Бизерте. В эмиграции во Франции. Участвовал в подъеме броненосца «Лир Либертэ». В Бельгии работал зубным техником. С 1930 года – в США, в Нью-Йорке. С 1941 года – чертежник на авиационных заводах . Умер 15 апреля 1972 года в Эльмхорсте (штат Нью-Йорк). Жена – Мария Максимовна, сын – Павел.

НОИНСКИЙ Михаил Павлович родился в 1885 году в Севастополе. Окончил Морской корпус в 1906 году, в офицеры произведен в 1907 году. В Вооруженных Силах Юга России; летом 1919 года офицер для связи между начальником Астраханской группы войск и Каспийской флотилией. Остался в Советской России, служил в РККФ. Дальнейшая судьба не известна.

МАКСИМОВИЧ Михаил Михайлович родился 13 октября 1887 года. Его отец владел имением «Альфа» и большим хутором к юго-востоку от пересечения Балаклавской дороги и Фиолентовского шоссе. Морской корпус окончил в 1909 году, корабельным гардемарином. Офицером – 1910 года. В 1916 году закончил офицерский класс подводного плавания. Лейтенант, командовал подводными лодками «А-13» и «А-16». Во ВСЮР и Русской Армии до эвакуации Крыма. Воспитатель морского корпуса в Севастополе. С 21 ноября 1920 года – командир эсминца «Звонкий». Старший лейтенант с 28 марта 1920 года, старшинство с 6 февраля 1918 года. На март 1921 года в составе Русской эскадры в Бизерте: командир учебного судна «Моряк», командир эсминца «Звонкий». В эмиграции к 1932 году в Алжире, затем во Франции. Умер 8 января 1965 года в Монтаржи (Франция).

НЕБОГАТОВ НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ. Может показаться нелогичным то, что среди севастопольцев-участников гражданской войны я привожу это имя. Попытаюсь объяснить причину. Из всего послужного списка контр-адмирала Николая Небогатова и приведу всего несколько строчек.

 – С 26 мая 1903 года по 25 декабря 1904 года – Начальник Учебного отряда Черноморского флота. До 1905 года Николай Иванович занимая одну из самых значимых должностей на Черноморском флоте, проживал с семьей по улице Екатерининской в доме № 68. Дом этот, подвергшийся реконструкции в 1948-51 годах, выходит углом на площадь Суворова, справа от лестницы, ведущей к 110-й поликлинике ЧФ, до 1917 года более известен как дом контр-адмирала Виктора Ивановича Радецкого.

С уверенностью можно сказать, что, если бы не затянувшаяся война с японцами, Николай Иванович так и продолжил бы службу на Черноморском флоте. Но…
С 10 января 1905 года Николай Иванович по именному указу Императора принял командование 1-м отдельным отрядом судов Тихого океана (3-м броненосным отрядом 2-й эскадры Тихого океана).

14 мая 1905 года – участвовал в Цусимском сражении в качестве младшего флагмана, находясь на эскадренном броненосце «Император Николай Первый». После выхода из строя флагмана принял командование эскадрой.
15 мая – сдал японскому флоту эскадренные броненосцы «Император Николай Первый», «Орел» и броненосцы береговой обороны «Генерал-Адмирал Апраксин» и «Адмирал Сенявин».
 22 августа 1905 года – за сдачу в плен «исключен из службы с лишением чинов и поражением в правах, означенных в статьях № 36 и 38 Военно-морского устава о наказаниях».
Декабрь 1906 – судом приговорен к смертной казни, замененной десятью годами крепости.
 Февраль 1909 – помилован после 25 месяцев тюремного заключения.

По официальной информации, не подкрепленной никакими документами, скончался в Москве 4 августа 1922 года и вместе с супругой и двумя дочерями погребен на Введенском кладбище. Очень похоже, что информация о времени смерти адмирала основывалась всего лишь на могильной плите, долгие годы сохранявшейся на Введенском кладбище.

Не пытаясь навязать свое мнение по судебному процессу над офицерами кораблей, сдавшихся японцам, скажу только следующее:
Процесс этот носил исключительно политический характер. Лидеры левоэкстремистских партий сначала способствовали поражению России в войне с японцами, а затем стали решительно требовать «крови» тех, кто якобы привел страну к поражению – типичная тактика по раскачиванию общества… Адмирал Небогатов был главной фигурой, против которого был направлен «праведный» гнев обвинителей, щедро оплаченных банкиром, иудеем Шиффом. Широко известно стремление Льва Троцкого, не имевшего никакого отношения к юриспруденции, но стремившегося выступить главным обвинителем на процессе. Нужны ли после этого какие-либо комментарии?
 
Казалось бы, столь непродолжительная служба и проживание в Севастополе не давала права Небогатову считаться севастопольцем. Но это только на первый взгляд. Как следует из дальнейших событий, потеряв все, что он имел и чем дорожил в жизни, старый адмирал вернулся в Севастополь, чтобы умереть именно здесь. Скорее всего, адмирал прибыл в Крым в период нахождения здесь войск и флота барона Врангеля, и по независящим от него обстоятельствам не эвакуировался в ноябре 1920 года. Не исключено, что самозваные судьи севастопольского трибунала, заседавшего в 1920-1921 года, с учетом солидного срока заключения, «причислили» престарелого адмирала к жертвам царского режима. По книгам кладбищенской церкви Севастополя Николай Иванович Небогатов умер 18 ноября 1934 года и был похоронен по православному церковному обряду, что уж точно дает ему посмертное право считаться севастопольцем. Что же касается информации о смерти адмирала в Москве в 1922 году, то этот факт я оставляю без комментариев.

ОГЛОБЛИНСКИЙ Константин Николаевич родился в 1863 году. Окончил Морской корпус в 1884 году. Генерал-лейтенант корпуса гидрографов в отставке с сентября 1917 года. Его Брат Александр Николаевич, титулярный советник, служил заведующим делопроизводством канцелярии главного инженер-механика флота и проживал по улице Екатерининской в доме № 100. В Донской армии, с 1918 года командующий Донской флотилией, затем управляющий портами Азовского моря. Во ВСЮР и Русской армии на Черноморском флоте до эвакуации из Крыма. На 25 марта 1921 года в составе Русской эскадры в Бизерте, в октябре-ноябре 1922 года – преподаватель Морского корпуса, до октября 1924 года – заведующий штурманским имуществом в штабе эскадры. В эмиграции во Франции, в 1932 году вышел из Кают-компании в Париже в Морское собрание. Умер 12 июня 1933 года в Ментоне.

ОФФЕНБОРГ Владимир Владимирович родился 4 ноября 1891 года в Севастополе. Окончил Морской кадетский корпус в 1913 году. Лейтенант, старший офицер подводной лодки «Кашалот». Во ВСЮР с 1919 года. Командир подводной лодки «Буревестник», старший лейтенант. В 1920 году в Югославии на пароходе «Владимир». С 1921 года в штате Коннектикут. В 1925-1958 гг. у Сикорского в Стратфорде. С 1958 года – в Сент-Питерсбурге; умер 2 декабря 1971 года, похоронен там же.

ОФФЕНБОРГ Павел Владимирович родился 1894 году в Севастополе. Окончил Морской кадетский корпус в 1916 году. Во ВСЮР – с в октября 1918 года. В эмиграции в США. В 1923 году – член Общества бывших офицеров Российского Императорского флота. Умер 10 сентября 1955 года в Кембридже, Нью-Йорк.

ПРОМТОВ Михаил Николаевич родился 12 июля 1857 года. В большинстве справочных изданий местом рождения Михаила Промтова называется Полтава.

ПЫШНОВ Борис Михайлович родился в 1881 году. Окончил Морской корпус в 1902 году. Капитан 2 ранга. В Севастополе проживал по адресу ул. Петропавловская дом № 7. Во ВСЮР и Русской армии; в марте 1919 года направлен с Черноморского флота на Каспий; с 13 июля 1919 года командир вспомогательного крейсера «Азия», с 20 сентября 1919 года начальник отряда морских судов Каспийской флотилии, капитан 1 ранга. С конца 1919 г. до апреля 1920 года начальник штаба той же флотилии. С мая по август 1921 года в Басре. В Белых войсках Восточного фронта; с 23 сентября 1921 года заведующий плавсредствами Сибирской флотилии. При эвакуации в 1922 году начальник 3-го дивизиона и командир корабля «Батарея» в походе от Гензана до Шанхая и из Шанхая в Олонгапо на Филиппинах. В Олонгапо – начальник 1-го дивизиона, до конца пребывания на Филиппинах оставался на кораблях. В эмиграции в Китае. С 1936 года по 1946 год член Кают-компании в Шанхае. С 1949 года – в США. Умер 3 января 1953 года в Сан-Франциско.

ПЫШНОВ Александр Михайлович родился в Севастополе 27 августа 1873 года. Окончил Морской кадетский корпус в 1894 году. В наследство от отца ему достался хутор по дороге к бухте Омега. Командовал эсминцем «Всадник» в 1911-1913 годах; в 1914 году экипажем линейного крейсера «Измаил», броненосным крейсером «Рюрик» в 1914-1917 году; второй бригадой крейсеров Балтийского моря в 1917 году. Зачислен в резерв Морского министерства 19.05.1917 года. Назначен в распоряжение Центробалта в январе 1918 года. До окончания Гражданской войны служил в центральных учреждениях флота в Петрограде. Умер в Ленинграде в 1924 году. Его сын, Александр родился в 1900 году, и был кадетом Морского корпуса до 1918 года. В дальнейшем, Александр Александрович, Пышнов, прослужив на советском Балтийском флоте 20 лет, закончив Спецкурсы комсостава ВМС и Военно-Морскую академию, в 1938 году, в должности командира бригады подводных лодок был арестован и провел в заключении 19 лет. Александру Александровичу повезло, он дожил до 1993 года, издал свои воспоминания под названием «Последний гардемарин». Жизнь его сделала оптимистом и непротивленцем. Что же касается многолетнего тюремного и лагерного срока, то это было искупление греха, невольно совершенного его отцом, связавшим свою жизнь и жизнь своей семьи с преступным большевистским режимом…

ПЫШНОВ Владимир Михайлович. Владел хутором в 200-х саженях от бухты Омега. Командир эскадренного миноносца «Гаджибей», капитан 2 ранга. В ночь на 15 декабря 1917 года все офицеры корабля, во главе с командиром, кроме одного, находящегося на берегу, были расстреляны озверевшими матросами.

ПЫШНОВ Дмитрий Михайлович. Родился в 1887 году в Севастополе. Морской корпус окончил в 1907 году, мичман – с 1908 года. Служил младшим штурманским офицеров линейного корабля «Синоп». С 1910 года – старший штурманский офицер. Проживал по адресу, улица Петропавловская дом № 31. Георгиевский кавалер.

РЕДИГЕР Александр Федорович. Генерал, участник русско-турецкой войны 1877-1878 годов, член Государственного совета; с июня 1905 года по март 1909 года занимал пост военного министра Российской империи. Член Совета государственной обороны; член Государственного совета с 3 ноября 1905 года. Автор военно-научных трудов, председатель и член ряда комитетов и комиссий. Благодаря его настойчивости и мудрости армия не была ввергнута в пучину революционной смуты, более того, смогла подавить очаги антиправительственных выступлений. Севастополь во многом именно Редигиру обязан тем, что в ноябре 1905 года бунтарская вспышка здесь ограничилась малой кровью. Может быть, именно этот факт и послужил тому, что в декабре 1918 года Александр Федорович местом своего последнего пристанища избрал Севастополь. Умер от инсульта 26 января 1920 года. Похоронен на старом городском кладбище Севастополя.

РОНЖИН Иван Александрович родился в 1867 году. Окончил Симбирский кадетский корпус, 2-е военное Константиновские училище и Александровскую военно-юридическую академию в 1893 году. В 1901 году – полковник, помощник прокурора Одесского военно-окружного суда. В 1906 году перешел в военно-морское ведомство и в 1908 году произведен в генерал-майоры. С декабря 1912 года – генерал-лейтенант и председатель Севастопольского военно-морского суда. С декабря 1914 года по 1917 год – член Главного военно-морского суда. Иван Александрович был родным братом генерал-лейтенанта Сергея Александровича Ронжина.
В Добровольческой армии со дня ее основания. В декабре 1917 года – начальник судной части Добровольческой армии. В феврале 1918 года по поручению генерала Корнилова выехал вместе с генералом Лукомским на переговоры с Кубанским правительством. По дороге был захвачен большевиками, бежал, чудом спасся и кружным путем, через Москву вернулся в Добровольческую армию. В 1919 году занял пост главного военного прокурора ВСЮР. На этой же должности оставался в Русской армии генерала Врангеля, вернувшись в Севастополь. После эвакуации войск из Крыма оставался при войсках в Галлиполийском лагере. В конце 1921 года прибыл с войсками в Королевство сербов и хорватов, откуда перебрался во Францию. До конца жизни состоял в руководстве РОВСа. Скончался 28 августа 1927 года в Ментоне. Похоронен на местном кладбище

ПОДЪЯПОЛЬСКИЙ Вениамин Иванович родился в 1878 году. В Морском корпусе обучался в одном учебном взводе с Михаилом Кедровым, Александром Развозовым, Александром Немитцем, Сергеем Евдокимовым, Евгением Алексеевым, Владимиром Иловайским. Вместе с четырьмя последними однокашниками за совершенный дисциплинарный проступок был произведен в офицеры позже остальных. В 1917 году – капитан 2 ранга Сибирской флотилии. В белых войсках Восточного фронта; с 30 июня 1918 года на Сибирской флотилии; с июня 1921 года член военного совета, начальник штаба той же флотилии, с сентября 1921 года заведующий маяками и навигационным обеспечением района плавания, контр-адмирал. При эвакуации 1922 года остался во Владивостоке, дальнейшая судьба не известна. Его матушка Екатерина Юльевна являлась участковым попечителем Севастопольского благотворительного общества и ведала приютом сирот девочек. Старший брат Вениамина Подъяпольского,  отставной подполковник Галактион Иванович все эти годы проживал в Севастополе на улице Новороссийской-15 и в течение ряда лет возглавлял в порту разсортировочную комиссию.

СЕРБИНОВ Иван Петрович, родился в 1898 году в Севастополе. Его матушка Сербинова-Белявская Анна Львовна работала врачом в частной женской гимназии Веры Ивановны Дриттенпрейс. Семья проживала по адресу улица Чесменская дом 39. Гардемарин Морского корпуса. В Добровольческой армии в юнкерском батальоне. Тяжело ранен под Ростовом 27 ноября 1917 года. Воевал в составе Морского батальона в составе белых войск Восточного фронта. В мичмана произведен адмиралом Колчаком в 1918 году. Погиб в ходе боев в Сибири.

СКАЛОВСКИЙ Александр Митрофанович. Старший лейтенант. Был в числе четырех офицеров, мобилизованных Севастопольским советом при формировании сухопутного отряда, направленного на борьбу с частями добровольцев, следующих на Дон для соединения с отрядами генерала Корнилова. В ходе боевых столкновений с отрядами полковников Дроздовского и Маркова под Белгородом, матросский отряд понес значительные потери. В своих неудачах «революционные» матросы обвинили своих офицеров. В результате самосуда старший лейтенант Скаловский был убит. Произошло это 30 ноября 1917 года. Трагическая смерть Скаловского, практически явилась первой жертвой Гражданской войны на Черноморском флоте, среди офицеров. По официальным источникам, местом гибели Александра Скаловского указан небольшой порт Сулина – на Дунае. Видимо, эта ошибка связана с тем, что лейтенант Скаловский по своей последней должности был старшим офицером номерного миноносца, приписанного к этому порту.

Отцом Александра Митрофановича был капитан 1 ранга Митрофан Митрофанович Скаловский. Принадлежа к семье известных и уважаемых в Севастополе и на Черноморском флоте моряков, Митрофан Скаловский прошел службу на таких заметных должностях как младший помощник капитана над Севастопольским портом, старший офицера крейсера «Очаков». Это в период длительного отсутствия штатного старшего офицера на корабле и произошли все те страсти, которые создали «Очакову» такую громкую славу, после которой ему пришлось поменять наименование на «Кагул».
Семья Скаловских проживала по адресу: ул. Екатерининская, 43. Судя по тому, что Митрофан Митрофанович в 1906 году продавал свою яхту, то жила семья вполне пристойно…и до некоторых пор благополучно …

СУХАНОВ Георгий Николаевич родился в 1904 году. Сын полковника Николая Саввовича Суханова постоянного члена приемной комиссии Севастопольского порта. Семья проживала на улице Чесменская дом № 6. В Добровольческой армии и ВСЮР: охотник флота, с весны 1919 по ноябрь 1920 года сигнальщик-унтер-офицер артиллерийской роты на крейсере «Кагул». Награжден знаком ордена Святого Георгия 4-й степени. Эвакуирован с флотом в Бизерту. В 1922 году окончил Морской корпус. Корабельный гардемарин. В эмиграции во Франции. Умер в 1930-х годах в Париже.

ТВЕРДЫЙ Леонид Доримидонтович родился в 1872 году. Окончил юридический факультет Московского университета и Алексеевское военное училище, из которого направлен в 1895 году подпоручиком в 15-й стрелковый полк. В 1900 году после окончания Военно-юридической академии перешел в Военно-судное ведомство и служил в Кронштадте. В 1902 году окончил Санкт-Петербургский Археологический институт. В 1904-1905 гг. в чине штабс-капитана и в должности прокурора участвовал в обороне Порт-Артура. В 1913 году – прокурор Севастопольского военно-морского суда в звании полковника. Проживал по адресу улица Екатерининская дом 84. В 1915 году был произведен в генерал-майоры. В 1919-1920 гг. занимал в Севастополе высшие должности в Военно-морском судебном ведомстве Морского управления при генерале Деникине а потом при генерале Врангеле. В ноябре 1920 года вместе с эскадрой прибыл в Константинополь, а затем в Бизерту. До признания Францией Советской России был председателем Комиссии по делам русских граждан в Северной Африке. В 1925 году переехал в Париж и длительное время работал помощником нотариуса. Принимал активное участие в деятельности Морского союза и РОВСа, в то же время являлся почетным членом Морского собрания в Париже. Скончался в Париже 21 апреля 1968 года. Похоронен на русском кладбище в Сент-Женевьев де Буа.

УСТИНОВ Петр Константинович родился в 1884 году. Его отец надворный советник Константин Николаевич являлся военным чиновников в Управлении Севастопольской крепостной артиллерии и проживал на Северной стороне в офицерском флигеле крепостной артиллерии. Начал службу юнкером флота в 1902 году. Мичман с 1903 года. На 1917 год- старший лейтенант. Во ВСЮР и Русской армии; с 20 сентября 1919 года командир вспомогательного крейсера «Африка» Каспийской флотилии, затем на Черноморском флоте. В эмиграции с ноября 1920 года в Филадельфии. Владелец фирмы, землемер, художник, цензор, в 1945-1947- капитан дальнего плавания. На 20 января 1949 года – член Общества бывших русских морских офицеров в Америке. Умер 2 июля 1958 года в Нью-Йорке.

ХРУЩЕВ Дмитрий Николаевич родился в 1897 году. Отец его подполковник Николай Аркадьевич являлся экипажмейстером флотских складов и магазинов и проживал в Севастополе на Корабельной стороне на Владимирской площади в собственном доме. Дядя – Дмитрий Аркадьевич – полковник по адмиралтейству был главным инженером Севастопольской крепости, в отставке – генерал-майор. Казалось бы, пережив все катаклизмы гражданской войны, он был расстрелян в январе 1921 года на Максимовой даче. Это была уже вторая волна расстрелов, когда «подбирали» отставных офицеров, генералов и чиновников…

Дмитрий Николаевич окончил Морской корпус в 1917 году. Мичман. В Добровольческой армии и ВСЮР в составе экипажа бронепоезда «Единая Россия», с декабря 1918 года в Военно-морском отделе штаба армии. Весной 1919 года вахтенный начальник на миноносце «Живой». Во ВСЮР и Русской Армии; в ноябре-декабре 1920 года находился в Югославии на транспорте «Владимир». В эмиграции там же. К 1934 году подписчик «Морского журнала». С 1943 года служил в Русском Корпусе в Югославии. В июне 1945 года передан представителями английской администрации в Австрии представителям НКВД. Дальнейшая судьба не известна, но вполне предсказуема…

ФЕОДОСЬЕВ Николай Евгеньевич. Родился 6 мая 1887 года. Мичман выпуска 1909 года, так называемого, «Мессинского». Произведен в лейтенанты в 1913 году. Служил на линейных кораблях «Синоп», «Три святителя». С 1918 года в составе флота ВСЮР и флота генерала Врангеля. Его отец – контр-адмирал Феодосьев Евгений Петрович службу проходил на Черноморском флоте. В его послужном списке командование паровыми шхунами, транспорта, канонерские лодки, минные заградители. С 1889 по 1902 год являлся градоначальником и старшим морским начальником города и порта Николаев. В отставке с 1907 года, скончался в 1914 году и похоронен в Николаеве. В Севастополе семья владела участком земли между улицами Соборной и Адмиральской, где, в 1878 году был построен одноэтажный дом на высоком цоколе дом и флигель, находившийся в глубине участка и выходящий окнами на Адмиральскую улицу. До сей поры от первого дома осталась лицевая стена, выходящая на Соборную улицу. Стена эта осталась от разрушенного в войну дома и с заложенными камнями окнами, закрывает нам вид во внутренний двор участка. Еще лет двадцать назад следом за этой «стеной» шли массивные металлические ворота. Флигель, внутри двора был разобран где-то лет пятнадцать назад. Участок этот легко можно обнаружить по соседнему дому, в свое время имевшему №13. В этом качественно восстановленном двухэтажном доме в настоящее время размещается РОНО Ленинского района Севастополя, а в старые времена там был детский садик.

В начале ХХ века во флигеле проживал контр-адмирал Петр Петрович Феодосьев, – судя по всему – брат покойного Евгения Петровича. У него также были сыновья-офицеры: лейтенант Петр Петрович, родившийся 22 октября 1887 года и окончивший Морской корпус в 1907 году и лейтенант Борис Петрович, родившийся 10 июля 1885 года и закончивший морской корпус в 1907 году. Первый из них был произведен в старшие лейтенанты за отличную ревностную службу и особые труды, вызванные обстоятельствами войны, 8 июня 1915 года. Второй брат был произведен в старшие лейтенанты за отличие 6 декабря 1915 года. Так они и остались навечно в Морском списке – старший за младшим по срокам присвоения звания. Оба брата служили на кораблях Черноморского флота, старший в январе 1920 года командовал бронепоездом в армии Юденича и погиб в бою. Младший продолжал до ноября 1920 года служить на кораблях Черноморского флота. Памятникам всем троим морским офицерам служит стена чудом сохранившегося дома, которая, к нашему сожалению оштукатуренная по современным технологиям окончательно потеряла признаки того, флигеля, которому она служила до его разрушения в мае 1942 года.

ХАДЖИ Авраам Вениаминович, караим, родился в 1875 году. В службе с 1893 года, офицером с 1896 года. Службу проходил в 49-м Брестском пехотном полку 13-й пехотной дивизии, входящим в Гарнизон Севастополя. На 1913 год- капитан. Проживал в Севастополе по адресу: улица Ремесленна,я дом 18. В 1917 году полковник. В 1918 году в Гетманской армии, с 30 сентября помощник командира 15-го полка. Во ВСЮР и Русской армии; с марта 1920 года командир 49-го пехотного Брестского полка. В эмиграции во Франции. Умер 20 июля 1947 года в Ницце. Жена, два пасынка.

ШТЕРНФЕЛЬС Николай Иванович, родился в 1879 году. Морской корпус закончил в 1899 году. Службу проходил вахтенным начальником и старшим офицером посыльного судна «Колхида», старшим офицером эскадренного миноносца «Капитан Сакен» при командире – флигель-адъютанте капитане 2 ранга Погуляеве Сергее Сергеевиче. В 1915 году – старший флагманский офицер штаба бригады подводных лодок Черноморского флота, капитан 2 ранга. Кавалер орденов Святого Станислава 3-й степени и Святой Анны 3-й и 2-й степеней. В Севастополе проживал по адресу: Пологий спуск, 7. Находился в резерве чинов при Морском управлении генерала Врангеля. Эвакуирован в Бизерту в ноябре 1920 года. Умер в 1955 году, похоронен на местном кладбище.

ЭНГЕЛЬМАН Борис Георгиевич родился 12 августа 1886 года в Ялте. Окончил 5 классов гимназии в Севастополе и Морской кадетский корпус в 1906 году, мичман – с 1907 года. Младший артиллерийский офицер линейного корабля «Синоп». С 18 апреля 1910 года – лейтенант, преподаватель Артиллерийской школы Черноморского флота на блокшиве «Опыт». Проживал по улице Адмиральская дом №6.

ЭНГЕЛЬМАН Вячеслав Георгиевич родился 14 апреля 1883 году в Севастополе. Окончил 5 классов гимназии в Севастополе и Морской кадетский корпус в 1903 году. Проживал на улице Екатерининской дом № 42. Жена, двое детей. В 1914 году – начальник партии траления и мин заграждения. В декабре 1914 года – старший лейтенант. Флагманский минер штаба командующего флотом. В августе 1917 года – капитан 2 ранга «за отличие». В апреле 1918 года при попытке пробраться в Ростов, был арестован ВЧК в Мариуполе и без суда и следствия расстрелян в тюрьме. По информации, требующей подтверждения, вместе с ним был арестован и расстрелял генерал Ранненкампф.
Подробнее о братьях Энгельман – в моей книге «Тайна гибели линкора Императрица Мария», изданной Леонидом Кручининым в 2017 году.

ЯНЦЕВИЧ Сергей Петрович родился 1879 году. В 1902 году окончил Морское инженерное училище. Участник обороны Порт-Артура. Кавалер орденов Святого Станислава 3-й степени с мечами и бантом, Святой Анны 3 степени с мечами и бантом, Святой Анны с надписью «За храбрость», Святого Владимира 4-й степени с бантом и Святого Станислава 2-й степени. Старший судовой механик канонерской лодки «Уралец» – капитан, дивизионный механик – инженер-капитан 2 ранга. В составе экипажа прибыл в Бизерту в ноябре 1920 года. При отставке присвоено звание – капитан 1 ранга. Умер в 1944 году, похоронен на местном кладбище.

Апофеозом Гражданской войны в европейской части России были бои в Северной Таврии и в Крыму, завершившиеся арьергардными боями у главных портов, предназначенных для эвакуации армии Врангеля и гражданского населения, не пожелавшего в очередной раз испытать прелестей большевистского рая. На самом острие этой борьбы была военная молодежь, одетая в суровое сукно солдатских шинелей. Череда военных поражений обессиленной, обескровленной Русской армии, при откровенном разврате тыла и наглом предательстве «союзников?» могли сломить кого угодно, но только не русских юношей, свято веривших в идеалы белой борьбы…

Среди этих военных романтиков было немало севастопольских юношей. Кто они такие? В каких семьях росли? На каких улицах, и в каких домах жили? Где учились и с кем дружили? Как сложилась их дальнейшая судьба?

 Часть из них, пройдя через ад гражданской войны, считая, что борьба закончена, продолжая верить в идеи прощения и сострадания, остались в Крыму и пополнили число жертв «красного» террора, другая – большая часть, более трезво оценивая ситуацию и доверившись старшим товарищам, убыла на чужбину, лишившись Родины, но сохранив себя для жизни и борьбы…И тех и других нам было приказано забыть, считать их врагами «социалистического» отечества.

Ситуация в Крыму с самого начала 1920 года была сложной и по большей части – непредсказуемой. Части Добровольческой армии, оборонявшие Крым, с огромным напряжением удерживали под своим контролем позиции на Перекопе. Без всякой натяжки, Крым своим спасением в те дни был обязан взбалмошному но грамотному и решительному генералу Слащеву. Бои на Перекопском перешейке проходили с переменным успехом. В той обстановке личный состав Севастопольского Морского кадетского корпуса перевели на военное положение. Занятия не прекращались, но 18 января 1920 года Командующий флотом Черного моря вынужден был издать приказ о переводе в здание Морского собрания полуроты старших кадетов – гардемаринов для усиления отряда из сил Охраны побережья и для несения караульной и патрульной службы на городских объектах. При этом новые функции гардемаринов не освобождали их от посещения занятий в корпусе. С этой целью был выделен специальный катер, обеспечивающий связь их с корпусом. Действуя вахтовым методом, они совмещали несение караульной службы с присутствием на практических занятиях и лекциях.

В строевом отношении эта группа гардемаринов подчинялась начальнику охраны Крымского побережья капитану 2 ранга А.Д. Кисловскому (бывшему командиру миноносца «Живой»), а в учебном – директору корпуса. Другая же полурота гардемаринов и старших кадет несла караулы по охране территории, зданий и учебных объектов Морского корпуса, в том числе и прилегавших к нему земельных участков с их строениями, огородами и садами. Командование Севастопольского гарнизона не без оснований опасалось нападения банд «красно-зеленых», а попросту, организованных групп вооруженных бандитов и дезертиров.

Переведенный на военное положение Севастопольский Морской корпус ночью затихал, всякое движение на его огромной территории категорически запрещалось. В январе и феврале 1920 года в Севастополе установились небывалые на юге морозы. Земля покрылась толстым слоем снега. Маленькие кадеты безропотно по-взрослому серьезно несли караульную службу, вооруженные тяжелыми винтовками, намного превышающими рост некоторых часовых. Часто юные стражи со страхом вглядывались в мрачные заснеженные поля, завьюженную темень, принимая иногда колышущейся под ветром куст можжевельника за человека, идущего им навстречу. По распоряжению директора корпуса маленьких часовых заботливо укутывали в одеяла вместо башлыков, караульных сменяли каждый час и согревали мальчиков в караульном помещении горячим чаем с конфетами. Усиленная караульная служба немного отвлекала кадет от невеселых дум о своей судьбе и о судьбе многострадальной Родины.

В середине февраля в Севастополь прибыли воинские части, эвакуированные с Северного Кавказа и из Новороссийска. В начале марта гардемаринов освободили от несения караулов в городе, и они включились в напряженную учебу. Занятия в корпусе сочетались с регулярной морской учебной практикой на судах корпусной флотилии и на действующих кораблях Черноморского флота. Гардемарины и старшие кадеты неоднократно выходили в море на крейсерах, миноносцах и новейших линкорах. Корабли со стажерами на борту неоднократно участвовали в боевых операциях по уничтожению артиллерийских батарей противника, на занятых красными частями участках черноморского побережья.

В марте 1920 года бои в районе Перекопа возобновились с прежним ожесточением. Перевес в силах большевиков был настолько значителен, что все начинали осознавать – конец Добровольческой армии неизбежен. Как мы уже отмечали, 22 марта генерал Антон Деникин под давлением обстоятельств передал руководство армией Юга России генерал-лейтенанту барону Петру Врангелю.

Объективно оценивая ситуацию в Крыму, новый главнокомандующий приказал подготовить оперативный приказ на случай экстренной эвакуации частей армии, флота и государственных учреждений из Крыма в Константинополь, куда уже активно шла эвакуация частей армии Добровольческой армии из Новороссийска.

Секретным распоряжением начальника штаба Главнокомандующего вооруженными силами Юга России (ВСЮР) генерал-лейтенанта Лукомского от 4 апреля 1920 года за № 002430 Командующему флотом предписывалось: «Распределить нужный тоннаж по предполагаемым портам эвакуации с таким расчетом, чтобы было можно начать посадку на суда через 4-5 дней после отхода войск с перешейков». В приказе Командующего, изданного в соответствии с полученным распоряжением, указывались конкретные пункты эвакуации и численное распределение войск по отдельным портам Крыма.

В самом же Севастополе ничто не предвещало катастрофы. В мае морские кадеты сдавали годовые «репетиции» (зачеты) и экзамены. Приказом по корпусу от 10 июня всех успешно сдавших экзамены перевели в «средний» специальный класс, во вторую – теперь уже гардемаринскую роту. Перед выходом в учебное плавание гардемаринам дали несколько дней увольнения в город. При всех передвижениях вне корпуса воспитанники имели личное оружие – винтовки с запасом патронов. Старшие гардемарины были вооружены палашами и револьверами.

Однажды группа кадетов, находясь на прогулке в Инкерманской долине, встретила Главнокомандующего со свитой. Барон Врангель, поздоровавшись с ними, спросил какой они части. Получив ответ, он чрезвычайно удивился, узнав, что эти юные воины, одетые в общевойсковое защитное обмундирование, являются кадетами Севастопольского Морского корпуса. Через несколько дней генерал Врангель посетил корпус. Он прошелся вдоль строя воспитанников, останавливаясь перед Георгиевскими кавалерами и спрашивая каждого, за что тот получил эту высокую награду. В своем обращении к воспитанникам генерал сказал, что не привык видеть будущих морских офицеров в столь необычной для моряков форме и что он немедленно прикажет сшить для них настоящую форменную морскую одежду. И действительно, вскоре в Морской корпус доставили отличное сукно, и каптенармусы сняли с каждого воспитанника индивидуальные мерки для пошива полного комплекта настоящего морского обмундирования.

Между тем, положение частей Русской армии в Крыму настолько ухудшилось, что неожиданно для всех 28 октября 1920 года в 4 часа утра по флоту был объявлен приказ о начале эвакуации. В Морском корпусе объявили тревогу и отдали срочное распоряжение о подготовке личного состава к эвакуации из Севастополя. Второй взвод гардемаринской роты был выделен в усиленный караул, а остальные воспитанники вместе с офицерами-преподавателями приступили к упаковке корпусного имущества и перевозке его на пристань, где была пришвартована баржа «Тили». В ее трюм в течение нескольких дней и ночей кадеты и гардемарины загружали упакованные тюки обмундирования, ящики с книгами, съестными припасами, учебными приборами и всякой другой утварью. В довершение всего на палубу баржи подняли талями трех коров из подсобного хозяйства корпуса. В последний момент инспектору классов капитану 1 ранга Александрову удалось вызволить из симферопольской швейной мастерской тюки с заказанными для воспитанников голландками и форменными черными брюками. К огорчению воспитанников пошивочная мастерская не успела к сроку закончить шитье форменных морских шинелей.

Утром 30 октября груженная имуществом Морского Корпуса баржа отошла от пристани и направилась к стоявшему в Южной бухте Севастополя линейному кораблю «Генерал Алексеев» (Бывший «Император Александр Третий»). Личный состав Севастопольского Морского Корпуса покидал учебные и жилые помещения в глубоком молчании. Капитан 1 ранга Берг вышел с предложением о прохождении торжественным маршем по улицам Севастополя, но в связи с крайне напряженной обстановкой в городе подобное мероприятие признано было нецелесообразным…

Предложение гардемаринов увести с собой всех питомцев подсобного хозяйства заведующий хозяйством корпуса контр-адмирал Ворожейкин одобрил и, пользуясь небольшой паузой, стадо коров, несколько десятков свиней и восемьдесят баранов погрузили на стоявшую у пристани угольную баржу, которую к вечеру прибуксировали к борту линкора «Генерал Алексеев». Теперь Морской корпус на много дней вперед обеспечил себя мясной продукцией.

За день до завершения погрузочных работ Командующий флотом по просьбе командира крейсера 2-го «Алмаз» В.А. Григоркова приказал капитану 1 ранга Кольнеру перейти вместе с 1-м и 4-м взводами гардемаринов на этот корабль. С «Алмаза» перед эвакуацией сошла на берег почти вся команда, не пожелавшая покидать Севастополь. Гардемарины на крейсере заменили палубную и машинную команды, встали к котлам и судовым механизмам, несли на переходе вахтенную службу. Капитан 1 ранга Кольнер вспоминал: «Только благодаря этой полуроте гардемарин крейсер «Алмаз» смог самостоятельно выйти в море и в сложных штормовых условиях дойти до Константинополя».

После погрузки корпусного оборудования на палубу линкора «Генерал Алексеев» старшие гардемарины заняли караульные посты у артиллерийских погребов, арсенала с оружием, в машинных отделениях, охраняя их от возможных диверсий со стороны покидавших корабль матросов. Свободные от вахт гардемарины участвовали в погрузке боеприпасов и необходимых для перехода материалов. В севастопольских бухтах шла спешная погрузка раненых, войск и гражданского населения.

Свидетели этих трагических дней помнят, как тысячи людей под траурный, тревожный звон колоколов и громыхание артиллерии красных грузились на корабли и транспорта навсегда покидавшего берега России флота.

Линкор «Генерал Алексеев» вышел на внешний рейд Севастополя и стал на якорь на траверсе Стрелецкой бухты. В пяти кабельтовых от него стоял на якоре крейсер «Алмаз». Старший офицер линкора старший лейтенант А.Н. Павлов сформировал машинные команды, пополнив вахты кочегаров добровольцами-пассажирами из числа юнкеров Донского кадетского корпуса. Из гардемаринов и морских кадетов сформировали палубные команды и сигнальные вахты. Весь день к борту линкора подходили буксиры с баржами, заполненными различными грузами и беженцами. На его палубу подняли даже три боевых катера. Последней пришла баржа с гардемаринами, обеспечивавшими погрузку на транспорта и корабли у причалов.

31 октября 1920 года в 23 часа «Генерал Алексеев» снялся с якоря и вышел в открытое море. На полчаса раньше ушли стоявшие рядом с ним крейсер «Алмаз» с командой гардемаринов Севастопольского Морского корпуса и посыльное судно «Якут» с воспитанниками Владивостокского Морского училища. «Якут» принял дополнительно на борт 150 беженцев и 70 юнкеров Константиновского училища. Последним видением родного берега стал для изгнанников Херсонеский маяк, чей мерцающий в осенней ночи огонь был прощальным посланием русской земли. Правда, по воспоминания кадетов и гардемаринов им в этот поздний вечер было не до возвышенных эмоций. За несколько дней и ночей беспрерывных погрузок-разгрузок и ответственной караульной службы они настолько физически ослабли, что после этого бесконечного аврала большинство из них даже не имели сил и желания добираться до выделенных им кубриков и кают. Они заснули там, где их застал сигнал отбоя «аврала» – на покрытых угольной пылью палубах, под стволами орудийных башен, или на тюках с имуществом. Молодые люди, утомленные непосильной для их возраста работой и переживаниями последних дней, проспали даже сильнейший шторм.

Вечером 4 октября линкор «Генерал Алексеев» встал на якорь на рейде Мода при входе в Мраморное море. Рядом с ним бросили якоря яхта «Алмаз», посыльное судно «Якут» и еще 140 судов и кораблей, начиная с боевых кораблей и кончая плавучими землечерпалками, плавучими маяками, судами бранвахты, буксирами и катерами, которые и в годы своей корабельной молодости редко покидали внутренние гавани крымских портов, а теперь, имея обильные протечки корпусов, неисправные машины, каким-то чудом смогли добраться сюда через непогоду и шторм. Многие шли на буксире у военных кораблей и более мореходных судов… Однако, добрались, пересекли бурное Черное море и вывезли из портов Крыма 146.000 россиян, не пожелавших стать жертвой жестоких победителей, управляемых кровожадными вождями.

Через несколько дней по приходу в Константинополь вице-адмирала А.М. Герасимова утвердили в должности объединенного Морского корпуса, в состав которого вошли и воспитанники Владивостокского Морского училища.

Высадив армию и беженцев в Турции, подняв по приказу Врангеля на кораблях вместе с Андреевскими флагами французские государственные флаги, эскадра, согласно решения новых хозяев положения – французского правительства, ушла к месту постоянного базирования в Тунис, находившийся под протекторатом Французской республики. В Тунисе порт Бизерта стал стоянкой и своеобразным убежищем русских кораблей. Кроме экипажей кораблей и семей русских моряков, в Бизерту прибыли беженцы, связанные с флотом своей прежней службой или работой, все те, кого можно было вырвать из цепких лап французской оккупационной администрации в Турции. С русской эскадрой на французскую военно-морскую базу прибыл и весь личный состав Севастопольского Морского кадетского корпуса, воспитанники Владивостокского Морского училища и служившие в частях Добровольческой армии и в Русской армии Врангеля кадеты и гардемарины Петроградского Морского корпуса. По списочным данным – 17 офицеров- экстернов, 235 гардемаринов, 110 кадетов, 60 офицеров и преподавателей, 40 человек обслуживавшей корпус команды и членов семей офицеров.

Впереди было четыре года нелегкой, но славной жизни на далекой чужбине, где о севастопольской земле напоминали разве только выжженные африканским солнцем скалы…

С учетом степени подготовки и уровня полученных знаний в разных учебных заведениях России, гардемарины распределились по разным ротам. По настоянию бывшего директора Владивостокского Морского училища капитана 1 ранга Китицына, 36 гардемаринов этого учебного заведения, вернувшиеся из сложного дальнего океанского плавания, зачислили в 1-ю роту. Из ее состава назначили корпусных фельдфебелей и унтер-офицеров в кадетские роты. Севастопольская рота гардемаринов и младшие гардемарины Владивостокского Морского училища общей численностью 110 человек стали считаться 2-й ротой. 3-я кадетская рота в количестве 90 человек состояла из воспитанников Севастопольского Морского кадетского корпуса и воспитанников сухопутных кадетских корпусов, ушедших из портов Крыма на судах флота и изъявивших желание получить военно-морское образование.

Несмотря на неслыханные затруднения и невиданные ни в одном учебном заведении сложности, благодаря налаженной работе, сознательному отношению воспитанников к учебе и великолепному подбору преподавателей, уровень подготовки в Морском корпусе оказался настолько высоким, что после окончания курса обучения многие его выпускники блестяще завершили свое образование в высших технических учебных заведениях Франции, Бельгии, Чехословакии. Уже летом 1921 года после сдачи в корпусе экзаменов 17 офицеров-экстернов бывшей сводной роты получили аттестаты об окончании полного курса Морского Корпуса. Это был первый выпуск в Бизерте. Всего Морской Корпус в Бизерте сделал пять выпусков офицеров флота, служивших затем во Франции, Австралии и на флотах других стран. Дипломы, выдаваемые его выпускникам, официально приравняли к европейским документам, удостоверяющим специальное морское образование. 14 марта 1922 года 80 офицеров флота и около 450 человек бывших студентов из офицеров, матросов и кадетов изъявили желание продолжить прерванное образование в европейских вузах. В частности, через Францию в Прагу отправились 84 человека для поступления в высшие учебные заведения, в их числе 25 гардемаринов 1-й роты, окончивших полный курс обучения и получивших звания корабельных гардемаринов, а также 34 офицера армии и флота, 25 матросов из недоучившихся в свое время студентов.

В отличие от выпускников военных училищ, существовавших в это время за рубежом, гардемарины Морского Корпуса получали не первый офицерский чин мичмана, а звание корабельного гардемарина. О причинах этого командующий Русской эскадрой адмирал Кедров писал в штаб Главнокомандующего Русской армией в октябре 1921 года: «…я считаю вообще производство в настоящее время корабельных гардемаринов в мичманы несвоевременным и ненужным. Что же касается, в отдельности, гардемарин, оказавшихся на транспорте «Орел», то таковые, как не откликнувшиеся на призыв Главнокомандующего прийти на помощь ему в освобождении родины от красного ига, и не пошедшие в Крым на транспорте «Якут», тем более не могут рассчитывать на производство властью, которой они по тем или иным причинам уклонились от беспрекословного повиновения».

Отвечая на новый запрос штаба генерала Врангеля, сделанный в феврале 1922 года, командующий эскадрой указал на еще одно обстоятельство, по его мнению препятствующее производству в офицеры: «У нас более чем достаточно морских офицеров для текущих потребностей. Офицерское же звание для молодого человека за границей без средств к приличному существованию является часто помехой и затруднением для подыскания заработка».

Деятельность Морского корпуса в условиях постоянных требований французов о сокращении личного состава эскадры и тотальной нехватки самых необходимых вещей (от учебников и пособий до предметов обмундирования) является уникальным примером в истории русского военного образования.

10 ноября 1922 года 10 гардемаринов последнего выпуска и 15 гардемарин, окончивших Морской Корпус, уехали во Францию. Там, благодаря стараниям бывшего военно-морского атташе капитана 1 ранга Дмитриева, все они были приняты в Сорбонну. В этот же день убыли из Бизерты и 11 юношей, зачисленных в различные учебные заведения Франции и Бельгии. 29 июля 1922 года приказом Командующего эскадрой № 172 был объявлен список лиц, выдержавших за истекший 1921-1922 учебный год при Морском Корпусе экзамены за полный курс специальных классов. Всего эти экзамены сдали 17 человек, из них 2 мичмана военного времени, 8 подпоручиков по Адмиралтейству (главным образом, бывших гардемаринов) и 7 подпоручиков корпуса корабельных инженеров. Для лиц, уже имевших офицерские чины, сдача экзамена означала подтверждение их профессиональной квалификации, и его результаты были внесены в послужные списки.

С 1 января 1923 года некогда знаменитое военно-морское училище России было переименовано в «Сиротский дом» и прикомандировано для довольствия к линкору «Георгий Победоносец», причем воспитанникам старше 18 лет и «излишествующему» обучающему и обслуживающему персоналу по приказу французской администрации полагалось покинуть корпус и искать заработка на стороне. Но благодаря принятым командованием мерам дело ограничилось лишь переименованием корпуса. Более чем очевидно, что эти меры были вызваны давлением на французское правительство со стороны правительства РСФСР.

В июле 1923 года в корпусе закончился очередной учебный год. 35 человек, окончивших общие классы, были произведены в младшие гардемарины. Продолжить образование в специальных классах они уже не могли, так как последние были официально упразднены французскими властями. 15 гардемарин получили назначения на корабли эскадры. 13 лучших по успеваемости гардемарин рассчитывали осенью поступать в иностранные учебные заведения и поэтому оставались при корпусе для дополнительного курса по математике и французскому языку. 7 человек остались при Морском Корпусе в качестве унтер-офицеров в младших ротах. В октябре 1924 года закончили образование и были произведены в гардемарины кадеты очередной роты, начавшей обучение еще в Севастополе (58человек). Они разместились на жительство в лагере Сфаят.

28 октября 1924 года Франция признала законность существования советского правительства и установила с ним дипломатические отношения. После этого акта существование Русской эскадры под Андреевским флагом стало невозможно юридически.

 Сочувствуя русским морякам, адмирал Эксельманс на свой страх и риск разрешил двум ротам кадетов теперь уже бывшего Морского корпуса завершить учебный год. 1 мая 1925 года из корпуса выпустили две оставшиеся роты Бизертского набора. 25 мая 1925 года приказом по Морскому корпусу № 25 он ликвидировался окончательно.

Таким образом, закончилась, возможно, одна из самых скорбных, но и гордых страниц истории Русского флота. В течение четырех лет оторванная от России эскадра и Морской Корпус существовали на чужой земле. За это время командованию эскадры и корпуса удалось не только спасти людей, дав им приют и «твердую почву» под ногами, подготовив их для дальнейшей эмигрантской жизни, но и подготовить новую смену моряков – питомцев Морского Корпуса. Им не удалось послужить под Андреевским флагом, но воспитание в традициях Русского флота в дальнейшем оказало влияние на всю их жизнь.

Глубоко прав был последний начальник Морского Училища в Петрограде генерал-лейтенант А.М. Кригер сказав: «Дух Корпуса жив и поныне, пока живы его питомцы, любящие его, одухотворяемые его идеалами и жалеющие его в трудные минуты его страданий».

Для того, чтобы объективно оценить последствия для национальной России, связанные со сломом старой, традиционной системы военно-морского воспитания и образования и переходом на большевистскую, советскую методику обучения и воспитания достаточно обратиться к военно-морской прессе 30-х годов.

Так, в Морском сборнике № 6 за 1929 год говорится: «Молодые командиры не пропитаны в достаточной степени воинским духом. Причиной этому служит то, что уставы изучаются механически, без достаточного проникновения устава в быт и жизнь училища (Морского). В Училище не выработался еще костяк, который смог бы организовать прибывающий состав курсантов в духе Училища. До Революции этот костяк выковывался в старших ротах, старшие роты давали весь тон Училищу, как по дисциплине, так и по соблюдению традиций Училища. Перестраивая жизнь в условиях социалистического строительства, мы старый костяк сломали, как не соответствующий духу Революции. Взамен его мы должны были построить свой красный костяк с революционным духом и воинской дисциплиной. Мы построили его, но в процессе строительства не сумели влить в него душу».

Год спустя, тот же советский «Морской сборни»к № 1 за 1930 год восклицает: «Для теперешнего флота вы (т.е. курсанты) еще сойдете, но по сравнению со старшими гардемаринами (императорскими) вам еще далеко…».

Безусловно, правы были авторы статей, как в первом, так и во втором номерах «Морского сборника». Судя по всему, сами авторы имели счастье закончить Морской Корпус до революции, и поэтому им было что с чем сравнивать. Прежде всего, так называемые «комсомольские наборы», направляемые для учебы в ВМУ им. Фрунзе не могли сравниться с тем контингентом, что поступал в Морской Корпус до большевистского переворота. В те годы в корпусе обучались представители морских династий, давших России десятки и сотни морских офицеров и адмиралов, и о традициях корпуса они знали не понаслышке. И эти традиции для них были святы равно как семейные предания. Фамилии их предков, высеченные золотом на памятных плитах Морского корпуса, обязывали их свято хранить и приумножать эти традиции. И это не было только красивой фразой, как в советские времена, за время которых успели «высветиться» максимум три-четыре поколения морских офицеров, не успевших при всем желании набрать даже сотой доли того, старого Российского 300-летнего потенциала флотских традиций…

Да и кто, извините, должен был стать идеалом молодого красного военмора, уж не те ли хрестоматийные, расхристанные, прокакаиненые, обвешанные оружием матросы-анархисты – Мокроусов, Железняков, или, быть может, палач офицеров Балтики Павел Дыбенко, или «первый» революционный офицер, закомлексованный, Федор Раскольников? Выбор достойного для подражания идеала был крайне ограничен «вовремя» погибшими и «своевременно» расстрелянными «героями» революции.

Я не ставил своей задачей описание всей деятельности Севастопольского Морского корпуса на чужбине – в Бизерте, тем более, что многие его бывшие воспитанники оставили подробные воспоминания. Основанием для изложения краткой информации о судьбе Севастопольского Морского Корпуса явилось то, что среди кадетов и гардемаринов было немало севастопольцев, да и то, что подавляющее большинство воспитанников корпуса в Бизерте теплые воспоминания о Севастополе пронесли через всю свою жизнь.

Исторически сложилось так, что маленькая русская колония в Бизерте, группировавшаяся вокруг эскадры и Морского корпуса, явилась единственной и своеобразной наследницей того, старого Севастополя, который покинули корабли русской эскадры и жители города в ноябре 1920 года. Самые колоритные представители этой колонии – семьи старых, отставных офицеров, адмиралов и чиновников морского ведомства, принесли дух, атмосферу старого патриархального Севастополя на эту неприветливую для русского глаза землю Северной Африки….

Красивая, с элементами героики история Севастопольского Морского Корпуса имела еще прозаическую и трагическую составляющую. Проза состояла в том, что как во всяком военно-учебном заведении поддерживалась соответствующая организация и высокая дисциплина и далеко не все воспитанники выдерживали этот режим. Не все воспитанники успешно осваивали учебную программу. Слабо успевающие кадеты, оставались на прежнем курсе, либо отчислялись из корпуса. Часть кадетов, особенно малолетних, чьими судьбами распорядились родители, остались в Севастополе. Судьба их сложилась по-разному…

Многие жители улиц Советской, Суворова, Марата, примыкавших к площадке Владимирского собора, были знакомы с отставным полковником Грандмезоном. Кто-то его знал, как одного из самых известных коллекционеров античных и российских монет, кто-то знавал его как преподавателя политэкономии Приборостроительного института. Дом №5 по улице Суворова своим левым крылом смотрит на улицу Марата. Грандмезон жил на первом этаже в угловой квартире, одно из окон которой смотрит на крыльцо парадного входа в 1-ю школу. Жителям близлежащих домов было хорошо знакомо это окно, выдающееся стеклянным саркофагом наружу и заставленное стеклянными полками с экзотическими кактусами. Скорее всего, кактусами занимался не сам Градмезон – у него увлечений и так хватало. Один из немногих коллекционеров такого уровня, будучи уже в достаточно солидном возрасте, он часто навещал берег Херсонесского заповедника в период активной «добычи» монет, вымываемых штормами из отвального грунта с раскопок…

Кто бы мог тогда предположить, что в 1920 году 13-летним юношей Градмезон был кадетом Севастопольского морского корпуса, остался в Крыму, вернулся к родителям, получил высшее образование, дослужился до звания полковника? То есть, он вполне оправдав свою «офранцузенную» фамилию, скрыл свое кадетское прошлое и благополучно дожил до преклонных лет… «Проговорился» он о своем кадетском прошлом, уже ничем не рискуя, только в 80-х годах, случайно встретившись в Севастополе с пожилым гостем из Франции, оказавшимся его «коллегой» по Севастопольскому морскому корпусу.

До сих пор остается много белых пятен в биографиях вроде бы известных и заслуженных людей, из числа воспитанников Севастопольского Морского корпуса. Так, Бутаков Григорий Александович, воспитанник Морского корпуса в Петрограде, гардемарин Севастопольского Морского корпуса с 1919 года. Накануне эвакуации дезертировал из корпуса и дождался прихода в Севастополь советских войск. Несколько настораживает тот факт, что Григорий Александрович Бутаков поступил в Морской корпус в 19 лет, то есть, тогда, когда корпус по-хорошему уже заканчивают. Где он пребывал два года, с 1917 по 1919 – не понятно, но в 1919 году, предъявив документы младшего гардемарина, поступил для продолжения учебы в Севастопольский Морской корпус. Выписка из журнала «Часовой» за июль 1920 года: «…на каждое судно был назначен взвод кадет. Они с азартом вычистили трехлетнюю грязь на судах, и миноносцы были готовы к плаванию. На них подняли Андреевские флаги и отслужили молебны. Во время этих торжеств на соседней пристани в Килен-балке начался пожар и взрывы снарядов. Осколки стали падать на миноносцы… На миноносцах добровольно остался гардемарин Бутаков, потомок защитника Севастополя, считавший, что нельзя оставлять Андреевский флаг без охраны. Поступок произвел на всех очень хорошее впечатление».

С учетом того, что на канун оставления Севастополя войсками и флотом Врангеля Григорий Бутаков являлся гардемарином, утверждения его биографов о том, что он участвовал в гражданской войне, требуют пристрастной проверки… Здесь, похоже, не обошлось без обычной в таких случаях путаницы. Дело в том, что Григорий Александрович – единственный сын контр-адмирала Александра Григорьевича Бутакова – начальника штаба Кронштадского порта, зверски убитого матросами в марте 1917 года и Ольги Николаевны – фрейлины Е.И.В. Но у Григория Александровича было трое двоюродных братьев, сыновей контр-адмирала Алексея Григорьевича Бутакова – бывшего командира Петроградского военного порта. Так вот, один из сыновей Алексея Григорьевича – Григорий Алексеевич, бывший лейтенант, до весны 1920 года служил на Балтике, а с лета командовал дивизионом катеров советской Азовской военной флотилии. Быть может, информация о том, что его двоюродный брат успешно служит у красных, повлияла на решение гардемарина Григория Бутакова остаться в советской России? Хотя, для юноши, отца-адмирала которого растерзали матросы и мать которого побывала в заложницах, такое решение выглядит несколько неожиданно.

Из анализа списков гардемаринов и морских кадет, покинувших Севастополь с флотом Врангеля, отметим следующих:

БАРАНОВ Николай. Отец- Александр Иванович, подполковник, начальник ремонтных мастерских на транспорте «Кронштадт».

БОБРОВСКИЙ Константин. Отец – Фаддей Казимирович – заведующий механической частью бригады миноносцев Черноморского флота, полковник-инженер. Семья проживала по улице Чесменской, 24.

БОГДАНОВ Сергей. Отец – Михаил Михайлович, капитан 2 ранга – старший адъютант штаба Севастопольского порта.

ВАСИЛЬЕВ Владимир. Отец – Михаил Владимирович – классный наставник Константиновского реального училища, надворный советник. Дядя – Александр Владимирович – письмоводитель того же реального училища. Семья проживала по улице Одесской, 22.

ВАЩЕНКО Николай. Отец – Иван Максимович, заведующий групповой станцией службы связи Черного моря. Семья проживала в казенном здании в Килен-балке.

ГИАЦИНТОВ Николай, кадет Владивостокской роты. Отец- священник Петр Иоаннович, священнослужитель, много кампаний проплававший корабельным священником на кораблях эскадры, в том числе – на линейном корабле «Три Святителя». Семья проживала на улице Соборная, 10.

 ГОЛИКОВ Павел. Сын капитана 1 ранга Голикова, командира броненосца «Потемкин», внук отставного подполковника Вячеслава Николаевича, постоянного члена Севастопольского общества покровительства лицам, освобожденным из заключения. Дед проживал на Соборной улице в доме № 4

ГОРЛОВ Вячеслав. Отец – Гурий Антонович, штейгер, член Городской Управы. Семья проживала по улице Кази, 10.
ДАНИЛОВ Николай. Отец – Спиридон Амильевич, содержатель военного имущества Морского госпиталя, надворный советник.

ДОРОШЕНКО Константин. Сын Дмитрия Васильевича, пристава Третьего полицейского участка, Семья проживала по улице Католической в доме № 1. ЗАЛЬЦГЕБЕР Александр. Отец- Сергей Александрович, счетовод городской Управы.

 ВЕРЕВ Роман. Отец- Николай Михайлович, священник церкви Святого Николая Чудотворца при городской тюрьме. Семья проживала по улице Русской, 7.

КУЗЬМИН Петр. Отец- Анатолий Кондратьевич, портовый надзиратель, канцелярист 2-го класса. Семья проживала по улице Новороссийской, 108.

МАКСИМОВ Анатолий. Отец – Александр Иванович, полковник Севастопольского инженерного управления.

МИЛОХОВ Евгений. Отец – Владимир Александрович, полковник Управления Севастопольской крепостной артиллерии. Семья проживала в Херсонесе во флигеле офицеров крепостной артиллерии.

МОРОЗОВ Евгений. Предположительно отец его, Иван Федорович – бухгалтер Соединенного банка. Семья проживала на улице Бульварной в доме Кефели.

ПОЛЯКОВ Дмитрий. Отец – Петр Васильевич, подполковник 13-й артиллерийской бригады. Семья проживала на Северной стороне в офицерском флигеле 13-й артиллерийской бригады.

ПЕТРОВ Александр. Отец, Николай Антонович, подполковник Белостокского пехотного полка. Семья проживала на улице Очаковской, 19.

ПОЛЯНСКИЙ Николай. Отец – Петр Константинович, подполковник корпуса жандармов, начальник жандармской команды при въезде в Севастопольскую крепость.

РОДИОНОВ Иван. Отец – Иван Иванович, помощник начальника почтово-телеграфной конторы, надворный советник. Семья проживала во флигеле при почтовой конторе на Екатерининской улице.

САЗОНОВ Алексей. Отец – Александр Иванович, коллежский асессор – бухгалтер городского управления.
СЕНЯВИН Дмитрий. Отец – Николай Львович, капитан 1 ранга, командир канонерской лодки «Уралец».

СОКОЛОВ Всеволод. Отец – Николай Николаевич, подполковник Управления Севастопольской крепостной артиллерии. Семья проживала в Херсонесе, во флигеле офицеров крепостной артиллерии.

СТЕПАНОВ Владимир. Отец – Владимир Павлович, полковник корпуса штурманов,- командир транспорта «Казбек».

СУХАНОВ Георгий. Отец – Николай Савич, надворный советник, постоянный член приемной комиссии порта. Семья проживала на улице Чесменская, 6.

ТИМОФЕЕВ Владимир. Отец – Сергей Евлампьевич, коллежский секретарь, член ревизионной комиссии Севастопольского порта.
ТКАЧЕНКО Михаил. Отец – Николай Иванович, преподаватель Городского шестиклассного училища. Семья проживала на улице Одесская, 6.

ТРОФИМОВ Михаил. Отец – Георгий Михайлович, полковник в Управлении Севастопольской крепостной артиллерии. Семья проживала на Северной стороне во флигеле офицеров крепостной артиллерии.

УШАКОВ Георгий. Отец – Петр Николаевич, коллежский асессор, преподаватель Казенной мужской гимназии. Семья проживала по Соборной, 22.

ШИРОКОВ Сергей. Отец – Леонид Амильевич, подполковник Севастопольской войсковой строительной комиссии. Семья проживала на улице Соборной, 29.


[1] Баткин Эфроим Ицкович.

Родился в 1892 году в семье коммерсанта, еврей. Учился в Севастопольском реальном училище, был исключён из него за слабую успеваемость.
Несколько ранее я привел биографические справки на десяток выпускников одесской Решильевской гимназии, из тех же соображений можно было дать информацию по выпускникам той же поры севастопольского Владимирского реального училища.

По политическим убеждениям эсер. В связи со своей революционной работой в 1910 году был покинул Россию, из опасения ареста. В 1914 году учился в Льежском политехническом университете.
С началом Мировой войны, вступил в бельгийскую армию добровольцем. Был несколько раз ранен, демобилизован по состоянию здоровья.

Накануне Февраля 1917 года вернулся в Россию и пошёл добровольцем на фронт, где был награждён Георгиевским крестом 4-й степени «за то, что своим присутствием внес подъём духа, вступив в ряды гренадер, и в тяжёлый момент обходил окопы под сильным артиллерийским, пулеметным и ружейным огнём, воодушевляя солдат 13-го Лейб-Гренадерского Эриванского полка. .

Борющийся с пораженческой агитацией большевиков командующий Черноморским флотом адмирал Колчак призывал переломить текущую тенденцию разложения армии и флота, к изменению в лучшую сторону духа армии и воссозданию дисциплины в войсках и прекращению для достижения этих целей «доморощенных реформ, основанных на самомнении и невежестве» для продолжения борьбы на фронтах Первой мировой войны. В результате Колчаку удалось поднять дух во флоте, сформировать «Черноморскую делегацияю», которая могла бы донести до остальной страны идеи национального единства во имя победы, достигнутые в Севастополе усилиями А. В. Колчака единство офицерства, матросской массы и горожан.

Адмирал Колчак зачислил Федора Баткина во флот в ходе формирования Черноморской делегации. Важным обстоятельством при выборе агента для контрпропаганды пораженчеству явились боевые заслуги Баткина. Так, во главе флотской Черноморской делегации матрос Баткин отправился в Петроград, где выступал на митингах и собраниях с идеей продолжения войны до победного конца, участвовал в создании ударных частей. «С тех пор в столицах – на всевозможных съездах и собраниях, на фронте – на солдатских митингах раздавались речи Баткина» – писал генерал Деникин.

Выступив на заседании Московского Совета против большевистской идеи братания, Баткин назвал лозунг «Отечество в опасности!» тем лозунгом, «который совершенно справедливо и вовремя брошен в русские сердца и Черноморский флот, гарнизон и рабочие не могли не поднять своего голоса по этому поводу. Но голоса мало – нужно дело. Вот, с чем мы едем. Мы едем не только затем, чтобы призвать всех к единению, мы едем затем, чтобы, если будет нужно, отдать наши жизни там, на позициях, чтобы показать, как нужно умереть за свободную Россию. Черноморский флот говорит: пока мы живы, сепаратного мира не будет. Мы выйдем в родное Чёрное море, и оно похоронит нас, если бы это случилось». Речь Баткина было решено отпечатать в 2 млн экземпляров и распространять по всей России и на фронте.

Комендант Смольного матрос-большевик П.Д. Мальков свидетельствовал:

«Как-то явилась в Гельсингфорс делегация от Черноморского флота во главе с Фёдором Баткиным, именовавшим себя моряком-черноморцем. Этот Баткин был настоящим монархистом, черносотенцем, хотя и состоял в партии эсеров. Надо отдать ему должное, говорил он здорово, оратор был хоть куда. По случаю приезда черноморцев созвали на центральной площади митинг. Народу собралось тьма, со всех судов. Тут-то Баткин и разошёлся. Он начал честить большевиков на все корки, заявляя, что, мол, «у себя», на Черноморском флоте, они давно «избавились от этой заразы». Баткин ратовал за продолжение войны «до полной победы», требовал безоговорочной поддержки Временного правительства».

В ноябре 1917 года Ф.И. Баткин возглавил отряд черноморских матросов-ударников, который прибыл в Могилёв для охраны Ставки Верховного Главнокомандующего. После захвата Ставки отрядом революционных матросов Балтийского флота Ф.И. Баткин перебрался на Дон в формируемую генералами Алексеевым и Корниловым Добровольческую армию. Участвовал в Ледяном походе армии с Кубани на Дон.

Интересна характеристика, данная ему участником Ледяного похода. Кстати сказать, что «матрос» Баткин никогда не был матросом. Еврей или караим по происхождению, он явился в первые же дни революции на Черноморское побережье и устроился во флоте на должность «штатного оратора», по каковой должности и носил матросскую форму. На такое же амплуа он поступил и к Корнилову, непонятно по каким причинам терпевшему темного проходимца, далеко не чуждого большевистским правительственным сферам. Казнен в 1923 году.
– Александров Я. Белые дни, Часть 1-я – Вюнсдорф: Типография артели «Печатное искусство» в Вюнсдорфе, 1922. – 19-20 с.
После гибели генерала Корнилова был изгнан возглавившим Добровольческую армию Деникиным и препровождён в расположение большевиков.
Выгнанный же к большевикам Федор Баткин благополучно уцелел и весною 1920 года, чуя слабость Деникина, – красовался на митинговых подмостках волновавшегося Новороссийска.
– Александров Я. Белые дни, Часть 1-я – Вюнсдорф: Типография артели «Печатное искусство» в Вюнсдорфе, 1922. – 19с
Некоторое время работал в «ОСВАГе», проявляя активность в пропагандистской деятельности против большевиков.

После эвакуации войск генерала Деникина из Новороссийска в январе 1920 года остался в Турцию где работал журналистом и был завербован ЧК. По поручению советских властей помогал в убеждении генерала Слащёва вернуться в советскую Россию, организовал его приезд в Севастополь. В 1922 году нелегально приехал в Россию, в Крым, где Украинским ГПУ в июне того же года был арестован по обвинению в шпионаже и расстрелян.
Стихотворение Максимилиана Волошина «Матрос», в котором упоминается Баткин.

Широколиц, скуласт, угрюм,
Голос осиплый, тяжкодум,
В кармане – браунинг и напилок,
Взгляд мутный, злой, как у дворняг,
Фуражка с лентою «Варяг»,
Сдвинутая на затылок.
Татуированный дракон
Под синей форменной рубашкой,
Браслеты, в перстне кабошон,
И красный бант с алмазной пряжкой.
При Керенском, как прочий флот,
Он был правительству оплот,
И Баткин был его оратор,
Его герой – Колчак.
Когда ж Весь черноморский экипаж
Сорвал приезжий агитатор,
Он стал большевиком, и сам
На мушку брал да ставил к стенке,
Топил, устраивал застенки,
Ходил к кавказским берегам
С «Пронзительным» и с «Фидониси»,
Ругал царя, грозил Алисе;
Входя на миноноске в порт,
Кидал небрежно через борт:
«Ну как? Буржуи ваши живы?»
Устроить был всегда непрочь
Варфоломеевскую ночь,
Громил дома, ища поживы,
Грабил награбленное, пил,
Швыряя керенки без счёта,
И вместе с Саблиным топил
Последние остатки флота.
Так целый год прошёл в бреду.
Теперь, вернувшись в Севастополь,
Он носит красную звезду
И, глядя вдаль на пыльный тополь,
На Инкерманский известняк,
На мертвый флот, на красный флаг,
На илистые водоросли
Судов, лежащих на боку,
Угрюмо цедит земляку:
«Возьмем Париж… весь мир… а после
Передадимся Колчаку».
Волошин подметил главную жизненную «установку» Баткина – беспринципный, увлекающийся авантюрист.

[2]. Бела Кун родился в 1886 году в Трансильвании в семье сельского нотариуса, еврея по национальности, и кальвинистки (религиозное меньшинство в католической Венгрии). В силу своего происхождения Кун позже подвергался гонениям и высмеиванию на страницах прессы правыми шовинистами. Среднее образование получил в одном из крупнейших реформатских (кальвинистских) коллегиумов в Коложваре (Клуж-Напока), во время учёбы в котором Кун был награждён премией за лучшую работу по литературе (свой очерк он посвятил Шандору Петёфи). После окончания школы поступил в Коложварский университет на юридический факультет, однако прервал своё обучение в 1904 и начал работать в качестве журналиста в Коложваре и Надьвараде. За свою журналистскую деятельность он несколько раз подвергался суду, а в 1907 даже был осуждён к шести месяцам заключения, заменённым общественными работами.

Ещё во время учёбы Кун через своего близкого друга поэта Эндре Ади познакомился с деятельностью левых интеллектуалов в Будапеште. В 1902 в 16-летнем возрасте с их помощью он становится членом Венгерской социал-демократической партии, а в 1913 уже выступает в роли делегата на съезде партии.

Во время Первой мировой войны Бела Кун был призван в австро-венгерскую армию, а в 1916 попал в русский плен сражаясь на территории Украины. В качестве военнопленного он был отправлен на Урал, где окончательно оформился как убеждённый коммунист. В плену Кун в придачу к немецкому и английскому основательно изучил русский язык.

После Февральской революции 1917 Кун вступил в Томское отделение РСДРП и вскоре стал весьма ответственным лицом в большевистской партии. Между тем, Кун относился к России и к русским со значительной опаской, считая, что коммунистическая идеология больше соответствует не «варварской» России, а «цивилизованной» Европе.

В марте 1918 Кун с единомышленниками сформировал из бывших венгерских военнопленных Венгерское отделение Российской коммунистической партии (большевиков) – фактического предшественника венгерской Компартии. Вскоре он прибыл в Петроград, а затем – в Москву, где встретился с Владимиром Ильичом Лениным, поручившим ему руководство коммунистическим движением в Австро-Венгрии. Тем не менее, Кун вместе со своим венгерским товарищем по партии Матьяшем Ракоши оставался более близким не к ленинскому большинству в партии большевиков, а к её радикальному крылу, в которое входила большая часть «левых» коммунистов. Беле Куну импонировал не ленинский прагамтизм и трезвый взгляд, а убеждения Григория Евсеевича Зиновьева и Карла Бернгардовича Радека, считавшими, что революция не только «превыше всего», но и приемлет любые методы (поэтому Кун известен как один из главных организаторов красного террора). В свою очередь, сам Ленин называл сторонников этих позиций из числа иностранных коммунистов кунеристами.

На протяжении 1918 Бела Кун сражался на фронтах Гражданской войны против немецких интервентов, частей чехословацкого корпуса, белогвардейцев Колчака, а также участвовал в подавлении левоэсеровского мятежа и восстаний правых эсеров, используя самые жестокие методы. Кроме того, он активно писал статьи в «Правду» и «Известия».

Кун вернулся в Будапешт после падения Австро-Венгерской империи 17 ноября 1918 и уже 24 ноября инициировал основание Венгерской коммунистической партии (первоначально Партия коммунистов Венгрии, KMP) и возглавил её Центральный комитет.

22 февраля коммунисты под руководством Куна организовали демонстрацию у окон социал-демократического издания «N;pszava» («Народное слово»), которая вылилась в открытое противостояние и перестрелку с полицией, в результате которой был убит один из полицейских. За организацию этого выступления Кун был арестован и осуждён по обвинению в государственной измене, однако и в заключении продолжал организационную работу, подготавливая объединение с Венгерской Социал-демократической партией (Magyarorsz;gi Szoci;ldemokrata P;rt, MSZDP). Венгерские социал-демократы также были готовы к союзу с коммунистами, так как нота Антанты, отправленная венгерскому правительству, вызвала возмущение в Венгрии и побуждала к поиску союзников, способных защитить права Венгрии от посягательств западных держав. Так как единственным таким союзником могла быть Советская Россия, социал-демократы пошли на компромисс с коммунистами.

21 марта 1919 сторонники Куна, пользуясь всеобщим недовольством буржуазным правительством, провели объединительный съезд Коммунистической и Социал-демократической (под руководством Шандора Гарбаи) партии, объединённых в Социалистическую партию. Новая партия немедленно провозгласила образование Венгерской советской республики (в руководстве которой коммунисты и социал-демократы были представлены соответственно 14 и 17 представителями), второго после России европейского государства с леворадикальным правительством, а также освободила Куна из заключения. Революционное правительство возглавил Шандор Гарбаи. Собственно, сам Бела Кун в новом социалистическом правительстве занял только пост комиссара иностранных дел, однако именно он был фактическим руководителем ВСР, как сам и утверждал в сообщении Ленину: «Моё личное влияние в Революционном правительстве настолько велико, что диктатура пролетариата будет решительно установлена».

Однако молодая советская республика не смогла защитить себя от внешней угрозы: против неё начали активные боевые действия чехословацкие и румынские войска. Первоначально успех сопутствовал возглавляемой видным стратегом Аурелем Штромфёльдом венгерской Красной Армии, которой удалось занять практически всю Восточную и Южную Словакию и провозгласить там Словацкую Советскую республику. Однако Антанта потребовала у Венгрии оставить занятые территориии, и, хотя венгерское правительство выполнило требования и отвело войска из Словакии, продолжила финансирование сил, выступающих против Советской Венгрии. Вскоре в Сегеде контр-адмирал Миклош Хорти организовал боевой отряд оппозиционных социалистам в Венгрии сил – Национальную армию, с помощью которой повёл борьбу с Красной армией. Белые войска Хорти и трансильванского аристократа Иштвана Бетлена вскоре начали белый террор, унёсший жизни примерно 70 000 сторонников социалистов, при этом, не без оснований досталось и евреям, как основным союзникам коммунистов, возглавлявших в Красной армии командные и комиссарские должности. Кун пытался заключить мирное соглашение с Антантой и даже встречался в Будапеште с премьером Южно-Африканского союза генералом Яном Смэтсом, однако Англия и Франция не отреагировали на эти переговоры. Советская Россия также не смогла оказать помощи венграм, поскольку наступления Колчака, а затем Деникина сковывали основные силы Красной Армии.

Венгерская Советская республика пала 1 августа 1919 после 133 дней существования. Бела Кун со своими товарищами эмигрировал в Вену, откуда вернулся в Россию, где восстановил членство в РКП(б). В октябре 1920 он был назначен членом Реввоенсовета Южного фронта. 16 ноября был образован крымский Ревком, председателем которого стал Бела Кун. После эвакуации Русской армии генерала Врангеля из Крыма, командующий Южным фронтом Фрунзе пообещал широкую амнистию оставшимся в Крыму бывшим солдатам и офицерам армии Врангеля в случае их регистрации. Однако Троцкий, напугав советское руководство тем, что «сорок тысяч лютых врагов революции» оставшиеся в Крыму будут представлять опасность для всей Советской России, добился уничтожения находившихся в Крыму офицеров. Кун вместе с Розалией Землячкой начал массовые расстрелы оставшихся в Крыму офицеров и солдат армии Врангеля, представителей буржуазии, бывших привилегированных классов. За 1920-1922 годы в Крыму было уничтожено, по разным источникам, от 50 до 100 тысяч человек. Кроме того, Кун ответственен также за преследования этнических меньшинств в Крыму, представители которых воспротивились красному террору.
Работа в Коминтерне

С 1921 Кун член Исполкома Коминтерна. В 1921 направлен в Германию, где пытался поднять коммунистическое восстание. В 1921-1923 на руководящей партработе на Урале. С сентября 1923 года – уполномоченный ЦК РКП(б) в ЦК Российского коммунистического союза молодежи. Продолжая выполнять различные поручения Коминтерна, в апреле 1928 за революционную деятельность арестован в Вене, но после организации СССР шумной кампании был освобожден.

В 1936–1938 годах во время гражданской войны в Испании входил в состав коммунистического руководства Испании, участвовал в создании там аппарата коммунистических спецслужб, повинных в гибели тысяч испанцев.

Работал в издательстве «Гослит», занмался переводами с венгерского. Во время организованного Сталиным Большого террора, живший в Москве Кун был арестован ОГПУ по обвинениям в троцкизме. Бессмысленность обвинений была очевидна, так как Кун был фанатичным сталинистом, но он всё же был репрессирован после 1937.

Точная дата смерти Куна неизвестна. В 1989 советское правительство объявило, что Кун был убит в лагере 29 августа 1938. Другие источники называют дату 30 ноября 1939. Вдова Куна, Ирен Гал, а также сын и племянник венгерского коммуниста, также были отправлены в лагеря.
Был реабилитирован в 1956 году.

[3]. Биберштейн Август. Ну, а коль Александр Немитц признал себя «причисленным» к роду Биберштейнов, то отработаем эту «версию» по доступным нам информационным каналам.

Официальные документы сохранили нам имя только одного Биберштейна, служившего в России в конце 18-го – начале 19-го веков. Это Marschall von Bieberstein, который родился в Штутгарте 30 июля 1768 года, а умер 16 июня 1826, в селении Мерефа Харьковской губернии. Большая часть источников информации не придают особого значения тому, что по первой и основной своей специальности Август Биберштейн был офицером, получившим систематическое образование в кадетском корпусе и военной академии. По второй своей специальности он был ботаником, а еще шелководом и путешественником.

Ботаник и шелковод, это не к нам. А вот, путешественник – это уже интереснее. Что могло «залетного» немца так заинтересовать на просторах России, что ради этого он покинул родную, уютную Германию?

Уточним отдельные детали его биографии, касающиеся пребывания в России.

Фридрих Август Маршал фон Биберштейн был членом семьи старого дворянского рода. Воспитывался в Штутгартском кадетском корпусе и Высшей школе Карла, преобразованной в это время в военную академию.

Безымянная статья в Википедии сообщает, что он был сыном полковника из Вюртемберга Конрада Отто Кристофа Фрайхера Маршалла фон Биберштейна (1726–1796) и Йоханны Терезии Генриетты, урожденной Вольф (1738–1783) из Людвигсбурга, сочетавшихся браком 21 сентября 1761 г. Род Биберштейнов, насчитывавший около 800 лет, происходил из Саксонии и назывался по имени замка под Дрезденом. У него было два брата: Карл Вильгельм (1764–1817), с 1809 г. министр внутренних дел Бадена, с 1811 г. посланник в Штутгарте, и Эрнст Франц Людвиг (1770–1834). Все трое были выпускниками Штутгартского кадетского корпуса (Hohe Carls-Schule), преобразованного затем в военную академию.

Все, что касается дальнейшего жизнеописания Фридриха-Августа, то уж очень она походит на безыскусную легенду «прикрытия» немецкого военного разведчика конца 18-го столетия. Дальнейшая деятельность Биберштейна вполне «вписывалась» в нашу версию о его основной роли пребывания в России… «…Ежегодно объезжал территорию между Волгой, Днепром и Днестром…». «…Дважды посетил Грузию, где положил прочное основание шелководству…».

 «…Поселившись в 1807 году в пожалованном имении, Биберштейн посвятил себя изучению русской флоры…. При активном участии Биберштейна 10 июня 1811 года в Петербурге был подписан указ об учреждении в Крыму Императорского казённого ботанического сада. Никитский ботанический сад был основан в 1812 году. Первым директором сада стал помощник Биберштейна, тридцатилетний учёный Х.Х. Стевен…».
Ну, наконец, отыскали сведения о полезном для России и Крыма Учреждении ботанического сада.

«…Неоконченной осталась работа «Flora Rossica», для которой Биберштейн собрал богатый материал и уже отделал несколько листов, но не успел его издать. Из-за смерти автора не издано пространное описание Грузии и древностей Крыма…». По-сути, ни одно из капитальных исследований, приписываемых Биберштену, не было издано при его жизни».
Должен заметить, что в деятельности и поступках Фридриха-Августа Биберштейна, явно просматривается «родственная» связь с нашим «подследственным» Александром Васильевичем Немитцем-Биберштейном? По воспоминаниям современников вице-адмирала Немитца, Александр Васильевич в 40-е годы где бы не находился постоянно носил с собой небольшой чемодан с материалами исследований по вопросам истории тактики ВМФ и с биографическими записками, которые, за небольшим исключением так и не были опубликованы. Об этом вспоминал адмирал Иван Исаков, часто встречавший Немитца в столовой Главного штаба ВМФ. Быть может Август Биберштейн и Александр Немитц действительно были родственниками по духу, при том, что прямые родственные связи ни коим образом не прослеживались, по крайней мере, при жизни Александра Немитца. Но, как говорится, заказывали родословную от «благородных» немецких рыцарей, так получите ее!

При этом следует учесть, что «…Он не имел постоянного места жительства в Петербурге, но с тогдашней столицей его связывали тесные научные контакты, а в XIX– XX веках в Петербурге сконцентрировалось его научное наследие. Сведения о его биографии крайне скудны. Федор Кондратьевич менял занятия и постоянно переезжал, поэтому, к сожалению, не удалось обнаружить ни его адресов (кроме последнего), ни формулярного списка? Поэтому в «…В восемнадцать лет, проходя ещё обучение, Биберштейн посвятил себя, главным образом, изучению естественных наук. Вместе со своим знаменитым товарищем по училищу Кювье увлечённо занимался ботаникой и зоологией. По окончании академии Биберштейн в 1789 году поступил на службу к князю Эттинген-Валлерштейну, где служил до 1791 года…».

Его научная карьера началась в 1792 году, когда оставив службу у Эттинген-Валлерштейна, Биберштейн отправился в Вену, а оттуда в Яссы, где он поступил секретарём к графу М. В. Каховскому и поехал вместе с ним в Крым. Здесь он был произведён в обер-аудиторы, а в 1793 году пожалован во флигель-адъютанты. Начиная с упоминания о «пожаловании во флигель-адъютанты», как здесь не вспомнить, о земляке Биберштейна,- бароне Мюнхгаузене, – таком же фантазёре, что, кстати, не помешало ему выполнять функции разведчика в период нахождения в России.

К факту службы в Яссах на должности секретаря у графа Каховского, можно было бы «притянуть» получение Биберштейном крошечного имения в 150 десятин земли в селе Котюжаны Хотинского уезда Бессарабской губернии. В течение трех Биберштейн в качестве секретаря и управляющего канцелярией Каховского, находился в Крыму, где граф Каховский являлся губернатором. Считается, что в этот период Биберштейн заложил основу будущему капитальному труду о тавро-кавказской флоре «Flora Taurico-Caucasica». Тогда же он познакомился с К.И. Габлицем, которому в то время была поручена организация шелководства в России. 26 ноября 1795 года Биберштейн был награждён орденом Св. Георгия 4-й степени (№ 1271).

С учетом того, что развитию шелководства в России в тот период придавалось исключительно важное значение, можно объяснить факт награждения офицера, числившегося военным юристом (обер-аудитор в звании штабс-капитана) -орденом Святого Георгия, незадолго до этого введенного Императрицей Екатериной Великой.

Уже тот факт, что с 1791 по 1795 год Август Биберштейн служил в России на офицерских должностях, означает, что при определении на службу он предъявил офицерский патент, и по положению того времени, был принят на службу на один чин ниже того, что имел в Германии. В 1795 году Биберштейн в чине капитана русской службы вышел в отставку и отправился в Петербург. Такой поступок молодого офицера, незадолго до этого принятого на службу, вызывает ряд вопросов. Если Биберштейн прибыл в Россию, – с целью «сделать» военную карьеру, и успешно ее начал, – и вдруг – отставка?

Не следует проявлять излишнюю наивность. В эпоху, когда даже германским принцессам, отправляемым в Россию в качестве невест для наследников российского престола, придавались шпионские функции, стоило ли посылать туда же офицера генерального штаба с перспективой собирать бабочек и делать гербарии из горных одуванчиков?

Дальнейшая карьера «естествоиспытателя» Августа Биберштейна очень напоминает деятельность разведчика, использующего занятия «ботаникой», «зоологией» в качестве удобной легенды для описаний местности и составления топографических карт, с нанесенными на них объектами, представлявшими интерес для штабов потенциальных противников России, Австрии и Пруссии, и быть может, Франции? Вне всякого сомнения, для иностранца служба офицером, с обязательной присягой Российской Императрице, могла в значительной степени осложнить жизнь Биберштейну в случае его разоблачения как агента иностранных государств, как следствие, отставка по прошению, с присвоением «статского» классного чина- надворного советника, соответствовавшего подполковнику армии.

В ходатайстве о приеме на русскую гражданскую службу от 31 июля 1797 г. Биберштейн пишет: «…Уроженец герцогства Вюртемберг, я был на военной службе в России с 1792 по 1795 г., последнее место флигель-адъютанта генерала графа Каховского. В 1795 г. я оставил военную службу, чтобы поступить в гражданскую. Достаточно трудная задача, которую я недавно исполнял, не только не привела меня к моей цели, но во всем ее продолжении я даже был без жалованья, и лишен моих собственных средств…».

Позднее П.С. Паллас в отзыве на представленную к печати работу Федора Кондратьевича (так величали в России Фридриха-Августа) упоминает о конфликте Биберштейна с Каховским, не раскрывая, однако, его сути: «Барон Маршалл, с которым я некогда сделал несколько поездок в Тавриду, его усердие в ботанике и дарования во всех областях натуральной истории позволяют мне считать его достойным для использования на этом поприще, или по части хозяйственной на службе Его Величеству императору, тем более, что весьма неприятные обстоятельства, которые нечаянно навлекли на него немилость господина графа Каховского, с которым он был связан, стали закатом его удачи».

Судя по всему, граф Каховский, как и любой военачальник или занятый серьезным делом администратор, не стал терпеть рядом с собой офицера для поручений, не владевшего русским языком, и вместо исполнения своих прямых служебных обязанностей, собиравшего гербарии и изучавшего местные достопримечательности. А быть может, уже на том этапе Каховский усмотрел в повышенной «любознательности» своего порученца, действия, не совместимые с честью офицера, находившегося на службе Российской Императрице? Так или иначе, но Каховский имел веские причины для того, чтобы вынудить Биберштейна оставить военную службу и выйти в отставку.
Как выясняется, вынужденная отставка не помешала Августу Биберштейну продолжить занятия по изучению флоры и фауны российских окраин, присоединенных к России в ходе успешных войн конца 18-го столетия.
Так, уже 1796 году в качестве вольного «естествоиспытателя» Август Биберштейн  сопровождал Персидскую экспедицию графа В.А. Зубова. Документа о его командировании не обнаружено. Однако есть протокол заседания Конференции АН, рассматривавшей две его работы, присланные «при письме от 14 апреля в канун отправки в персидский поход», а также дневниковые записи ботанических наблюдений в июне 1796 г. в Персии. Любопытно, что его участие в походе не было отмечено мемуаристами. Ни разу не вспоминает его историк и участник похода П.Г. Бутков, который отмечал не только боевые подробности, но особенности тех мест. Очень похоже, что в экспедиции Зубова Август Биберштейн участвовал по личной инициативе?

Вернувшись обратно в Петербург в 1797 году, занял место инспектора шелководства по кавказской линии и издал «Tableau des provinces situ;es sur la c;te occidentale de la mer Caspienne, entre les fleuves Terek et Cour» (СПб., 1798; нем. пер. Франкфурт, 1800).

В течение двух следующих лет (1798–1799 годы) Август Биберштейн объезжал Кавказ, преимущественно в нижнем течении Терека, и представил экспедиции государственного хозяйства подробнейший отчёт – описание региона, которое содержало сведения о топографии, истории, экономике, населении, а также о флоре и фауне. Нужно ли при этом уточнять, что именно по нижнему Тереку на базе казачьих поселений создавались укрепленные пограничные с Турцией и Персией посты и города-крепости, типа «Грозной». Из официальной информации:

«…Ботаник, шелковод и путешественник Ф.К. Маршал фон Биберштейн В 1797–1798 гг. проводит ботанические наблюдения и сборы на юге России, обрабатывает их, предлагает к изданию работу «Описание провинций по западному побережью Каспийского моря между реками Тереком и Курой» и просит предоставить ему работу по лесному ведомству. Рукопись дали на просмотр академику Палласу, написавшему положительный отзыв. Для бюрократического улаживания вопросов 4 января 1798 г. генерал-прокурор князь А.Б. Куракин пишет петербургскому военному губернатору графу Ф.Ф. Буксгевдену26: «Для объявления высочайшей воли барону Биберштейну покорно прошу Ваше сиятельство приказать, отыскав его по полиции, объявить ему, дабы он явился ко мне». Буксгевден 24 января отвечает: «Учинил я предписание здешнему обер-полицмейстеру, от которого рапортом донесено, что барона Биберштейна, по донесению частных приставов, здесь в городе в жительстве не оказалось», то есть своего жилья у него в городе не было, возможно, он проживал у кого-то в гостях. Из его переписки с Х. Стевеном следует, что жил он в Петербурге в 1802, 1803, 1804, 1805, 1809, 1812 и 1817 гг.

В 1800 году Биберштейн, находясь в Санкт-Петербурге, пригласил Стевена на место помощника инспектора шелководства. Император Павел I настолько остался доволен деятельностью Биберштейна, что назначил его главным инспектором шелководства Южной России и в течение неполных двух месяцев пожаловал процессе поиска приходилось сопоставлять нечетко зафиксированные факты биографии Августа Биберштейна. Удачей было найти описание внешности ученого в статье Ф. Стафлё со ссылкой на В.Г. Бессера, представившего его как «круглолицего человека с очень светлыми волосами, среднего роста и плотного телосложения, носившего очки, живого и приятного попутчика и хорошего хозяина». Как -то слабовато звучит при характеристике ученого ботаника и естествоиспытателя.

Для усовершенствования дела «шелководства» отправился за границу, побывал в Германии и Париже, вернувшись, открыл в 1807 близ города Кизляра казённое училище виноделия. Если следовать нашей версии, отвез заказчикам в Германии и Франции картографические и статистические материалы, наработанные за предыдущие годы, находясь на государственной службе в России.

«…Император Александр I обратил внимание на особые заслуги Биберштейна и пожаловал его в действительные статские советники, подарил ему 5000 десятин земли близ Мерефы у Харькова. Этот факт не нашел документального подтверждения, наделы земли, выдававшиеся в этот период в качестве награды за успешную службу, не превышали 1500 десятин пахотной земли…».

Кстати, как могло случиться, что Александр Немитц, так гордившийся своим происхождением от Биберштейнов, не знал о наличии у его высокородного предка сталь обширного земельного владения под Харьковом, но неизменно упоминал о каких-то жалких 150 десятинах земли под виноградниками в бессарабском имении?

[4] Гавен Юрий Петрович (наст. фам. и имя Дауман Ян Эрнестович) Родился 18 марта 1884 г. в крестьянской семье хутора Бикерн недалеко от Риги (Гросс-Екаусская волость Лифляндской губернии). Латыш эсер, филолог.Окончил в Риге гимназию и 1 курс Прибалтийской учительской семинарии. Экстерном, так как был в 1901 году исключен из семинарии за революционную пропаганду, сдал экзамены на звание народного учителя. В том же году вступил в латышскую СДРП. Работал в кружках Гольдингена Лифляндской губернии под кличкой «Ваня». В 1902-1905 годах пропагандист, секретарь рижской партийной организации. Работал под кличкой «Атскабарга». Арестован в Риге в 1905 году. В этом же году освобождён по амнистии. В 1906-1908 гг. работал в Риге, Митаве, Либаве под уличками «Доннер» и «Перкон». Во время революции 1905-1907 годов руководил боевыми дружинами крестьян Лифляндской губернии (лесными братьями). С 1906 года – член ЦК Социал-демократии Латышского края (СДЛК). Член Рижского Комитета, член ЦК Латышской СДРП, участник Лондонского съезда РСДРП, Делегат 1-го (1906 год) и 2-го (1907 год) съездов СДЛК, 5-го съезда РСДРП (1907 год). Вторично арестован в Риге 6 февраля 1908г. 7 марта 1909 г. Временным Военным судом в Риге осуждён по 1 ч. 102 ст. УУ (Уголовное Уложение) за принадлежность к Латышской СДРП на 6 лет каторги. Наказание отбывал до 1911 г. в Рижском централе, а с 1911 до 1914 гг. – в Вологодском централе. На поселение водворён в 1915 г. в Пинчугскую волость Енисейской губернии. Затем был сослан в город Минусинск Енисейской губернии.

Февральская революция застала Юрия Петровича в Минусинске. После Февральской революции, 3 марта 1917 года стал председателем Минусинского совета (Минусинская коммуна) и членом комитета РСДРП(б), редактором газеты «Товарищ». Один из организаторов и руководителей съезда Советов Средней Сибири. В сентябре делегат Демократического совещания в Петрограде. С мандатом ЦК РСДРП(б) в конце сентября 1917 был направлен в Севастополь.

11 дней октября провёл в Симферополе, ожидая пропуска в Севастополь и выступая на митингах. 6-10 ноября один из руководителей Общечерноморского флотского съезда в Севастополе, принявшего большевистскую резолюции о власти и отправке отрядов моряков и кораблей на борьбу с А. М. Калединым. Делегат губернского съезда Советов 20 ноября в Симферополе. Участник конференции большевиков Таврической губернии 23-24 ноября в Симферополе, на которой избран членом губкома РСДРП(б).

Один из руководителей вооружённого выступления матросов в Севастополе в ночь на 16 декабря 1917 года, был избран председателем Севастопольского ВРК (с 28 декабря – Таврический губернский ВРК). С 18 декабря член президиума Севастопольского Совета военных и рабочих депутатов, председатель горкома большевиков, один из редакторов газеты «Таврическая правда«. Один из главных организаторов и руководителей съездов ревкомов и Советов Таврической губернии 28-30 января и 7-10 марта 1918 года, избирался на них членом губернского ЦИК. Был делегатом 2 Общечерноморского флотского съезда 16-19 февраля 1918 года, автор его резолюции о поддержке Совета народных комиссаров. С 21 марта 1918 года член Совета народных комиссаров Республики Тавриды, нарком военно-морских дел, а также председатель Комитета защиты революции. Руководил обороной Крыма от румынских и немецких интервентов, организовывал эвакуацию в Новороссийск. В мае-июне член революционного штаба Кубано-Черноморской республики, был контужен, болел 10 месяцев.

С марта 1919 года – в действующей армии в распоряжении РВС Южного фронта. После освобождения Крыма в апреле-июне 1919 председатель Крымского обкома РКП(б) и одновременно нарком внутренних дел и член президиума Крымского СНК, с июня – председатель Совета обороны. В феврале-июне 1920 года член Крымского ревкома, секретарь Крымского обкома РКП(б) в Мелитополе, затем руководитель Крымского подотдела заграничного отдела ЦК КП(б) Украины. С 16 ноября 1920 года  – зам. председателя (председатель Бела Кун) Крымревкома (приказ № 1 о назначении верховной власти в Крыму) и одновременно с июня 1921 пред. Комиссии по борьбе с бандитизмом при Крымской ЧК, активный участник «красного» террора на территории Крыма. С ноября 1921 года – председатель ЦИК Крымской АССР, также возглавлял Крымпомгол (Крымская центральная комиссия по борьбе с голодом и его последствиями). С мая 1922 – также член КрымЭКОСО (Постоянное экономическое совещание СНК Крымской АССР), председатель Крымистпарта (Историко-партийной комиссии), с декабря 1923  – председатель Особой землеустроительной комиссии.

С 1924 года жил и работал в Москве, с июня член президиума и заведующий сельхозсекции Госплана СССР. В 1925 был принят во Всесоюзное общество старых большевиков и введен в ЦК МОПР. В 1931-1933 годах – директор советской нефтеторговой фирмы «ДЕРОП» в Германии (Нюрнберг). По болезни (вторичный туберкулез голеностопных суставов и тромбофлембит) постепенно отошёл от активной деятельности и в 1933 году вышел на пенсию.

В 1932 году входил в оппозиционную «Группу О.» и был одним из тех, кто осуществлял связь между оппозицией в СССР и Л. Д. Троцким.

4 апреля 1936 года был арестован, 3 октября Военной коллегией Верховного суда СССР приговорён к расстрелу по обвинению в участии в контрреволюционной троцкистской организации. Реабилитирован в 1958 году.

[5] Зарудный Александр Сергеевич, из семьи «выкреста»- тайного советника, адвокат. Трудовик- народный социалист. В 1913 году отчаянно и успешно защищал Бейлиса, обвиненного в ритуальном убийстве русского мальчика. Его племянник, полный его «теска», был судим за участие в революционных беспорядках 1905 года Товарищ министра юстиции Керенского весной 1917 года. Кстати, вторым «товарищем» министра был Тесленко Николай Васильевич, Московский адвокат, кадет, член Государсвенной Думы. Мастер в «Гермесе», позже – в ложе «Лотос». Умер в Париже во время мировой войны.

[6] Розалия Самойловна Землячка (Залкинд), родилась в 1876 году в весьма состоятельной еврейской семье купца первой гильдии Самуила Марковича Залкинда, который заботился о будущем своих детей, стараясь уберечь их от революционных коллизий. Юная Роза отправляется на обучение сначала в Киевскую женскую гимназию, а затем отец оплачивает учебу на медицинском факультете Лионского университета. Однако занятиям анатомией девушка предпочитает чтение революционной литературы, а вскоре вступает в ряды РСДРП (существует версия, что это произошло во многом благодаря знакомству с брошюрой Владимира Ульянова «Что такое «друзья народа»).
В 17 лет она выбирает партийный псевдоним Демон. Кстати, советские биографы впоследствии придумают этому рациональное объяснение: мол, в качестве шифровальной книги революционеры использовали томик Лермонтова. В 1896 году юная революционерка возвращается в Киев, где в подполье начинает издавать газету «Искра» – агитационный печатный орган партии.

Залкинд была превосходным агентом: курсируя между Киевом и Европой, она переправляла за границу материалы для очередного зарубежного тиража газеты, запрещенной в Российской империи. Для сохранения секретности ей приходилось прибегать к разнообразным уловкам и хитростям: так, она придумала хранить тонкие листы бумаги под амальгамой дорожного зеркальца.

Розалия Залкинд была ярчайшей представительницей еврейской диаспоры России, отметившей свою революционную деятельность участием или организацией жесточайшего террора, что свидетельствовало о лютой ненависти к национальной России.

В 1903 году председатель Комитета министров Сергей Витте утверждал, что около половины от всех членов революционных партий составляют люди еврейского происхождения, хотя эта цифра представляется современным историкам слишком завышенной – вероятно, численность евреев колебалась от 15% до трети, тогда как в сознании обывателей их роль в революции значительно превышала реальные факты.

После окончательной ликвидации черты оседлости в годы Первой мировой войны огромное количество жителей «местечек» начало переселяться из западных губерний в центр страны, причем сосредотачиваясь преимущественно в крупных городах. В первые недели советской власти Ленин организует «призыв» в партию новых членов – и «тысячи евреев хлынули к большевикам». Уже в конце 1917 года был создан специальный Еврейский отдел комиссариата по делам национальностей, а в 1918 году его преобразовали в отдельный «Еврейский Комиссариат», который, по сути, представлял собой независимое министерство.

Как в случае со многими русскими революционерами, Залкинд до 1917 года нигде не была официально трудоустроена, а бурная деятельность привлекла внимание полиции – ее отправили в сибирскую ссылку. Там она успела выйти замуж, правда, муж вскоре скончался.

В своих дальнейших странствиях Залкинд посетила Европу, в том числе Мюнхен, где, вероятно, и состоялась ее первая встреча с Лениным. В 1905 году она возвращается в Москву, оказываясь в самой гуще событий декабрьского восстания. Кстати, именно в эти дни, будущая «фурия красного террора» (по меткому выражению А. И. Солженицына) приобрела первые навыки стрельбы – по царским войскам.

Землячка имела колоссальный опыт работы в военной ячейке партии, а потому уже после большевистского переворота, в конце 1918 года руководство решает использовать ее боевой потенциал и хладнокровие на практике – она становится начальником политотделов сначала 8-й, а потом 13-й армий Южного фронта. Ранее деморализованная армия, находящаяся в аморфном, полупартизанском состоянии, благодаря карательным мерам политотдела, превратилась в образцовое, по большевистским меркам соединением. Все это во многом благодаря жёсткой личной фанатичности Землячки: ее рабочий день мог длиться до 20 часов, она не щадила себя и той же самоотверженности требовала от своих подчиненных, не задумываясь об этичности или справедливости тех или иных своих поступков, а руководствуясь соображениями, что цель оправдывает любые средства.

Что касается деятельности Землячки в Крыму с ноября 1920 года… За первую зиму было расстреляно 96 тысяч человек из 800 тысяч населения Крыма. Кровавое предприятие длилось несколько месяцев. 28 ноября «Известия временного севастопольского ревкома» опубликовали первый список расстрелянных белых офицеров – 1634 человека, 30 ноября второй список – 1202 человека. За неделю только в Севастополе Бела Кун расстрелял более 8000 человек, а такие расстрелы шли по всему Крыму, пулеметы работали день и ночь, а когда боеприпасы стали заканчиваться Землячка заявила: «Жалко на них тратить патроны, топить их в море». Приговоренных к уничтожению загружали на огромные баржи, которые затапливались в Черном море.

Очевидцы вспоминали: «Окраины города Симферополя были полны зловония от разлагающихся трупов расстрелянных, которых даже не закапывали в землю. Ямы за Воронцовским садом и оранжереи в имении Крымтаева были полны трупами расстрелянных, слегка присыпанных землей, а курсанты кавалерийской школы (будущие красные командиры) ездили за полторы версты от своих казарм выбивать камнями золотые зубы изо ртов казненных, причем эта охота давала всегда большую добычу».

За кровавые расправы в Крыму Землячка получила орден Красного знамени – она стала первой женщиной, удостоившейся этой награды. Но далеко не все поддерживали ее «рвение». Некоторые подчиненные втайне жаловались на ее методы в Кремль и просили остановить зверства против мирного населения. Однако, сам Ленин не помышлял о том, чтобы закончить кровавые расправы Землячки – наоборот, он считал ее образчиком и наиболее верным адептом военного террора.

На фотографии Землячка – сидит вторая справа – на чистке аппарата кооперации. Как это напоминает «заседание домкома» из «Собачьего сердца Булгакова!

В период с 1921-го по 1939 годы Розалия Землячка успешно контролировала работу госорганов по всей стране. Пик ее карьеры пришелся на период массовых партийных чисток. В 1939 году во время массовых репрессий она была назначена заместителем председателя Совета народных комиссаров СССР. Однако, постепенно, ее позиции стали ослабевать, Проработав на этой должности до 1943 года, Землячка стала заместителем председателя Комиссии партийного контроля при ЦК партии. Советское руководство признало ее заслуженным членом партии, отметив особое рвение в борьбе с «врагами народа».
До конца жизни Землячка жила в знаменитом Доме на набережной, где обитала вся партийная верхушка: ее соседом по квартире был Хрущев. Остаток жизни «фурия красного террора» провела в составлении жалоб и доносов на жильцов дома. Розалия Залкинд-Землячка умерла 21 января 1947 года, в день смерти своего политического кумира Владимира Ленина и захоронена возле него в кремлевской стене.

[7]  Мокроусов Алексей Васильевич (настоящее имя – Фома Матвеевич)

Родился 9 (21) июня 1887 года в селе Поныри Поныровского района Курской области в многодетной крестьянской семье. Рано лишившись родителей, в 1904 году отправился на заработки в Таврическую губернию. Работал шахтером на Донбассе. За активное участие в революционных событиях был уволен. Жил случайными заработками, скитаясь по стране.

В 1909 году был призван на службу в Балтийский флот императорской России. Служил матросом на эсминце «Прыткий» в Гельсингфорсе.
В 1912 году был арестован за революционную пропаганду.
При помощи товарищей по подполью бежал в Швецию по поддельному паспорту на имя Савина Алексея Васильевича и, с тех пор оставил себе эти имя и отчество.
С 1912 года по 1917 год проживал в Дании, Англии, Австралии и Аргентине. Работал слесарем, судовым кочегаром, чернорабочим. Активно участвовал в рабочем движении. К началу первой мировой войны перебрался в Южную Америку.

В Россию вернулся в 1917 году, после Февральской революции. Участвовал в Октябрьской революции в 1917 году, командуя отрядом моряков-балтийцев, занял Петроградское телеграфное агентство.
В конце 1917 года вернулся в Крым, где проявил себя как активный участник борьбы за установление Советской власти, в Севастополе сформировал «Черноморский революционный отряд» из 2500 человек.
Участвовал в гражданской войне с 1918 года по 1920 год.
Вместе со своим отрядом сражался против белогвардейцев в Крыму, Украине и на Дону.

Являясь сторонником самого жестокого красного террора, насаждал советскую власть вооруженным насилием, занимался массовыми расстрелами военнопленных, в том числе, только в одной Феодосии казнил до 63 пленных белогвардейских офицеров.
В марте 1918 года был назначен начальником областного штаба Красной Армии в Крыму.
В сентябре 1918 года получил тяжелое ранение.
С июня 1919 года снова на фронте.
С августа 1919 года командовал бригадой, сражался с врагом при походе Южной группы войск 12-й армии из Причерноморья на Киев.

Летом 1920 года в составе группы работников был направлен Реввоенсоветом Юго-Западного фронта в Крым для руководства партизанским движением и, когда из разобщенных отрядов была создана Повстанческая армия с единым руководящим центром, в июле 1920 года был назначен командующим этой армии. Наряду с боевыми действиями армия выполняла массовые политические убийства немецких колонистов и зажиточной верхушки националистически настроенных крымских татар.
По окончании войны, с 1921 года работал на руководящей хозяйственной и административной работе в Крыму.
В феврале 1921 года организовал в деревне Кара-Кият в Крыму сельхозкоммуну и руководил ею два года.
В 1933-1934 годах был начальником Колымской экспедиции, затем – директором Крымского государственного заповедника.

Участвовал в национально-революционной войне в Испании с 1936 года по 1937 год в качестве военного советника командующего Арагонским фронтом.
Участвовал в Великой Отечественной войне с 1941 года.
Командовал отрядами народного ополчения Крыма. 23 октября 1941 года был назначен командующим партизанским движением Крыма, в котором участвовало 29 партизанских отрядов.

В июле 1942 года за пьянство, бездарное руководство, избиения и расстрелы командирских кадров был снят с занимаемой должности и эвакуирован самолетом в Москву.
Воевал на Северо-Кавказском фронте в должности начальника разведки фронта.
С августа 1943 года был командиром гвардейского стрелкового полка.
Принимал участие в десантной операции на Керченском полуострове, в боях за Румынию, Болгарию, Югославию и другие страны.

Войну закончил в звании полковника.
Продолжал командовать гвардейским стрелковым полком до 1946 года.
В 1946 году был уволен в запас.
С 1948 года был директором Крымской ТЭЦ, позже возглавлял туристско-экскурсионное бюро.
Занимался литературной деятельностью, написал книгу «В горах Крыма. Записки о красно-партизанском движении во врангелевском тылу» (Симферополь, 1940).
Проживал в городе Симферополь (Крым). Умер 28 октября 1959 года. Похоронен на Братском (Военном) кладбище в Симферополе.

Награждён орденом Ленина (28.01.1937), орденом Красного Знамени (25.02.1920), орденом Отечественной войны 1-й степени, орденом Трудового Красного Знамени (29.07.1957), медалями.

Островская Надежда

[8] Надежда Ильинична Островская родилась в 1881 году в Киеве в семье врача – еврея. Истинная национальность Островской, на фоне ее паталогической жестокости, всячески скрывалась, вплоть до момента ее казни в 1936 году.

В 1901 .г окончила Ялтинскую женскую гимназию, вступила в партию большевиков. Принимала активное участие в событиях революции 1905-1907 гг. в Крыму. Проявляя отчаянную смелость неоднократно пробиралась в казармы Черноморского флотского экипажа и «вдохновенно» призывала моряков к мятежу против существующей власти. Имея партийный псевдоним «Нина», в матросской среде ее запомнили, как Наташу или Надю… После разгрома мятежа, во главе которого «числился» Петр Шмидт, Островская, опасаясь ареста, вынуждена была на некоторое время уехать в Петроград, но в 1907 г. по поручению ЦК партии вернулась в Крым для ведения пропагандистской работы. В том же году вошла в состав Севастопольского комитета РСДРП, вела агитацию среди моряков Черноморского флота. Но, оказавшись вновь в поле зрения царской полиции, вынуждена была эмигрировать за границу. Владея достаточными денежными средствами, и получив известность среди руководителей социал-демократических групп, первое время жила во Франции, в Париже, где обучалась скульптуре у известного французского мастера Антуана Бурделя, жила в знаменитых мастерских художников «Ля рюш». Затем переехала в Женеву (Швейцария).
В 1914 г. вернулась на родину. В апреле 1917 г. Островская принимает участие в VII Всероссийской конференции большевиков, работает в Военной организации при ЦК РСДРП (б).

В июле 1917 г. получает новое ответственное задание партии, с учетом знакомства с Крымом и опыта агитационной и пропагандистской работы в военной среде, Надежда Ильинична была направлена в Севастополь. Поэтому, приехав в начале августа в Севастополь и став председателем городского комитета РСДРП(б), Островская нашла здесь обширное поле для деятельности.
История не сохранила содержание речей «товарища Нины», произносимых ей перед матросами и солдатами. Однако не приходится сомневаться, что прибывшая из Петрограда революционерка умела разговаривать с массами.
Поначалу встретив Островскую настороженно, черноморцы вскоре провожали ее аплодисментами. А после выступления перед солдатами-ополченцами, те, как позднее утверждала Надежда Ильинична, прониклись ее речами настолько, что едва не учинили самосуд над своим командиром за то, что тот попытался ее арестовать. И только благодаря личному вмешательству «Нины» кровопролития удалось избежать. Доверие к Островской было столь велико, что солдаты тотчас постановили избрать ее членом Севастопольского Совета…

Трудно переоценить тот вклад, который Островская внесла своей деятельностью в процесс разложения Черноморского флота. О деятельности Надежды Островской в период революции и гражданской войны пойдет особый, отдельный разговор. В послереволюционный период проповедовала в партии «левые» взгляды, сотрудничая в основном с партийными функционерами-евреями троцкистской ориентации, и, в силу особенностей своего характера не особенно скрывала свои взгляды Особенно это проявилось с конца 20-х годов. Одна из первых функционеров, высшего партийного звена, была подвергнута репрессиям.

В комментариях к опубликованным в журнале «Вопросы литературы» (№ 1, 2000) письмам советского поэта Ильи Эренбурга к его «соратнице по перу» Елизавете Полонской, встречается упоминание о том, в конце 1920-х гг. Островская примкнула к антисталинской оппозиции, за что в 1928 г. была исключена из партии и отправлена в ссылку. Постановлением Особого Совещания при коллегии ОГПУ 23 февраля 1933 г. Островская была сослана на 3 года в Йошкар-Олу.
 В связи с вышеизложенным, не будет преувеличением написать, что 1933-й открыл в биографии «Нины» последнюю и самую драматическую страницу. Прожив в Йошкар-Оле до лета 1935 г., 7 июня того же года Островская вновь была осуждена на 3 года ссылки в Таджикистане. Несколькими месяцами позже, 20 октября 1935 г. была вновь арестована в Сталинабаде (ныне – Душанбе), и 20 ноября 1936 г. выездной сессией Военной коллегии Верховного суда СССР в г. Горький (ныне – Нижний Новгород) осуждена к 10 годам лишения свободы. Отбывала наказание в Соловецком лагере.

С началом «Большого террора», в ходе которого энкаведисты уничтожали даже уже осужденных и отбывающих срок, участь Островской была предрешена. 10 октября 1937 г. Особая «тройка» УНКВД Ленинградской области приговорила Надежду Ильиничну к высшей мере наказания. Осужденные к смерти соловецкие узники были разбиты на три больших этапа, первый из которых (в составе его находилась Островская) – самый крупный по численности (1111 человек), в октябре 1937 г. отправили в Медвежьегорск, откуда партиями вывозили в урочище Сандармох и расстреливали. Казни производились так: со связанными за спиною руками жертву ставили на колени на краю смертного рва, затем стреляли ей в голову. Именно так 4 ноября 1937 г. закончила свой жизненный путь Надежда Ильинична. Приложившая столько усилий для упрочения коммунистической власти, спустя десятилетия Островская, подобно многим другим партийным функционерам, попавшим в жернова репрессий и чисток 1930-х гг., была уничтожена той самой системой, к созданию которой она была когда-то причастна.

[9] Романов Николай Николаевич.

Великий князь Николай Николаевич Романов родился 18 ноября (6 ноября по старому стилю) 1856 года в Санкт-Петербурге в семье третьего сына императора Николая I Николая Николаевича. Так как отец великого князя был его полным тезкой – также великим князем Николаем Николаевичем – поэтому при рождении сын получил добавление «младший», а его отец, соответственно – «старший». Его матерью была великая княгиня Александра Петровна (урожденная принцесса Ольденбургская).

Как и все Романовы, великий князь  готовился к военной службе, поэтому, будучи еще младенцем, он стал шефом двух полков – лейб-гвардии Литовского и 56-го пехотного Житомирского.

Получив хорошее домашнее образование, в возрасте 15 лет великий князь поступил юнкером в Николаевское инженерное училище, которое окончил в 1872 году и был оставлен в столице в учебном пехотном батальоне. Здесь он приобрел на практике командные навыки, командуя подразделением, и через год был переведен в учебный кавалерийский эскадрон для изучения тактики этого рода войск.

Затем он поступил в Николаевскую академию Генерального штаба, которую окончил в 1876 году с серебряной медалью. Его имя было занесено на мраморную доску. Произведенный в капитаны, Николай Николаевич был причислен к генеральному штабу, получив почетное звание флигель-адъютанта и войдя в состав свиты императора. В 1877 году получил звание полковник.

Во время русско-турецкой войны 1877-1878 годов он был определен офицером для особых поручений при главнокомандующем Дунайской армией – своем отце. Великий князь Николай Николаевич-младший проводил рекогносцировку берегов Дуная с целью выбора места для переправы войск и состоял при генерале Михаиле Драгомирове во время Систовской переправы. Он принимал участие в штурме Систовских высот и в захвате Шипкинского перевала. За проявленную храбрость в боях великий князь был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени за переправу через Дунай и золотой саблей с надписью «За храбрость», за переход через Балканы.
После окончания войны Николай Николаевич был направлен в лейб-гвардии гусарский полк. В нем он прослужил в течение двенадцати лет – командовал эскадроном, полком, кавалерийским дивизионом. В 1890 году великий князь получил в командование гвардейскую кавалерийскую дивизию.

В 1891 году великий князь Николай Николаевич был назначен генерал-адъютантом к Его императорскому величеству. В 1895-1905 годах – генерал-инспектор кавалерии. Эта должность перешла к нему в наследство от отца, занимавшего ее в течение многих лет, и дала возможность совершать многочисленные зарубежные поездки в качестве главы военных миссий.

С 1905 года по 1908 год – председатель Совета Государственной обороны, который был создан по его инициативе.

В 1905-1914 годах – командующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа.

В 1914 году с началом Первой мировой войны (1914-1918) был назначен верховным главнокомандующим всех сухопутных и морских сил Российской империи.

В 1915 году, когда Николай II принял на себя командование войсками, великий князь Николай Николаевич был назначен наместником на Кавказе и главнокомандующим Кавказским фронтом.
В марте 1917 года перед отречением императора Николая II последним официальным актом государя стало повторное назначение Николая Николаевича на пост главнокомандующего российской армией, однако назначение это не было принято.
В течение следующих двух лет великий князь жил в Крыму. В марте 1919 года эмигрировал в Италию, а затем во Францию.

Императрица Мария Федоровна и великий князь Николай Николаевич Младший на борту британского линкора перед убытием с рейда Ялты.

В 1924 году он принял общее руководство русскими военными организациями в эмиграции – «Русским Общевоинским Союзом». Среди части русской эмиграции считался претендентом на российский престол как старший по возрасту член династии Романовых, хотя сам никаких монархических притязаний не высказывал.
Великий князь с 1907 года был женат на герцогине Анастасии Николаевне Ольденбургской (1868-1935, урожденная княжна Черногорская Стана Негош, в первом браке – герцогиня Лейхтенбергская). Брак был бездетным.

Великий князь Николай Николаевич скончался 5 января 1929 года в Антибе, был погребен в крипте храма Св. Архангела Михаила в Канне (Франция).

30 апреля 2015 года прах великого князя Николая Николаевича Романова (младшего) и его супруги Анастасии Николаевны был перезахоронен в часовне Преображения Господня на Братском воинском кладбище в Москве. Инициаторами перезахоронения останков царской семьи из Франции в Россию выступили представители семьи Романовых – великие князья Димитрий Романович и Николай Романович Романовы, ссылаясь на волю умершего (их двоюродного дяди).

[10] Роменец Василий Власьевич (1889–1957) – участник революции  и Гражданской войны России, партийный и советский работник.
Родился в городе Кролевец. Проходил службу матросом на Балтийском флоте (1910–1912), затем – на Черноморском флоте (до 1916 года). В 1917 году вступил РСДРП(б). В августе 1917 года был направлен в Севастополь. Был избран председателем Севастопольского полуэкипажа и членом исполкома Севастопольского совета, членом Центрального комитета Черноморского флота (Черноморского Центрофлота). В начальный период Гражданской войны – с ноября 1917 года по февраль 1918 года – был главным комиссаром Черноморского флота.  После затопления флота летом 1918 года, Роменец был назначен военным комиссаром Кубано-Черноморской Республики. Был арестован войсками УНР (петлюровцами), приговорён к расстрелу, но смог бежать.

В 1919–1920 годах воевал в составе РККА с войсками ВСЮР. В 1921 году – комиссар штаба артиллерийской обороны Кавказского побережья Чёрного моря. В дальнейшем был на партийной и советской работе.

[11]. Иосиф Шпицберг окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета в 1906 году. 1 сентября 1906 года он стал помощником присяжного поверенного. 9 июня 1912 года сам получил статус присяжного поверенного. После февраля 1917 года краткое время работал чиновником Священного синода по бракоразводным делам. В марте того же года уже числился сотрудником комиссариата 4-го полуокруга Литейного округа в Петрограде. С января по июнь 1918 года был председателем брачного отдела Литейного районного совета Совета рабочих и солдатских депутатов. С 1918 года выступал с антирелигиозной агитацией и одновременно занимал пост товарища наркомпроса. Вступил в ряды РКП (б) в мае или июле 1919 года.

Шпицберг также принял участие в издании журнала «Революция и церковь«. 17 мая 1919 года он начал работать в VIII отделе Народного комиссариата юстиции: сначала в качестве эксперта, а затем (не позднее мая 1920 года) перешёл в отдел по особо важным делам. С 1 декабря 1920 года по 31 мая 1921 года работал юрисконсультом в ВЧК. В то же время он был уполномоченным сотрудником секретного отдела ВЧК. Шпицберг принимал участие в уголовных процессах над деятелями церкви в 1918;1920 годах[3][4]

В 1921 году стал организатором и руководителем научного общества и издательства «Атеист». Под его руководством была создана библиотека атеистической литературы иностранных авторов, был осуществлён перевод произведений таких авторов, как П. Гольбах, А. Древс, Дж. Робертсон, Г. Даумер, Дж. Фрэзер, Л. Таксиль и других.

[12]. Илья Исидорович Фондаминский (Фундаминский, литературный псевдоним Бунаков; 17 февраля (1 марта) 1880, Москва – 19 ноября 1942, Освенцим) – российский революционер, масон, религиозный деятель. В 1907–1917 и с 1919 года жил в эмиграции. В 1941 году принял православие, погиб в Освенциме. В 2004 году канонизирован Константинопольской православной церковью. Родился в еврейской купеческой семье – его отец Израиль-Илья Ицкович Фундаминский (1843–?), уроженец Шклова, ювелир, был в 1893 году причислен к купцам первой гильдии. Брат революционера-народовольца Матвея (Мордухая ) Исидоровича Фундаминского (1866–1896), умершего от туберкулеза.

Учился в частной гимназии Креймана в Москве, затем, с 1900 по 1904 год, – на философских факультетах Берлинского и Гейдельбергского университетов. Вместе с В. М. Зензиновым, Н. Д. Авксентьевым и другими входил в кружок молодых социалистов-революционеров. 10 марта 1902 был арестован на российско-германской границе и заключён на два месяца в тюрьму за транспортировку революционной литературы. Вступил в партию социалистов-революционеров.

В 1903 году женился на Амалии Осиповне Гавронской (1882–1935), внучке «чайного короля» Вульфа Янкелевича Высоцкого, сестре режиссёра А.О. Гавронского, философа Д.О. Гавронского и эсера, биохимика Я.О. Гавронского.

В декабре 1904 года Фондаминский вернулся в Москву и стал одним из руководителей Московского городского комитета партии социалистов-революционеров, занимался вопросами пропаганды. В 1905 году кооптирован в состав ЦК ПСР. В сентябре 1905 года вместе с женой арестован и заключен в Таганскую тюрьму; освобожден в октябре того же года. Участвовал в организации декабрьского восстания в Москве.
После подавления восстания уехал в Финляндию, где в январе 1906 года принял участие в работе проходившего в Гельсингфорсе 1-го съезда партии эсеров. В мае – июне 1906 года один из самых острых критиков Государственной думы I созыва на многочисленных митингах в Петербурге.

Участвовал в организации восстания на крейсере «Память Азова». 20 июля прибыл на крейсер в шлюпке вместе с двумя другими агитаторами. Однако к тому моменту восстание было уже подавлено, и Фондаминский был арестован матросами, сохранившими верность присяге. При аресте назвался Арсением Александровичем Бельским.

31 июля 1906 года на военно-морском суде особой комиссии по делу о восстании просил в качестве свидетелей вызвать лодочников. Так как было показано, что Фондаминский прибыл на корабль после подавления восстания, военно-морской суд снял с него обвинение в посягательстве на «…насильственное изменение установленного образа правления…» и передал дознание о нём прокурору Ревельского окружного суда.

Впоследствии это дело было 7 октября 1906 года затребовано от прокурора Ревельского окружного суда эстляндским генерал-губернатором и передано военному присутствию Петербургского военно-окружного суда. Однако и второй военный суд тоже его оправдал. Опасаясь нового суда, Фондаминский вместе с женой эмигрировал во Францию.

В 1907–1917 годах жил в Париже. В мае 1909 года участвовал в работе 5-го cъезда партии социалистов-революционеров, где был избран в один из руководящих органов партии – Заграничную делегацию.

В 1912 году вместе с Н.Д. Авксентьевым выпускал журнал «Почин».

С начала Первой мировой войны Фондаминский стоял на оборонческих позициях, вместе с Г. Плехановым редактировал журнал «Призыв», который выступал против пораженцев.

В феврале 1917 года вместе с Н.Д. Авксентьевым и Б. В. Савинковым вернулся в Петроград. В мае 1917 года был избран товарищем председателя Исполнительного комитета Совета крестьянских депутатов. В июне на III съезде ПСР избран в ЦК. Летом 1917 года Фондаминский был назначен Временным Правительством комиссаром Черноморского флота. Был избран во Всероссийское Учредительное собрание от Черноморского флота.

В 1918 году – член Союза возрождения России. Был редактором издания союза – «Возрождение» («Сын Отечества»). Участвовал в Ясском совещании.

С лета 1918 года жил в Одессе, в апреле 1919 года вместе с женой эмигрировал во Францию, поселился в Париже.

Проживая в этот период в Одессе, Фондаменский был обречен на контакты со своим «сослуживцем» и похоже,- единомышленником контр-адмиралом Александром Немитцем, так же находившимся в этот период в Одессе. В пользу этой версии работает и тот факт, что во Францию из Одессы Фондаменский отправился одновременно с семьей родного брата Немитца.

В 1919–1920 годах стал членом парижской масонской ложи »Братство» (ВВФ), пройдя посвящение по рекомендации Кандаурова и Мекка. Был также членом ложи «Добрый самаритянин» в 1920–1921 годах.

Был одним из редакторов ведущего журнала эмиграции «Современные записки« (1920–1940). Благодаря Фондаминскому журнал был открыт для авторов различных направлений общественно-политической мысли и различных литературных течений. Так, в журнале публиковались работы Л. Шестова, С. Франка, Г. Флоровского, Д. Мережковского; художественные произведения И. Бунина, В. Набокова, А. Ремизова, М. Алданова. В 1937 г. – соредактор «Русских записок».

В 1931–1939 годах вместе с Г.П. Федотовым и Ф.А. Степуном издавал христианско-демократический журнал «Новый град». Активно участвовал в деятельности эмигрантских политических и общественных организаций. Участник Русского студенческого христианского движения (РСХД) и объединения «Православное дело».

В 1935 году умерла жена Фондаминского. После её смерти он издал книгу, в которой были собраны воспоминания её друзей

В июне 1940 года уехал из Парижа от наступающих немецких войск в неоккупированную зону, лето провел в районе города По. Тэффи в своих воспоминаниях пишет, что Фондаминский имел возможность уехать в США, куда уже перебрались многие его друзья и единомышленники. Однако он так и не покинул Франции и вскоре вернулся в Париж. По мнению Тэффи, он не уехал, поскольку ему было бы стыдно перед теми, кто остался (в том числе перед его лучшим другом, Матерью Марией), «за то, что поберёг себя».

22 июня 1941 года был арестован германскими оккупационными властями в числе группы из 120 русских масонов. Содержался в лагере Руалье в Компьене, где 20 сентября 1941 года был крещён в православие. В то время как большинство арестованных русских по национальности были освобождены, Фондаминский как еврей был оставлен в лагере. В 1942 году был отправлен в лагерь в Дранси, а затем в Освенцим, где и погиб. В 2004 году «мирянин Илья Фондаминский» был канонизирован Константинопольским Патриархатом как святой мученик; вместе с ним была канонизирована монахиня Мария (Скобцова). День памяти в Православной Церкви – 20 июля.

Семья. Сестра – Раиса Исидоровна Фундаминская, акушерка, была замужем за эсером В.И. Лебедевым.

Племянник (сын сестры, Розы Исидоровны Фундаминской, 1874–1954) – учёный в области аэрогазодинамики В. Г. Гальперин. Другой племянник (сын Анны Исидоровны Фундаминской) – Дмитрий Михайлович (Меер Мейлахович) Пинес (1891–1937.

[13] Достовалов Евгений Исаакович.

Если вы обратили внимание, я не стал приводить биографические справки по лидерам Белого движения. Первой и основной причиной тому, материал этот имеется на соответствующих сайтах интернета и ему, в части биографических данных можно доверять. Но и среди фигурантов этой категории встречаются такие, что не только на уровень лидеров не тянут, но и, что называется,- доброго слова не стоили, и тем не менее, некоторые из них напрашивались если не на всемирное, то уж точно на всероссийское признание. Но, что касается личности и служебной деятельности генерал-лейтенанта Достовалова, то к нему подошла бы русская поговорка «бодливой корове бог рогов не дал». Поскольку в ходе нашего расследования мы не единожды упоминали Евгения Исааковича, попытаемся выяснить «глубинные» истоки его «сменовеховской» натуры. Начать следует с того, что по личности этого оборотня с генеральскими погонами в интернете не сыщешь толкового материала, несмотря на то, что в структурах белых войск он занимал солидные должности начальников штабов корпуса и армии. Это может означать лишь то, что наш «фигурант» эпизодически сотрудничал со структурами, которые очень неохотно делятся информацией о своих «подопечных»…

Попытаемся с некоторым пристрастием проанализировать биографию и служебную деятельность Евгения Исааковича Достовалова. Нам в этом поможет его внучатая племянница, любезно разместившая в Интернете версию родословной своих предков по отцовской линии – Достоваловых. Используя информацию, полученную от своего отца – Бориса Николаевича Достовалова – племянника нашего фигуранта – Евгения Исааковича, автор публикации утверждает, что род их берет начало от участника похода Ермака в Сибирь – казака или разбойника, «за подвиги, возведенного в потомственное дворянство». Мы не станем напоминать какие «подвиги» совершили разбойничьи ватаги Ермака Тимофеевича, но уточним некоторые детали из родословной «потомственных дворян» Достоваловых.

Ни для кого не является секретом, что экспедиция Ермака в Сибирь имела чисто экономические цели, направленные на освоение богатых районов Сибири и приобретение новых рынков сбыта для российского купечества. Следом за «покорителями» Сибири следовали многочисленные представители богатых купеческих родов и просто искателей быстрой и легкой наживы. Это вполне естественное явление в любой колониальной экспедиции.

В этой связи, было бы совсем нелишне наследникам рода Достоваловых поискать своих предков среди этой, последней категории «покорителей» Сибири. При этом, не стоило бы так решительно отстаивать «казачье» происхождение фамилии – Достовалов, в противовес купеческо-торговой Доставалов. Тем более, что по семейной легенде «…родоначальник фамилии участвовал в походе с целью «получить прощение» у царя Ивана Грозного, который в знак благодарности, как большую честь, даровал ему фамилию «Достовалов»… «…За подвиги наш пращур был возведен в потомственное дворянское достоинство». Уже только эта «легендарная» информация, свидетельствует о том, за какие подвигу «даровалась» эта слишком откровенно говорящая за себя фамилия.

Далее, автор публикации указывает, что первый реальный представитель рода – Авраам Достовалов, имел сына Исаакия Авраамовича, генерала, бывшего уездным начальником в Усть-Каменогорске и имевшего от двух жен пятерых сыновей и трех дочерей. Среди сыновей вторым числится наш фигурант – Евгений Исаакович Достовалов.

Нам не известно происхождение и имя жены Авраама Достовалова и жен Исаакия Авраамовича, но повторяющиеся в двух поколениях библейские еврейские имена уже наталкивают нас на мысль о еврейском происхождении Достоваловых.

Утверждение о том, что Исаакий Авраамович был генералом, притом, что он являлся уездным начальником заштатного сибирского городка, для второй половины 19-го века весьма сомнительно. В большинстве случаев даже в центральной России подобные должности замещались отставными офицерами в ранге от подпоручика до капитана. Другое дело, что в процессе многолетней службы Исаакий Авраамович вполне мог выслужить звание, позволявшее ему получить права потомственного дворянина. Скорее всего, это право он получил при отставке с производством в звание подполковника, позволяющее его потомкам считаться потомственными дворянами.

Тот факт, что сыновья Исаакия Авраамовича получали образование в Сибирском корпусе, отличавшегося исключительно демократическими условиями приема, подтверждает мою версию о невысоком социальном статусе и служебном положении отца семейства.

Уважая семейные легенды и предания, я не настаиваю на своей версии, тем более, что на суть нашего исследования она ни в коей мере не влияет.

Обратимся к фактам. Евгений Достовалов, закончив Сибирский кадетский корпус в 1900 году и Константиновские артиллерийское училище в 1902 году, принял участие в русско-японской войне. С 1910 по 1912 год поручик Достовалов обучался в академии Генерального штаба, но не был оставлен на дополнительный курс, дающий право на «причисление» к Генеральному штабу. До 1915 года Евгений Достовалов имел скромное воинское звание «капитан», что для офицера, прослужившего 12 лет и закончившего академию Генерального штаба, не было показателем большого карьерного роста. Получив в 1915 году звание подполковника и право на «причисление» к Генеральному штабу, Достовалов оставался всего лишь «исполняющим дела» начальника штаба отдельной Балтийской морской дивизии. Дивизия была сформирована для десантов в Рижском заливе по инициативе адмирала Эссена и капитана 1 ранга Колчака и активно использовалась по прямому назначению. Но, так и не став начальником штаба этой дивизии, подполковник Достовалов переводится, опять-таки – «исполняющим обязанности» начальника штаба 15-й пехотной дивизии 7-й армии, планирующейся для вторжения на Балканы, и временно размещенной в Крыму. Видимо, с этого времени Евгений Достовалов, находясь в глубоком тылу и не особо обремененный служебными обязанностями, «полюбил» Крым. В послужном списке Евгения Исааковича так и не появилась отметка о назначении его штатным начальником штаба дивизии – свое последнее в Императорской армии звание – «полковник» он получил по должности начальника оперативного отдела штаба дивизии, что уже определенно вызывает очень большие сомнения в полном служебном его соответствии трем последним должностям… Не сложно сделать вывод о том, что в период мировой войны Евгений Исаакович непосредственно в боевых действиях не принимал участия, а значит – боевого опыта не имел.

Становится понятной неудовлетворенность этапами предыдущей службы и страстное желание отличиться в условиях неразберихи, возникшей в Крыму после большевистского переворота в столице. Будем считать, что желание это было похвальное, но как оно было реализовано на деле, мы уже узнали по воспоминаниям непосредственных участников событий в Крыму конца 1917 – начала 1918 годов.
 Далее, в послужном списке Евгения Исааковича следует отметка о том, что он «…скрывался в Крыму до прихода немцев в апреле 1918 года».
 
А как быть с информацией о том, что 13 января 1918 года Евгений Достовалов был взят в плен красногвардейцами, но был освобожден и уехал из Крыма в Москву? Этой информацией можно было бы пренебречь, если бы не свидетельства подполковника Альмендингера о том, что уже в феврале-марте в московской газете «Русское слово» можно было прочитать обзоры военных событий, подписанные Евгением Исааковичем. Факт этот легко доказуем – подшивки газет сохранились в отделах периодики многочисленных библиотек, в том числе и в областной Крымской библиотеке. Если же принять к сведению, что столь серьезная несостыковка фактов в служебной биографии Евгения Достовалова не заинтересовала деникин скую контрразведку, то и мы не станем заострять на ней внимание. Единственно, чему не стоило бы доверять, так это версии о том, что Евгений Исаакович скрывался от преследования большевиков в горах Крыма. Если бывший начальник Достовалова по Крымскому штабу полковник Макуха действительно скрывался, то и судьба его сложилась иначе – в марте 1918 года он был без суда и следствия расстрелян чекистами Карасубазара.

Оставим в покое «журналистскую» деятельность Евгения Исааковича в Москве и «партизанскую» – в крымских горах, тем более, что уже в августе 1918 года он опять оказался в Крыму, куда его, похоже, неудержимо тянуло. Кстати, публикации в советскую московскую прессу Достовалов вполне мог пересылать из Крыма в Москву через своих бывших коллег по службе, часть которых «мешочничала» на этом маршруте с целью выживания.

Обратимся к воспоминаниям подполковника Альмендигера: «…В апреле 1918 года Симферополь был оккупирован германской армией. Местное офицерство организовалось в «Общество взаимопомощи офицеров» под председательством капитана Николая Орлова. При Обществе было «бюро труда», на обязанности которого были регистрация и учет местного и пришлого офицерства (не столько для прииска труда, как для организации офицерства). Подобные же общества существовали и в других городах Крыма, с которыми мы поддерживали связь. Приблизительно в августе месяце в канцелярию совершенно неожиданно передо мной (я был заведующим «бюро труда») появился полковник Достовалов. Хотя он был в штатском костюме, и я его не видел с января, я узнал его сразу. Он объяснил, что не будет записываться в наше Общество, но хотел бы поступить в подобное общество в Балаклаве, занимающееся рыбной ловлей. В этот день капитана Орлова в канцелярии не было, и я предложил полковнику Достовалову прийти на следующий день для переговоров с председателем. Орлова я предупредил о Достовалове, вспомнив январь.

После разговора в кабинете Орлов дал Достовалову письмо в Балаклаву. Содержания их разговора я не знаю.
С этого дня полковника Достовалова я не видел, ничего не слышал о нем и не предполагал, что услышу о нем в 1920 году...».

Чего только не бывало в ходе гражданской войны! Иные офицеры и генералы по несколько раз переходили от красных к белым, от белых – к красным, от украинских националистов, к грузинским и наоборот. Но даже и подобные явления в той сумятице и в той бестолковщине, что творились в России, могли быть как-то оправданы.

Для этого обратимся к воспоминаниям подполковника Альмендингера.

«…В августе 1920 года с полком в составе отряда генерала Бредова (а значит, и генерала Промтова. – Б.Н.) я вернулся из Польши в Крым. Вскоре, читая газету, я наткнулся на какой-то приказ или объявление штаба 1-й армии и, к своему удивлению, под подписью командующего армией генерала Кутепова увидел подпись начальника штаба армии – генерал-майор Достовалов. Это был тот же Достовалов. Невольно при этом вспомнился 1918 год.

После эвакуации из Крыма Достовалов «за отличия» производится в генерал-лейтенанты и исполняет обязанности начальника штаба 1-го армейского корпуса в Галлиполи. Вдруг…в первых месяцах 1921 года узнаем, что генерал Достовалов ушел или самостоятельно убежал с Галлиполи на север, то есть позорно покинул свой ответственный пост начальника штаба корпуса. Впоследствии стало известно, что Достовалов стал «сменовеховцем», если и не ставшим на службу, то, во всяком случае, стал сочувствующим большевикам. Есть сведения, что во время одного процесса в Женеве генерал Достовалов выступал от большевиков, как свидетель о «зверствах» Добровольческой армии. Дальнейшая его судьба мне неизвестна…».

Любопытный факт, накануне убытия генералов Слащева и Достовалова с Галлиполи, посредником в переговорах между этими генералами и Советским правительством был теперь уже небезызвестный нам Федор Баткин. Этот перевертыш и провокатор к этому времени успел отметиться на все уровнях советов в Севастополе при Временном правительстве, в какой-то период даже «поотирался» рядом с Колчаком, был в числе «первопоходников» генерала Корнилова, числился сотрудником ОСВАГа при штабе Добровольческой армии, откуда был изгнан генералом Деникиным. После эвакуации из Новороссийска, в Константинополе изображал журналиста – специалиста по России, тогда же был завербован чекистами, и выполнял их разовые поручения.

Что касается Достовалова, то неудивительно, что Баткин нашел с ним общий язык. И очень похоже, что этим языком был не идиш, и не иврит, а привычный одесский суржик. Но, как они обратили в свою «сменовеховскую» веру тертого жизнью Якова Слащева, не совсем понятно. Может, «на иглу» посадили?

Прибыв в Москву, Евгений Исаакович, в качестве своеобразного залога своей лояльности к Советской власти предъявил «свидетельские показания о «…белом терроре, имевшем место в армиях генералов Деникина и Врангеля»… И даже это, на мой взгляд, не является предосудительным – террор имел место как с одной, так и с другой стороны, но в нашем случае о фактах «белого» террора заговорил человек своими действиями в январе 1918 года способствовавший развязыванию «красного» террора в Крыму… Вот только выглядели такие «разоблачительные» действия Евгения Исааковича уж очень по-еврейски…

Поскольку нам предстоит познакомиться с документом, в котором Достовалов от имени большевистского правительства изобличал своих бывших сослуживцев по Добровольческой и Русской армии в разного рода злодеяниях, имеет смысл в очередной раз принять во внимание мнение о нем офицеров, что пересекались с ним по службе.

Из материалов обзорного «донесения» Евгения Исааковича явно просматривается желание выставить в черном свете тех деятелей Белого движения, с которыми у него были конфликты, либо тех, кто, не без оснований, подозревал его в сотрудничестве с советской контрразведкой. В этом не сложно убедиться из приводимого мной документа.

Из воспоминаний подполковника Альтмендингера: «Не знаю, как начинал военную службу Достовалов. Не знаю о его службе по Генеральному штабу во время Великой войны и, особенно, во время революции, но его поведение в начале 1918 года в Крыму не говорило в его пользу. Не знаю, когда он прибыл в Добровольческую армию, когда и при каких обстоятельствах он стал начальником штаба генерала Кутепова, доблестного генерала без упрека, но слова генерала Тимановского перед взятием Курска – «Я даже доволен, что атака будет произведена без согласия генерала Кутепова. По крайней мере, Достовалов не будет знать времени начала атаки…». Не были ли они словами недоверия, подозрительности? Побег из Галлиполи усугубил подозрения».

При написании своих воспоминаний Владимир Альмендингер еще не мог знать о том, что бывший генерал Евгений Достовалов вскоре вернется в Советскую Россию и предложит свои услуги большевикам, иначе бы его оценки были более жесткими.

О роли Евгения Достовалова в деятельности правительства Дж. Сайдамета и работе Штаба войск Крыма мы узнали из воспоминаний подполковника Владимира Альмендингера и генерала Петра Врангеля, остается уточнить были его действия в ту пору следствием самоуверенности и глупости, либо была какая-то другая причина?

Бывший генерал Евгений Исаакович Достовалов был репрессирован в 1938 году. По сути дела, мы с вами имеем один из многих фактов, когда человек понес кару, если и не в полной мере заслуженную, то вполне закономерную.

Обзор по организаторам и участникам белого террора, составленный Евгением Достоваловым, по имеемой информации, представленный на суд мировой общественности на международном процессе в Женеве по итогам и последствиям мировой войны, настолько ярко характеризует его составителя, что я решил его привести полностью, лишь в отдельных случаях давая пояснения.

Глава 1. Генералитет, офицерство и террор. «Путь таких генералов, как Врангель, Кутепов, Покровский, Шкуро, Постовский, Слащев, Дроздовский, Туркул, Манштейн, и множества других был усеян повешенными и расстрелянными без всякого основания и суда. За ними следовало множество других, чинами поменьше, но не менее кровожадных. Один полковник генерального штаба рассказывал мне, что еще во время, так называемого 2-го Кубанского похода, командир конного полка той дивизии, где он был начальником штаба, показывал ему в своей записной книжке цифру 172. Цифра указывала число собственноручно им расстрелянных большевиков к этому моменту. Он надеялся, что скоро дойдет до 200. А сколько было расстреляно не собственноручно, а по приказанию? А сколько каждый из его подчиненных расстрелял невинных людей без приказания? Я пробовал как-то заняться приблизительным подсчетом расстрелянных и повешенных одними белыми армиями Юга и бросил – можно сойти с ума…»

Обратите внимание, не указывая фамилии ни командира дивизии, ни командира полка Достовалов призывает нас признать факт массовых расстрелов пленных большевиков в период командования добровольцами генералом Корниловым.

«…Однажды генерал Витковский в Харькове докладывал Кутепову, что он сделал замечание генералу Туркулу, который после хорошего обеда вместе с приближенными офицерами уж слишком поусердствовал над только что взятой партией пленных. Так и сказал – «поусердствовал». Усердием называлась излишняя трата патронов для стрельбы в цель по пленным красноармейцам. Генерал Егоров (бывший после меня начальником штаба 1-го корпуса) рассказывал мне в Салониках, что ему известен факт, когда генерал Туркул приказал повесить одного пойманного комиссара за ногу к потолку. Комиссар висел так очень долго, потом его убили. Подвешивание как вид наказания вообще было у нас очень распространено.

Полковник Падчин рассказывал мне, что однажды, когда он был у генерала Туркула, последнему доложили, что пойман комиссар. Туркул приказал его ввести. Мягким голосом, очень любезно Туркул пригласил комиссара сесть, предложил ему чаю с вареньем и велел позвать свою собаку. «Я почувствовал, – говорил Падчин, – что сейчас произойдет что-то скверное, и вышел. Действительно, через некоторое время из комнаты послышались отчаянные вопли, а затем вывели всего окровавленного комиссара и расстреляли. Оказывается, Туркул затравил его своей собакой, которая была приучена бросаться на людей при слове «комиссар». Собака эта впоследствии была убита случайным осколком бомбы с красного аэроплана…».

Поскольку факт жестокого обращения с пленным комиссаром был засвидетельствован полковником Падчиным, ему можно поверить, почему «наш» правдолюбивый Евгений Исаакович не вспомнил о том, что двое братьев генерала Туркула были зверски замучены большевиками!!!?

«…Офицеры-дроздовцы говорили мне, что еще более жесток генерал Манштейн. Ветеринарный врач Бердичевский рассказывал, что он был свидетелем, как однажды в Крыму около колонии Гейдельберг среди взятых в плен красноармейцев оказался мальчик, бывший кадет симбирского кадетского корпуса. Когда мальчик заявил, что он кадет, генерал Манштейн лично зарубил его и еще долго рубил шашкой мертвого до неузнаваемости…».

Факт, действительно, безобразный, но стоило ли доверять еврею Бердичевскому, который люто ненавидел Манштейна, прежде всего, за его откровенный антисемитизм и жестокость, особенно проявившуюся после ампутации руки.

Бывший офицер штаба генерала Дроздовского рассказывал, что однажды в бою под Кореновской к наблюдательному пункту, где находился генерал Дроздовский, привели взятых в плен 200 большевиков и спрашивали, куда их отправить.

Были ли это большевики или мобилизованные, как они заявляли, вчера большевиками крестьяне, проверено не было, но генерал Дроздовский, не отрываясь от бинокля, коротко бросил: «В расход!» – и тогда их принял под свое покровительство начальник конвоя генерала Дроздовского. Тут же у подножья холма началась расправа над пленными. Начальник конвоя приказал им выстроиться в одну шеренгу и скомандовал: «Ложись!» Затем долго ровнял их, чтобы головы всех расстреливаемых были на одной линии, и по очереди выстрелом в затылок из винтовки убивал лежащего. На соседа еще живого брызгали кровь и мозги, но начальник конвоя штыком заставлял его подползать к убитому, выравнивал его голову, убивал и переходил к следующему. Забава эта продолжалась два часа. Расстрелянные лежали ровно, как на последнем параде. Этот господин мог сразу вписать в свою книжку цифру 200.

Впрочем, сам Дроздовский в недавно изданном его дневнике пишет (цитирую по дневнику): «Сердце, молчи и закаляйся, воля, ибо этими дикими, разнузданными хулиганами признается и уважается только один закон: око за око. А я скажу: два ока за око, все зубы за зуб» (стр. 53).

«Внутри все заныло от желания мести и злобы. Уже рисовались в воображении пожары этих деревень, поголовные расстрелы и столбы на месте кары с надписью, за что. Потом немного улеглось: постараемся, конечно, разобраться, но расправа должна быть беспощадной: два ока за око» (стр. 64).

Эта расправа вылилась в следующее: «После казни пожгли дома виновных, перепороли всех мужчин моложе 45 лет, причем их пороли старики (что потом было с этими стариками, когда ушел Дроздовский?), затем жителям было приказано свести даром весь лучший скот, свиней, птицу, фураж и хлеб на весь отряд. Истреблено было 24 человека» (стр. 68).

«А в общем страшная вещь Гражданская война: какое озверение вносит в нравы, какою смертельной злобой и местью пропитывает сердца: жутки наши жестокие расправы, жутка та радость, то упоение убийством, которое не чуждо многим добровольцам» (стр. 71).

«При занятии противоположного берега прикончили одного заспавшегося красногвардейца. В городе добили 15 вооруженных, замешкавшихся или проспавших, да по мелочам в Любимовке – немцы еще пощадят, а от нас нет пощады» (стр. 87).

«К вечеру были передопрошены все пленные и ликвидированы. Всего этот день стоил бандитам 130 жизней» (стр. 93).

«Уничтожение их продолжалось, в плен не брали, раненых не оставалось. Было зарублено до 80 человек» (стр. 99).
«Два ока за око... австрийский комендант просил комиссаров, еще не казненных, передать ему. Дружески поговорили и... все, кого нужно было казнить, были уже на том свете...» (стр. 118).

«Попа-красногвардейца выдрали. Только ради священства не расстреляли» (стр. 130).

Но это было только начало деятельности генерала Дроздовского и его помощников на походе в Добровольческую армию. Это была, так сказать, проба пера, когда «сердце приучалось к молчанию» и «закалялась воля». Потом на Кубани и до Орла, а в особенности в Крыму, работы его преемников были чище, глубже как по изобретательности, так и по числу жертв…».

Пропуская массу других таких же потерявших человеческий облик начальников, выдвинутых на верхи Добровольческой армии, не могу не указать на безусловно ненормального человека, дегенерата и садиста генерала Шпаковского, явившегося к нам с рекомендацией Лукомского и занимавшего высокий пост начальника тыла Добровольческого корпуса.

Он был вершителем судеб населения обширного тыла Добровольческого корпуса. Шпаковский приехал в штаб корпуса в Белгороде и должен был возглавлять административную власть там, где еще не сконструировалась власть губернаторская. Бледный, с массой бриллиантов на пальцах, с расширенными зрачками больных глаз, он производил неприятное впечатление. Первый разговор его с Кутеповым произошел при мне. Шпаковский начал прямо: «Чтобы был порядок, надо вешать. Вы, Ваше Превосходительство, как смотрите на это? Вешать или не вешать?» Кутепов, который всегда был на стороне вешающего, а не вешаемого, ответил: «Конечно, вешать». И после короткого разговора бесправное население было передано в полную власть зверя. Шпаковский привез свою контрразведку, которая деятельно принялась за работу. В этот период все были словно помешанные. Огромные и сложные функции тыла, дающего жизнь и силу армии, требовали от тыловых администраторов исключительных способностей. Считалось, что всеми этими качествами обладает тот, кто вешает. Шпаковский буквально не мог спокойно заснуть, если в течение дня он никого не повесит. Скоро среди населения начались вопли, это заставило его еще более усилить террор. Приговоренных к смертной казни Шпаковский водил лично на место казни, и зимой их водили в одном белье и босиком.

Однажды посланный в управление начальника тыла за справкой мой адъютант прибежал взволнованный и доложил мне, что приказания исполнить не мог, так как, придя в управление, он застал такую картину – передаю дальше словами его рапорта: «Еще при входе я услышал какие-то стоны и крики, несшиеся из комнаты адъютантов Шпаковского. Войдя в нее, я увидел компанию офицеров, совершенно пьяных, в числе которых были адъютанты и контрразведчики Шпаковского. Они сидели за столом, уставленным бутылками. Перед ними стоял голый человек, один из смертников, предназначенных в ближайшую ночь к расстрелу. Все лицо, голова и грудь его были в крови, и кровь стекала по телу. Руки были связаны на спине. Пьяные офицеры царапали тело смертника вилками и столовыми ножами, тушили зажженные папиросы о его тело и забавлялись его криками. Зрелище было так отвратительно, что я не мог исполнить Вашего приказания и ушел. Но справку получить все равно нельзя, так как они все пьяны». Мой доклад Кутепову об этом результатов не имел, и Шпаковский остался на своем месте.

Контрразведка: и суд

Раскинувшаяся на всем пространстве Крыма и Северной Таврии, она творила свое страшное дело, превращая население в бесправных рабов, ибо малейшее недовольство ее деятельностью, малейший протест приводил человека к мучительным истязаниям и петле. Невозможно описать злодеяния, совершенные за три года ее агентами там, где проходили победоносные белые войска. Так же, как и бездарные военные распоряжения, она подготовила падение создавшей ее власти. Состав контрразведывательных отделений был самый пестрый. В одном он был однороден: на 90% это были патентованные мерзавцы, садисты, люди легкой наживы с темным прошлым. Помню одну телеграмму Деникина Май-Маевскому. В ней Деникин требовал предания суду «этих мерзавцев контрразведчиков Шкуро». Май-Маевский прочитал эту телеграмму Кутепову, и оба нашли ее выражения резкими. Телеграмму переделали, и она была передана Шкуро в смягченном виде.

Ввиду того что Крым представлял собой «осажденную крепость», главная масса дел решалась в военно-полевых судах. Для искоренения крамолы и устрашения населения начальники и, в частности, Кутепов требовали от этих судов беспощадности. В Симферополе – местопребывании штаба Кутепова – был сформирован отборный полевой суд. Во главе его был поставлен полковник Литвиненко, впоследствии за свою особо ревностную службу в должности председателя военного полевого суда произведенный Врангелем в генералы. Прошлое его было таково: незадолго до революции, во время русско-германской войны он на занятии в резервном полку убил ударом кулака солдата-еврея, не исполнившего по слабости здоровья какого-то ружейного приема. Преданный за это суду, он бежал на фронт, где его выручил командир полка, ответивший на запрос, где поручик Литвиненко, донесением, что последний убит в одном из боев. Тем дело и кончилось.

Дальше помогли революция и общая неразбериха. Человек с такими понятиями о правосудии был для Кутепова находкой, и он назначил его председателем военно-полевого суда в Симферополе. Членами суда назначались по выбору Кутепова офицеры наиболее твердого характера, но иногда Литвиненко ходатайствовал о замене, когда кандидат все же проявлял относительную мягкость. Уже после эвакуации из Крыма Литвиненко рассказывал мне, что приговоры по делу составлялись обычно до суда, а самый суд являлся простой формальностью. Вопрос о том, кого вешать, решался заранее. В Салониках в присутствии еще одного генерала генерал Литвиненко рассказывал мне об одном таком процессе. «Я поселился, – говорил он, – в Симферополе в доме, где жила моя теперешняя жена. Я сразу в нее влюбился, но целый месяц ухаживал безуспешно. Мешал мне один штатский, который также ухаживал за ней и который, видимо, ей нравился. Однажды, сидя в театре, я увидел, что в соседнюю ложу вошла моя жена с этим господином. Это так взволновало меня, что чаша моего терпения переполнилась. Я едва досидел до конца акта, а затем, выйдя в фойе, позвал всегда дежуривших в театре агентов и приказал этого господина взять. Разговор с ним был короткий. Он был обвинен в большевизме и через четыре дня повешен. Приговор суда, конечно, Кутепов утвердил. Устранив это препятствие, я скоро после этого женился. Жена, пораженная произошедшим, уже более не сопротивлялась».

Так совершалось правосудие в Крыму. Симферопольский военно-полевой суд, составленный из лиц, подобных Литвиненко, осудил на смертную казнь, повесил и расстрелял множество людей, иногда зеленую молодежь, почти детей, из которых, я глубоко уверен, три четверти были совершенно невинны. Никакие заявления, никакие просьбы и мольбы отдельных лиц и общественных организаций в расчет не принимались. Все смертные приговоры утверждались немедленно, а Врангель благодарил Кутепова за твердость.


Белое рыцарство и прекрасный пол

Полная обесцененность жизни, всегдашняя и легкая возможность найти жертву, полная безнаказанность за пытки, издевательства и убийства давали в этой кошмарной обстановке широкую возможность для всевозможных садистов без боязни наслаждаться острыми ощущениями. Стоило раз, два убить, и страсть к убийству росла. Особенно много было загублено молодых девушек и женщин. Это было так легко сделать. Нравится женщина – ее ничто не стоит обвинить в симпатиях к большевизму, в особенности если она одинока, если у нее нет сильных и влиятельных защитников. Подослать к ней агента – и достаточно одного неосторожного слова, чтобы схватить ее и посадить в особую камеру, всегда имевшуюся при контрразведках, и тогда она вся во власти зверя. Ежедневными угрозами смерти, угрозами смерти родных, обещаниями свободы ее, обезумевшую и трепещущую, сбиваемую ловкими вопросами, легко заставить сказать все то, что требуется, наговорить на себя то, чего не было, а затем, запротоколировав ее показания, насладившись, повесить или, если есть уверенность в том, что она будет молчать, опозоренную, искалеченную и уже надоевшую, великодушно выпустить на свободу.

Впрочем, контрразведчики могли это делать спокойно потому, что той, которая посмела бы поднять шум, было бы еще хуже. Спокойно, потому что все были запуганы, все боялись, потому что женщин вешали публично на городских площадях, даже в одежде сестер милосердия. Когда я просматривал списки лиц, значившихся за контрразведками, мне казалось, что всю революцию сделали женщины, главным образом девушки и подростки, и главная масса большевиков состоит из них. Сколько погибло и навсегда душевно искалечено их в застенках контрразведок, страшно сказать.

Через месяц после начала работы Муравьева на улицах Симферополя закачались на столбах первые повешенные. Среди них было несколько несовершеннолетних мальчиков-евреев и одна женщина в костюме сестры милосердия. Напрасно обращались к Кутепову различные делегации от города и земства с просьбой о помиловании несовершеннолетних, Кутепов был неумолим и искренне возмущался просьбой членов Городской Думы не производить публичной казни в городе, так как это зрелище тяжело отражается на психике детей и подрастающей молодежи. Конечно, просьбу эту Кутепов отклонил, и вскоре за первой партией последовали вторая, третья и так далее. Чтобы судить о приемах действий агентов контрразведки, укажу следующие факты.

Однажды, будучи уже начальником штаба 1-й армии, я услышал из окна своего кабинета (штаб помещался в Мелитополе) крики и плач. Взглянув в окно, я увидел молодую женщину, хорошо одетую, которую тащили какие-то два субъекта. Она плакала и просила отвести ее в штаб армии. Увидев ее, я узнал в ней жену одного гвардейского офицера, бывшего на фронте со своей частью, старого добровольца. Когда по моему приказанию всех их привели в штаб, выяснилось, что дама эта была на вокзале и имела несчастье понравиться двум дежурившим там агентам контрразведки. Один из них пытался ухаживать за ней, но она его резко оборвала, тогда они стали ее преследовать. Проходя мимо штаба, дама остановилась, чтобы завязать распустившийся шнурок на ботинке. Этого было достаточно, чтобы схватить ее и потащить в контрразведывательное отделение, откуда она бы уже не вышла. На мой вопрос, какие основания были у агентов для ареста дамы, они ответили, что завязывание шнурка на ботинке есть обычный условный знак большевистских шпионов, а значит, и эта дама кому-то подавала знак. Дело разъяснили. Установили ее личность и служебное положение мужа, и несчастную женщину отпустили. Сколько, думал я, женщин ежедневно на улицах крымских городов поправляют развязавшийся ботинок и сколько случаев, чтобы обвинить в шпионаже и большевизме тех из них, которые понравятся агенту.

Мне известны несколько случаев сумасшествия в застенках крымской контрразведки. Вспоминаю одну такую жертву: мать, сидевшая вместе с дочерью, не могла перенести ужасных издевательств, которым подвергалась там ее дочь, и когда последнюю повесили, то мать была выпущена на свободу уже сумасшедшей. Потом еще долго она ходила в мой штаб и по секрету рассказывала всем, что ведь дочь-то была невинна. Вид ее производил жуткое впечатление.
Агенты контрразведки никого не боялись и действовали нагло. Помню, в штаб армии приехал генерал, начальник кавказской туземной бригады. Он рассказывал, что начальник контрразведки, находившейся в месте расположения его штаба, стал ухаживать за девушкой, сельской учительницей, и когда ему не удалось от нее ничего добиться, обвинил ее в большевизме и арестовал. Генерал приказал ее освободить и отправить к родным в Севастополь. Через некоторое время, однако, от этого агента пришло донесение, в котором он уже обвинял самого генерала в симпатиях к большевизму.

В Симферополе во время нашего пребывания повесилась некая Зверева, молодая красивая женщина. Расследование этого самоубийства выяснило, что она была арестована контрразведкой и систематически подвергалась пыткам. Угрозами смерти ее заставили наговорить на мужа то, чего он никогда не делал, после чего мужа судили и повесили. Несчастная не выдержала угрызений совести и покончила с собой. Спустя год после эвакуации один офицер, служивший в Феодосии, рассказывал мне, что дочь его домохозяина, гимназистка Лисовская, жившая с родителями и братом в Феодосии, по какому-то глупому подозрению была схвачена контрразведкой. Главная причина была та, что она понравилась агенту. В течение двух недель ежедневно начальник контрразведки совершал над несчастной девушкой насилие, а затем она была передана агентам. Через месяц ее, зараженную венерической болезнью, выпустили на свободу. Она тоже стала ненормальной, а брат ее после этой истории исчез. Он ушел к зеленым. Преступление контрразведки, как всегда, осталось безнаказанным.

Обыкновенно тех, у кого находили большие суммы денег, обвиняли в спекуляции, а лица, у которых были драгоценные вещи или бриллианты, не оправдывались никогда. Стоило агенту контрразведки увидеть бриллиантовый перстень на руке подозреваемого – и судьба его была бесповоротно решена. Такие живыми никогда не уходили. Многие контрразведчики составляли себе таким образом большие состояния и теперь хорошо живут за границей. Так был собран богатейший золотой фонд, переданный Врангелю в Константинополе. После того как ящик с драгоценностями взял на хранение в свою каюту генерал Шатилов, большая часть их пропала. Но дело было замято Врангелем.

Когда, наконец, за вопиющие преступления, несмотря на упорную защиту его Слащевым, предали суду за вымогательство и расстреляли начальника слащевской контрразведки, у него в чемодане нашли около двадцати золотых портсигаров и много других драгоценностей, отобранных им у расстрелянных и повешенных жертв. Помощник начальника ялтинского контрразведывательного отделения капитан Калюжный в Салониках рассказывал мне в присутствии еще двух офицеров, как однажды контрразведка в Ялте арестовала одного видного большевика. От этого арестованного ждали важных разъяснений, и Калюжный приказал его усиленно сторожить. Но утром его разбудил офицер, бывший в карауле, и сказал, что при обыске у арестованного нашли 500 000 рублей и потому они его на рассвете вывели в расход. Офицер этот принес деньги, приходившиеся на долю Калюжного. Пришлось донести, что при попытке к бегству преступник убит. Такие донесения были обычны. Расследований почти никогда не производилось. Это – воспоминания русских. Такие же воспоминания остались и у иностранцев, посещавших белую Россию.

В январе 1921 года я ехал из Константинополя в Афины на греческом пароходе «Поликос». Я был в штатском костюме. Пароходный буфетчик, грек, говоривший по-русски, узнав, что я русский, но не зная, кто я, рассказывал мне печальную историю своей попытки завязать торговые сношения с белыми. «Когда деникинские войска были в Харькове, – говорил он мне, – мне пришла в голову несчастная мысль привезти в Россию товары для населения. Я знал, что русские нуждаются во всем, и привез из Греции большую партию товаров, вложив в это дело все свое состояние.

Я получил разрешение в штабе генерала Деникина провезти товары в Харьков. Но когда я приехал туда, меня арестовала контрразведка генерала Кутепова, заявив, что я большевистский шпион. Мои оправдания и жалобы не имели успеха. Генерал Кутепов на мое указание, что я иностранный подданный и привез товары не только с целью самому заработать, но и дать населению то, что ему недостает, сказал, что, значит, я кроме того еще и спекулянт, и обещал меня повесить. Генерал Деникин, до которого дошли мои жалобы, приказал меня освободить. Однако я не получил ни товаров, ни денег конфискованных. Жалобы мои остались без последствий, и меня только еще раз обещали повесить. Теперь вот работаю буфетчиком на пароходе, а до этой поездки был богат. Мой пример подействовал на многих греков и отбил охоту ехать в Россию, где могут ограбить и повесить ни за что».
На фоне бесправия одних и безнаказанности других развились и достигли чудовищных размеров взяточничество и грабежи. Много говорить об этом не стоит. Сколько уже исписано страниц о грабежах и взяточничестве в белых армиях, от которых трепетало население. Укажу лишь несколько, которые совершали и которыми гордились крупные начальники.

Помню, после взятия Киева добровольцами командующий 1-й армии генерал Май-Маевский отправился из Харькова в Киев. Половина его поезда была нагружена спиртом, который его адъютанты по прибытии распродали в городе. Когда Май-Маевский вернулся в Харьков, Кутепов вместе со мной пошел с докладом к командующему. На столе у Май-Маевского лежал чудной работы массивный золотой портсигар с его огромной монограммой из крупных бриллиантов. Май-Маевский, увидев, что мы смотрим на редкую вещь, спокойно сказал: «Это в знак признательности за поездку в Киев мне поднесли вчера адъютанты».

Помню, в Курске Шкуро пригласил вечером в свой поезд старших начальников. Вечер был интимный с обильным возлиянием. Выпив, Шкуро велел адъютанту принести шкатулку и стал показывать присутствующим редкие и крупные бриллианты, переливая их из ладони в ладонь и объясняя, где и в каком городе во время Гражданской войны он заработал эти драгоценности. Бриллианты эти представляли громадное состояние. Генерал Мамонтов, возвращаясь после своего знаменитого похода, послал в Новочеркасск жене телеграмму, которая стала известна в штабе: «Поздравляю, надеюсь, что в России теперь никто не будет носить таких бриллиантов, как ты».

Убитый в Болгарии генерал Покровский награбил громадное количество камней и золотых вещей и хранил их в номере гостиницы «Киста» в Севастополе, где он жил во времена Врангеля.

Однажды к нему явился генерал Постовский, переночевал, и чемодан с бриллиантами исчез. Контрразведка рапортом начальнику штаба Донской армии генералу Кельчевскому донесла, что все следы указывают на то, что чемодан унес Постовский. Дело, однако, было прекращено по просьбе Покровского, который не мог вспомнить всех вещей, лежавших в чемодане, а главное, не мог и не хотел объяснить, откуда и как у него появились эти вещи. В Константинополе части войск отдали Врангелю некоторую долю своих золотых и бриллиантовых запасов. Хранить их взял к себе в каюту начальник штаба Врангеля генерал Шатилов. Через некоторое время проверкой была обнаружена пропажа большей части вещей. Врангель просил союзную полицию поиски вещей прекратить и дело замял…».

[14 ]. Что же касается предыстории этого «параллельного» от основного « образовательного процесса»…
Масонская Одесса, ХIХ век.

Для подтверждения продвигаемой мной версии о роли масонских структур в процессе подготовки и организации российских революций, я позволю себе несколько углубиться в «масонскую» историю Одессы ХIХ века.
Так, что же эта была за гимназия в Одессе, об обучении в которой так не хотелось указывать в анкетах Александру Немитцу? Для ответа на этот вопрос придется слегка коснуться этой теневой стороны истории Одессы и той же Ришельевской гимназии.

Российские масоны с начала XIX века свою особую задачу видели в просвещении и воспитании нового поколения «управителей России». Недаром масонские центры возникли в среде профессоров и преподавателей всех структур высшего образования империи: Петербургского, Московского, Харьковского университетов, Царскосельского и Нежинского лицеев.

В 1816 году де Ланжерон запросил из университетского Харькова и Нежина (где уже существовал лицей) лучшие преподавательские кадры для преподавания в Ришельевском лицее Одессы. Преподаватели должны были разделять передовые взгляды и масонскую «стратегию» переустройства общества. Одновременно с этим де Ланжерон находит в самой Одессе новую профессуру для Ришельевского лицея из «местных иностранцев», из тех, кто так же были посвящены в масонство и придерживались либеральных убеждений.

Совет Харьковского университета (в Совете большинство членов были масонами), который патронировал Ришельевский лицей и формально руководил им, поддержал планы графа де Ланжерона по созданию лицея в Одессе на «публичных принципах», как «питомник» для новой элиты.
Сербский дворянин и масон Иван Иванович Дубрович, который в 1815 году окончил Харьковский университет и стал кандидатом философии, переехал в Одессу в 1817 году, получив место старшего учителя Коммерческой гимназии. В Ришельевском лицее он стал профессором кафедры российской и латинской словесности, профессор философии. В 1825–1826 годах он временно исполнял обязанности директора Ришельевского лицея, а в 1826–1827 годах – был ученым секретарем Ришельевского лицея. В 1832–1839 годах Дубрович служил членом одесского цензурного комитета, совмещая преподавание в Ришельевском лицее до 1839 года.

В Одессу переехал и масон Афанасий Иванович Стойкович – доктор философии и бывший заведующий кафедрой физики Харьковского университета. В 1807 году он даже был ректором Харьковского университета. С 1821 года Стойкович живет в Одессе и служит чиновником комитета попечительства о колонистах генерала Инзова.

Профессорами Ришельевского лицея и масонами были: «харьковчанин» Николай Жада (Жаданов) – специалист по древнегреческой и древнеримской литературе, Егор Шкляревич (Шкляревич перевел с французского на русский «Декларацию прав человека и гражданина»).

Масонами Решельевского лицея были и профессора – иностранцы: француз профессор Генрих – Август Виард (возглавлял в 1821–1825 годах лицейскую кафедру физики и математики), итальянец Антон Пиллер, окончивший университет в Италии (с 1817 г. Пиллер работал преподавателем Коммерческой школы в Одессе, ав 1819–1837 гг. – профессором кафедры итальянского языка и литературы Ришельевского лицея. Пиллер опубликовал в Москве учебник итальянского языка и итальянскую хрестоматию). Профессором лицея был и немец, масон Поган Гаусман, ранее служивший доктором философии и математики Дертпского университета. Коллежский секретарь, масон Александр Бартелеми Гибаль так же служил профессором Ришельевского лицея.

Одним из первых в одесскую ложу вошел профессор Жан Лоран. Он, еще в первых годах XIX века вступил в масонство в родном городе Лозанна, в Швейцарии. Закончив Академию в Швейцарии, Лоран в 1805 году объявляется в Одессе и становится преподавателем курса истории и французской литературы, сначала в одесской Коммерческой гимназии, а затем и в Ришельевском лицее.

Инспектором лицея служил Иосиф Михайлович Флуки (Флюки) – грек по национальности, с 1787 по 1798 год – офицер Балтийского флота. С 1807 года Флуки – преподаватель Греческого кадетского корпуса и Одесской школы коммерции. В 1818–1826 годах Флуки служит 2-м и 1-м инспектором Ришельевского лицея, профессором лицея, получает ранг колежского советника. Флуки становится членом одесского «Библейского общества» и ложи «Понт Евксинский».

Близким к масонам Ришельевского лицея был член ложи Яков Дессмет – коллежский советник, профессор ботаники, устроитель Одесского батанического сада. В 1818 году он приехал в Одессу из Франции по рекомендации генерала Воронцова, как специалист по созданию Ботанических садов (уже в 1818 г. М.С. Воронцов начал «заниматься» обустройством Одессы.

Упоминая среди масонов – преподавателей Ришельевского лицея профессора ботаники Якова Дессмета, имеет смысл обратить внимание на его коллегу по деятельности в Крыму профессора ботаники Фридриха-Августа Маршалла фон-Биберштейна [3], по убеждению Александра Немитца – одного из его именитых предков.

Не желая уклоняться от основной темы исследования, тем не менее, доведем до логического конца историю с промасоненным родом Ниметцев-Биберштейнов, представители которого хоть и в разные эпохи и в разной степени «отметились» в истории Крыма и Севастополя. Для нас же важен тот факт, что период командования флотом Александром Немитцем предшествовал самому дикому акта террора, по сути положивший начало всем последующим этапам красного террора в Севастополе и Крыму.

Возвращаемся к тому разделу в воспоминаниях Александра Немитца, где он приводит эпизод встречи в 1902 году с послом Германии в Константинополе Маршаллом фон-Биберштейном, который, «признав» в нем своего родственника, напомнил молодому мичману о том, что в нем «…течет кровь тех рыцарей, которые защищали родину на берегах Рейна…». Если верить Александру Немитцу, то он был глубоко возмущен теми методами, что использовали немецкие дипломаты при вербовке агентуры, тем не менее, с тех пор, – а происходили эти события в 1902 году, он неоднократно с нескрываемой гордостью заявлял, что является наследником старого немецкого рыцарского рода Маршалов фон Биберштейнов.

Подробно о пребывании Александра Немитца с дипломатическим поручением в Константинополе в 1902 году можно прочитать в книге о нем адмирала Ивана Исакова, а мои комментарии по этому эпизоду в книге «Последние рыцари Российской Империи» в главе – Первое дипломатическое поручение.

Чтобы не потерять нить нашего извилистого исследования, напомню, что к истории Ришельевской гимназии мы обратились исключительно по той причине, что в ней обучался Александр Васильевич Немитц

Итак, продолжим анализ обстановки в Ришельевском лицее и одноименной с ним гимназии, обращая особое внимание на масонские традиции, усиленно насаждавшиеся в этом элитном учебном заведении Одессы. При этом учтем тот существенный факт, что у российских масонов, особенно «декабристов»- представителей Южного общества район Северо-Западного Причерноморья с центром в Одессе вызывал повышенный интерес, и информация об этом доходила до правительственных кругов, вызывая беспокойство.

Так, в 1825 году в Одессу из Литвы и Польши были высланы «польские вольнодумцы»- Адам Мицкевич, Иосиф Ежевский и Игнатий Малевский. Все они были известными в литературных кругах масонами. Мицкевич и Ежевский сразу же «вливаются» в тайный масонский коллектив Ришельевского лицея, им покровительствует масон Дубровин, исполняющий обязанности директора Ришельевского лицея. Не приступая к преподавательской деятельности, они получают огромные лицейские оклады и лицейскую «жилплощадь», «пользовались столом наравне с прочими преподавателями.

Начальник Главного штаба генерал Дибич, контролировавший обстановку в Южной армии и Новороссийском крае, уведомил министра просвещения адмирала Шишкова о том, что император «…не повелевал определять польских вольнодумцев в Ришельевский лицей преподавателями, и что император надеется, что «вольнодумцы» будут немедленно выставлены из Одессы…». Полицию насторожило одно из перлюстрированных писем Ежевского, в котором он говорит о загадочной «Причерноморской королеве». Бдительные жандармы, должно быть, не без основания, увидели в этом намеки на создание государственного образования на Юге России с центром в Одессе. После разгрома декабристов, и временный уход в подполье военных масонов, эта навязчивая идея в очередной раз была инициирована в начале ХХ века, и опять совпала по времени с активизацией деятельности масонских структур по всей России, и прежде всего – в городах Северного Причерноморья.

Идея не была нова – «…зачем богатому и процветающему Югу с его богатейшими черноземами, промышленностью Донбасса и с оазисом культуры в Одессе и центрами международной торговли на базе черноморских портов, тянуть на себе лапотную, нищую, пьяную, Россию…».

Стоило ли при этом удивляться, что значительная часть выпускников Ришельевского лицея и наследовавшей ему Ришельевской гимназии, в значительной мере впитав в себя дух местной, южно-российской «масонщины» весьма специфически проявили себя в научной, военной и особенно в общественно-политической жизни России начала ХХ столетия.

Всему миру известны имена выдающихся ученых и деятелей искусства, получивших среднее образование в Ришельевской гимназии. Нас же, по специфике исследования интересуют питомцы гимназии, которые на фоне идей «свободы, равенства и братства», привитые им в ходе обучения, заявили о себе как активные борцы за социальные реформы, или как ниспровергатели российской государственности.

Для подтверждения своей мысли я воспользуюсь краткими историческими справками на десяток выпускников гимназии, получивших в ней образование на грани веков.

Пётр Абрамович Теллалов (1853-1883).

Выпускник гимназии 1870 года. Из семьи севастопольского мещанина, выселенного из Севастополя накануне Крымской войны. Судя по внешности – из еврейских «выкрестов». Студент Горного института. В 1874 г. за участие в студенческих беспорядках сослан в Костромскую губернию. Примкнул к «Народной воле». Член Исполнительного комитета «Народной Воли». В 1879 г. стоял во главе харьковского революционного кружка, в конце того же года перебрался в Москву, руководил московской rpyппой. Участвовал в подготовке покушения на Александра II осенью 1879 г. С 1880 г. член ИК «Народной воли».

В 1880–1881 гг. являлся уполномоченным Исполнительного Комитета в Москве. Вел большую организационную работу в студенческой и рабочей среде. В конце 1881 г. был переведен в Петербург. Арестован 16 декабря 1881 г. По процессу 17-ти приговорен к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Умер в Петропавловской крепости.

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский (1852-1906).
Выпускник гимназии 1871 года. Знаменитый русский путешественник и талантливый горный инженер. Также внес свой вклад в литературу.

Родился 8 (20) февраля 1852 г., в Петербурге. Но его детско-отроческие годы прошли в Одессе. Там Николай получил среднее образование. Он учился в Ришельевской гимназии. По окончании гимназии он стал студентом Петербургского института путей сообщения.

Диплом инженера Гарин-Михайловский получил летом 1878 г., в самом разгаре Русско-турецкой войны. Талант автора повести «Детство Темы» позволил назвать его одним из выдающихся писателей своего времени. Но Гарин-Михайловский достаточно ровно отнесся к неожиданному успеху. Посвящать всю жизнь литературе он не пожелал.
Настоящую славу писателю принес цикл автобиографических произведений. После «Детства Темы» были изданы «Гимназисты», «Студенты», «Инженеры».

После знакомства с Максимом Горьким, увлекся марксизмом. Позже стал сотрудничать с большевиками А. Луначарским и В. Воровским. Был великолепным полемистом и выступал против народничества. Судя по его контактам в среде социал-демократов, входил в одну из масонских лож.
Умер скоропостижно от паралича сердца при обсуждении одного из своих литературных проектов 10 (27) декабря 1906 года.

МАНУЙЛОВ Александр Аполлонович (1861–1929)

Выпускник гимназии 1879 года. Из дворян. Окончил в 1883 юридический факультет Новороссийского университета в Одессе. В 1885 уехал в Германию и 2 года слушал лекции в Берлине и Гейдельберге. В конце 90-х гг. в Англии и Ирландии изучал аграрные отношений.

Российский общественный деятель, ученый-экономист, педагог. Научно-педагогическую деятельность начал в 1888 г. С 1901 г. заведовал кафедрой в Московском университете, в 1905–1908 гг. – проректор, в 1908 – 1911 гг. – ректор университета. Был уволен за выступления против «крайностей» Столыпинской аграрной реформы и за выступления в поддержку демократического студенчества. В 1890-х гг. – разделял идеи либерального народничества. Интересовался экономической теорией К. Маркса, перевел (1896) на русский язык его книгу «К критике политической экономии». С 1905 г. – член партии кадетов, один из авторов аграрной части их программы. С этого же времени примыкал к либеральному народничеству. Член Государстве

нного совета от Академии наук и университетов (1906-1911). Член партии кадетов и её ЦК с 1905. Проект аграрной реформы Мануйлова лег в основу аграрной программы кадетов. Был редактором «Русских Ведомостей». В 1911 подал в отставку с поста ректора.

В 1917 г. – министр просвещения во Временном правительстве. Член Масонского Совета Народов России.

После Октябрьской революции Мануйлов выехал (без семьи) в Тифлис, откуда направил письмо В.И. Ленину о своём желании сотрудничать с Советской властью. По возвращении в Москву в январе 1918 года преподавал в Московском университете, в 1919-20 консультант наркома финансов, активно участвовал в проведении денежной реформы 1922. С 1924 член правления Госбанка.

Гуковский Александр Исаевич

Родился 13 (24) января 1865 года в Одессе в семье военного врача, еврей. С 1876 г. по 1883 г. учился в Ришельевской гимназии в Одессе. В 1883 г. – студент Венского университета; в 1884 г. поступил на юридический факультет Московского университета.

Адвокат член партии социалистов-революционеров, российский публицист, политик, общественный деятель, На студенческой скамье Гуковский познакомился и подружился с будущими организаторами эсеровской партии  – М.Р. Гоцем, П. П. Крафтом, А. А. Аргуновым. Под надзором полиции с 1887. Обыскан в ночь на 21 марта 1889 г. в Москве в виду получения Московским охранным отделением сведений о его политической неблагонадежности (сношения с В. Курнатовской). При обыске у него и у С. Кондорской, проживавшей вместе с ним, обнаружено значительное количество гектографированных и печатных революционных изданий, а также компрометирующая его переписка с цюрихскими революционерами. Заключён под стражу и привлечен к дознанию при Московском жандрамском управлении (дело А. Гуковского, П. Крафта, С. Кондорской и других) по обвинению в принадлежности к преступному сообществу. Принял лютеранство 4 июня 1889 г. и женился на С. К. Кондорской.

В конце ноября 1889 г. исключён из Московского университета. При допросах отказался назвать лиц, от которых получил нелегальную литературу, и авторов найденных у него писем. Изобличен в принадлежности к тайному, преступному сообществу и в сношениях с русскими революционерами в Швейцарии. По высочайшему повелению от 7 марта 1890 г. подвергнут одиночному тюремному заключению на год и 6 месяцев с последующей высылкой в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции на три года. С 7 апреля 1890 г. содержался в Петербургской одиночной тюрьме; при выходе из камеры на прогулку 16 марта 1891 г. бросился с четвёртой галереи в пролет лестницы и причинил себе тяжёлые повреждения.

Ввиду тяжёлых повреждений, а также ходатайства отца о помиловании, по высочайшему повелению от 3 апреля 1891 г. освобождён от дальнейшего тюремного заключения с заменою ссылкой в Восточную Сибирь и подчинением гласному надзору полиции на три года по месту жительства его родителей – в городе Одесса. Выбыл из тюрьмы 5 апреля 1891 г. В июле 1891 г. по его ходатайству разрешена шестимесячная отлучка из Одессы в местечко Каховку Таврической губ, а затем было разрешено остаться в Каховке до 1 октября 1892 года. В 1895 г. департамент полиции не имел препятствий к сдаче им окончательных испытаний при Новороссийском университете, чем воспользовался в 1900 г., выдержав экзамен в испытательной юридической комиссии при Новороссийском университете.

В 1897 г. разрешён временный приезд в Киев для операции, по поводу ранее полученной травмы. В июле 1897 г. привлечен к дознанию при жандармском управлении города Одессы по обвинению в хранении запрещённых изданий; обязан подпискою о невыезде. Обвинение было основано на заявлении дворника дома, в котором он жил, опровергнутом рядом свидетельских показаний. По соглашению министров внутренних дел и юстиции (в ноябре 1897 г.) по недостатку улик дело о нём прекращено. Умер 17 января 1925 года в Париже.

ГУРКО Василий Иосифович (1864-1937).

Выпускник гимназии 1883 года. Генерал, член Государственного Совета. Участвовал в составлении программы «прогрессивного блока», член беспартийной группы, член «Военной ложи», тверской земец. Генерал от инфантерии (10 апреля 1916 г.). Участник 1-й мировой войны. Командир I кав-дивизии, с которой участвовал в Восточно-Прусской операции 1914 г. С ноября 1914 г. – командир VI арм. корпуса.

С конца мая 1915 г. в районе р. Днестр по собственной инициативе предпринял наступление, в ходе которого разбил около двух австро-венгерских корпусов и захватил в плен более 13 тыс. чел. С 21 февраля 1916 г. командир 5-й армии, с августа – Особой армии Северного фронта.
С 10 ноября 1916 г. по 17 февраля 1917 г. замещал генерала М. В. Алексеева в должности начальника штаба главнокомандующего. В марте – мае 1917 г. команд.
Западным фронтом. 22 мая снят с должности, 21 июля арестован, помещен в Петропавловскую крепость.
За боевые действия в 1-й мировой войне награжден орденами святого Георгия 4 степени (октябрь 1914) и Георгия 3 степени (октябрь 1915), Белого орла с мечами (октябрь 1916). В сентябре по решению Временного правительства выслан за границу через Архангельск. Вышел из масонства в сентябре1917года. В 1920 фон-дер-Гольц приглашал его командовать формировавшейся армией из бывших русских пленных против большевиков. Он отказался, оставшись верным союзникам.

В эмиграции участвовал в РОВСе. Издал на немецком языке мемуары «Россия 1914-17. Воспоминания о войне и революции». Берлин. 1921. Умер 11 февраля 1937 г. в Смоленске.

Буйницкий (Буницкий?) Евгений.
Родился в Симферополе в семье армейского офицера. В 1892 году окончил Ришельевскую гимназию, в 1896 году – физико-математический факультет Новороссийского университета в Одессе. Был оставлен при университете на 2 года стипендиатом. С 1898 года Буйницкий являлся одним из редакторов журнала «Вестник опытной физики и элементарной математики», где вел отдел задач.

С 1900 года вел преподавательскую работу в различных средних учебных заведениях Одессы. В марте 1904 года стал приват-доцентом университета.

Два года (1906–1907) провел в научной командировке в Гёттингене, где он работал в лаборатории Давида Гильберта, под влиянием которого занялся теорией интегральных уравнений.

В 1913 году Буницкий защитил магистерскую диссертацию, после чего в 1915 году был назначен экстраординарным профессором университета. В 1918 году Буницкий стал ординарным профессором.

В период 1918–1919 г. читал лекции по высшей математике в Одесском Политехническом институте.
 
В 1922 году Буницкий, воспользовавшись научной командировкой, решив не возвращаться в Советскую Россию, некоторое время пробыл в Белграде, где находились его друзья по гимназии и университету, а затем перебрался в Прагу, где принял участие в организации и работе Русского свободного университета, созданного чехами, предавшими на смерть адмирала Колчака и присвоившими себе большую часть золотого запаса России,

С 1931 года преподавал математику в Карловом университете. В физико-математическом семинаре, основанном при РСУ в ноябре 1940 г. Е.Л. Буницким, проводилась работа по следующим направлениям: 1) чистая математика; 2) теоретическая физика; 3) теоретические вопросы механики и техники; 4) вопросы преподавания физики в средней школе (в частности, описания и демонстрации новых приборов); 5) методика элементарных математических дисциплин.
В 1945 году Буницкий вновь приступил к преподавательской работе на естественно-научном факультете университета.

Лебединцев Всеволод Владимирович
(1881-1908).

Отец Владимир Арсеньевич, член гражданского департамента Одесской судебной палаты. Мать – Надежда Александровна.

До 12 лет Лебединцев обучался дома. Затем поступил в одесскую Ришельевскую гимназию, которую окончил 1899 году.

В 1899 году Лебединцев поступил в Новороссийский Императорский университет. Здесь он написал диссертационную работу «Сравнение способов определения яркости небесных светил». За эту работу Лебединцев получил золотую медаль. В 1904 году Лебединцева отчислили из университета и арестовали за участие в беспорядках. Его в административном порядке на 6 месяцев заключили в тюрьму. В августе 1904 года его впустили из тюрьмы »под надзор полиции».

В конце 1904 года Лебединцев получил назачение на должность штатного астронома-вычислителя в Пулковскую обсерваторию. В феврале 1905 г. Лебединцев работал в Одесском отделении Пулковской обсерватории под руководством А.Р. Орбинского, а в Пулкове помогал С.К. Костинскому в астрономических измерениях и вычислениях. Затем он работал с А.П. Ганским. Собираясь наблюдать солнечное затмение в Испании, Ганский выбрал себе в помощники Лебединцева. Из письма Лебединцева директору обсерватории Баклунду от 13 ноября 1905 г можно понять, что Лебединцев был в Испании, но на обратном пути задержался в Риме.

В мае 1907 Лебединцев попытался совершить самоубийство, бросившись с холма в Тибр, но был вытащен из воды увидевшим это пастухом.

Весной 1907 г. через Париж поехал в Россию, воспользовавшись паспортом доктора агрономии Марио Кальвино. Паспорт на имя Марио Кальвино (Mario Kalvino) Лебединцев получил при содействии служащего министерства земледелия. С Кальвино Лебединцев познакомился как – то в Риме, где Кальвино преподавал в сельскохозяйственном институте. Имея также удостоверение на имя Кальвино сотрудника итальянской газеты «Tribuna» Лебединцев отправился в Россию.

Приехав в Россию, присоединился к летучему боевому отряду Северной области правых социалистов-революционеров, принимал участие в подготовке покушений на Великого Князя Николая Николаевича и министра юстиции И.Г. Щегловитова. Планировал взрыв Государственного Совета во время заседания.

В середине октября 1907 ездил в Цюрих и Париж. 7 февраля 1908 г. был арестован в Петербурге на Малой Морской улице. Во время ареста имел при себе бомбу и заряженный браунинг. Вместе с другими участниками отряда был предан военно-полевому суду. Заседание военокружного суда состоялось 14 февраля 1908 г. На суде отказался давать какие-либо показания. Был приговорен к смертной казни и казнен в 16 февраля 1908 г.

Лебединцев был изображен под именем Вернер в «Рассказе о семи повешенных» Леонида Андреева.

Гулый-Гуленко

Военный деятель Украинской народной республики (УНР), генерал-хорунжий армии УНР. Родился в зажиточной крестьянской семье. Окончил Ришельевскую гимназию в Одессе в 1907 году, Ново-Александрийское сельскохозяйственное училище в 1911 году. Во время учёбы в училище участвовал в деятельности национальной организации Украинская громада, в которой руководящую роль играли украинские масоны. В 1911–1914 проходил действительную службу в армии в составе 11-го сапёрного батальона. В 1914–1917 участвовал в Первой мировой войне в составе этого же батальона, преобразованного в 1916 в 11-й инженерный полк. Начал войну в чине прапорщика, закончил – в чине штабс-капитана. В марте 1917 года награждён орденом св. Георгия IV степени. Был трижды ранен, признан негодным к службе на фронте и направлен в тыловые части Румынского фронта в Бессарабии, занимавшиеся лесными заготовками и гидротехническими работами. После Февральской революции был членом дивизионного комитета, а затем делегирован в состав РУМЧЕРОДа (Центрального исполнительного комитета депутатов советов Румынского фронта, Черноморского флота, Одесского военного округа).

Являлся одним из организаторов украинского националистического движения на Румынском фронте. В мае 1917 – делегат Всеукраинского военного съезда. С ноября 1917 – начальник хозяйственного отдела управления технических войск Украинского Генерального штаба. В январе 1918 участвовал в уличных боях в Киеве против большевистских войск. В апреле 1918 был назначен командиром инженерного полка 3-го Херсонского корпуса армии УНР в Одессе. После прихода к власти гетмана Павла Скоропадского был уволен со службы как офицер военного времени, не закончивший военного училища. Уехал в Екатеринослав, затем в Ростов-на-Дону и Новороссийск, бывший центром украинского движения на Северном Кавказе. Работал в украинской организации в станице Крымская, где был арестован белыми и пробыл в тюрьме до ноября 1918. Освобождён за недостатком улик и вернулся в Екатеринослав.

В ноябре 1918 принял активное участие в антигетманском восстании в Екатеринославе. С декабря 1918 – начальник Екатеринославского коша Действующей армии УНР. В январе 1919 года создал завесу войск на линии Херсон-Александровск (Запорожье) против частей Белой армии, участка фронта на линии Александровск-Новомосковск против отрядов анархиста Нестора Махно. 2 января его отряд, вместе с другими подразделениями УНР, выбил войска Махно из Екатеринослава. В феврале-марте 1919 войска под его командованием под нажимом подразделений перешедшего на сторону большевиков атамана Никифора Григорьева отступили на запад, причем сам Гулый-Гуленко заболел тифом и был эвакуирован в Каменец-Подольский. Там был арестован контрразведкой УНР по обвинению в том, что самовольно покинул фронт. Через несколько дней освобождён, но посчитал себя оскобленным, отказал Петлюре, предложившему ему возглавить Запорожский корпус. Вошёл в состав Центрального повстанческого комитета. С 12 июня 1919 – штаб-офицер для поручений при военном министре УНР, а затем вновь сформировал отряд, воевавший против Добровольческой армии. После ожесточённых боёв и рейда по тылам белых в его отряде в строю из 300 человек осталось менее половины. Однако, на Херсонщине ему удалось собрать значительные силы из местных крестьян. Некоторое время под его началом находилось до 20 тысяч человек, действовавших в составе многочисленных отрядов. До конца 1919 войска Гулого-Гуленко действовали на территории Черкассы-Елизаветград-Екатеринослав. В декабре 1919 они разгромили белые войска под Знаменкой и Фундуклеевкой и штурмовали Елизаветград, заставив белых покинуть город.

В январе 1920 вновь вёл бои против красных, занявших большую часть территории Украины. 12 февраля 1920 года присоединился со своим поредевшим соединение в состав Действующей армии УНР, совершавшей свой Первый Зимний поход. Возглавил сборную Запорожскуюдивизию, которой командовал до 10 ноября 1920. Во время похода, 1 апреля 1920, лично повёл полк «Чёрных запорожцев», входивший в состав дивизии, в атаку на бронепоезд красных. 17 апреля дивизия отличилась при штурме Вознесенска, успех которого сыграл значительную роль в том, что Действующей армии УНР удалось прорваться на территорию, контролируемую поляками. В Вознесенске были захвачены склады Красной армии с артиллерией и пулемётами.

Командующий Действующей армией УНР генерал Михаил Омельянович Павленко (кадровый офицер, в прошлом полковник русской армии) в своих воспоминаниях дал положительную оценку деятельности Гулого-Гуленко

Затем во главе своей дивизии участвовал в советско-польской войне, в которой войска УПР действовали на стороне Польши. После завершения боевых действий сдал командование дивизией, отказавшись отправиться в польский лагерь для интернированных, куда были помещены военнослужащие армии УНР. 10-11 ноября 1920 во главе 365 повстанцев при 50 пулемётах прорвал большевистский фронт и направился в партизанский рейд в район Умани. В начале декабря 1920 объединился с формированиями атаманов Семёна Гризла, Цвитковского и Петра Дерещука и вёл боевые действия в районе Умани, Тального, родного Новоархангельска. Накануне Нового года был тяжело ранен в бою у Христиановки. Был вынужден передать командование отрядом сотнику Нестеренко. В середине января 1921 с помощью казака Александра Новохацкого перебрался на подводе по замерзшему Днестру в Румынию, где был интернирован. За боевые заслуги был награжден орденом «Железный крест» (УНР).

В апреле 1921 посетил Варшаву, где встретился с генералами армии УНР, готовившими восстание на Украине. В 1921 занимался организацией на южном Правобережье Украины подпольных центров, которые должны были стать опорой антибольшевистского восстания. В октябре-ноябре 1921 во время Второго Зимнего похода армии УНР возглавлял так называемую Бессарабскую (южную) группу войск. В ночь на 17 октября со своим штабом из 17 человек тайно перешёл пограничный Днестр, направившись в сторону Новомиргорода; по пути отряд пополнился людьми. Однако операция закончилась неудачей, когда выяснилось, что главные силы повстанцев были разгромлены. В конце декабря группа вернулась в Румынию, где в 1922 Гулый-Гуленко состоял при миссии УНР

В начале июня 1922 нелегально перешёл советскую границу и направился в Одессу. Существует информация, что кроме Одессы, он побывал в Киеве, Елизаветграде, других городах и железнодорожных узлах. 17 июля (по другим данным, 19 июля) 1922 был арестован чекистами. Три года находился под следствием, первоначально (по состоянию на 16 марта 1923) виновным себя не признавал.

28 февраля 1925 ему было официально сформулировано обвинение. На суде признал себя виновным, заявив при этом, что, борясь против советской власти, думал принести пользу украинскому народу, и что «НЭП выбил базу из-под УНР». 27 мая того же года Харьковский губернский суд, «учитывая поражение всех врагов советской власти и незыблемость её на Украине», осудил Гулого-Гуленко не к расстрелу, а к 10 годам лишения свободы «со строгой изоляцией и конфискацией всего имущества». Содержался в одиночной камере, дважды просил отменить строгую изоляцию, но оба раза получал отказ (последний раз – 29 января 1926)

Дальнейшая судьба Гулого Гуленко неясна. По данным украинского военного историка Ярослава Тинченко, в 1927 он был амнистирован, после чего выехал в Донбасс для работы агрономом. Украинский историк Роман Коваль приводит письмо начальника контрразведки армии УНР Николая Чеботарёва от 20 июля 1927, в котором говорится, что Гулый-Гуленко бежал от большевиков и находится у него (в Польше). В частном письме к Роману Ковалю сын одного из соратников Гулого-Гуленко, Юрий Лютый-Лютенко, видимо, со слов отца, утверждал, что Гулый-Гуленко был разоблачён Чеботарёвым как советский агент и убит другим офицером армии УНР, полковником Иваном Литвиненко. Документальных подтверждений этой версии нет.

Туркул Антон Васильевич

Родился в 1892 году в семье служащего в Тираспольском уезде Херсонской губернии. В 1909 г. окончил Ришельевскую гимназию в Одессе, затем служил по гражданскому ведомству. В 1910 г. Антон Васильевич добровольно вступил рядовым на правах вольноопределяющегося II разряда в 56-й пехотный Житомирский Его Императорского Высочества Великого Князя Николая Николаевича пехотный полк, квартировавший в Тирасполе. В период с 1910–1911 гг. дважды пытался поступить в Одесское и Тифлисское военное училище. Оба раза неудачно. В январе 1913 г. Туркул был уволен в запас в чине младшего унтер-офицера.

После начала Первой мировой Антон Туркул был призван по Тираспольскому уезду и направлен в 43-й пехотный запасной батальон. В ходе боев заслужил два солдатских Георгиевских креста и был рекомендован на ускоренные курсы прапорщиков при юнкерском училище, по окончании которых направлен в 75-й пехотный Севастопольский полк. «В представлении от 1.03.1916. по запасу армии: запаса армейской пехоты состоящий в 75-м Севастопольском Туркул Антон из прапорщиков в подпоручики со старшинством с 6 сентября 1915 года». Трижды был ранен, награждён орденом святого Георгия IV степени и Золотым Георгиевским оружием, произведён в штабс-капитаны.

В 1918 году вступил в формируемую в Румынии полковником М.Г. Дроздовским добровольческую бригаду. Участник похода дроздовцев Яссы – Дон фельдфебелем в офицерской роте, с апреля 1918 года – командир офицерской роты.

В Добровольческой армии и Вооружённых Силах Юга России. Во Втором Кубанском походе летом – осенью 1918 года командовал ротой офицерского полка 3-й пехотной дивизии Дроздовского. В боях под Кореновской 16 июля был тяжело ранен в ногу и вернулся в строй только в начале 1919 года. С января 1919 года – командир 1-го батальона 2-го офицерского генерала Дроздовского полка, с октября – командир 1-го Дроздовского полка Дроздовской дивизии.

7 апреля 1920 года за успешную десантную операцию Перекоп – Хорлы приказом главнокомандующего Русской армией генерал-лейтенанта барона П. Н. Врангеля в 27 лет произведён в генерал-майоры . С 6 августа 1920 года – командир Дроздовской дивизии Русской Армии. В ходе гражданской войны потерял трёх братьев, замученных большевиками.

С конца 1920 года, после эвакуации войск Врангеля из России, – в эмиграции в Галлиполи. Командовал Дроздовским полком, сформированным из остатков частей Дроздовской дивизии.

Переехал в Болгарию, где осенью 1923 года вместе с генералом В. К. Витковским формировал отряды из русских эмигрантов, принявших участие в подавлении коммунистического восстания в Болгарии.

В 1931 году со своей семьей эмигрировал во Францию. В эмиграции – издатель и редактор журнала «Доброволец». В 1931 году пытался организовать покушение наЛьва Троцкого, высланного из СССР и жившего на Принцевых островах. С 1935 года – организатор и глава Русского Национального Союза Участников Войны (РНСУВ). Союз издавал свою газету «Сигнал». За свою деятельность, признанную раскольничьей, по приказу генерала Миллера Туркул был исключён из РОВС . В апреле 1938 года был выслан из Франции по требованию французской контрразведки.

В 1938–1939 годах жил в Берлине, затем в августе, после подписания советско-германского договора о ненападении переехал в Рим. Незадолго до начала Второй мировой войны в журнале Сигнал» №48 за 1939 год он писал:

«Всякий удар по Коминтерну на территории СССР вызовет неизбежно взрыв противокоммунистических сил внутри страны. Нашим долгом будет присоединиться к этим силам. Мы будем добиваться тогда, чтобы где-нибудь, хоть на маленьком клочке русской земли, поднялось все же Русское трехцветное знамя». Очень похоже, Антон Васильевич надеялся, что этим клочком Русской земли, как в 1920 году, станет Крым.

В 1941–1943 годах пытался восстановить деятельность РНСУВ, но успеха не имел. В 1943 году совершил поездку в Севастополь, где пытался отыскать могилы генерал-майора М. Г. Дроздовского и полковника В.Б. Туцевича в районе Малахова кургана, но в военных условиях 1943 года обнаружить могилы не удалось. После неудачного поиска Туркул вернулся в Германию.

Поскольку захоронение героев Белого движения происходило накануне оставления Крыма войсками, герои Белого движения – Дроздовский и Туцевич были похоронены на кладбище Докового оврага под чужими фамилиями. Последние 100 лет сама природа сохраняла тайну места захоронения генерала Дроздовского. Обстоятельства сложились так, что никто из шести офицеров, участвовавших в похоронах генерала, не дожил до той поры, когда они без риска осквернения могилы они могли бы указать место захоронения. По заключению поисковиков, всерьез занимавшихся проблемой поиска, место это скрыто на дне спонтанно. образующегося крошечного озерца в глубине Докового оврага.

Направляясь в Севастополь, Туркул на месте пытался выяснить насколько основательно немцы обосновались в Крыму, и стоит ли основательно ввязываться в эту затянувшуюся бойню.

В 1944 году после личной встречи с А.А. Власовым генерал Туркул, все-таки, был привлечен к руководству РОА. В 1945 году – начальник управления формирования частей РОА. В марте–мае 1945 года Туркул возглавлял Зальцбургскую группу Вооруженных Сил Комитета освобождения народов России с правами командира корпуса и командир добровольческой бригады в Австрии. Ее штаб располагался под Зальцбургом, а части в Линце, Любляне и Филлахе. Бригада состояла из 5 тысяч отборных бойцов-профессионалов. В нее входили следующие части: отдельный полк полковника Кржижановского, добровольческий полк «Варяг» полковника М. А. Семёнова и отдельный казачий полк генерал-майора ВС КОНР С. К. Бородина. Полк Семёнова «Варяг» закончил войну в Словении, где он и дислоцировался всё время. Часть чинов полка, не являясь гражданами СССР, избежала выдачи советам и спаслась вместе с остатками Русского Корпуса полковника А. И. Рогожина, отступив в Италию.
В мае 1945 года был арестован союзниками. До 1947 года находился в заключении, затем жил под Мюнхеном. После 1945 года в Германии, председатель Комитета русских невозвращенцев.

В августе 1950 года вернулся к политической деятельности и организовал съезд ветеранов РОА под Шляйхсхеймом, где был избран председателем Комитета Объединённых Власовцев (КОВ), который возглавлял до самой смерти. РОВС во главе с генералом А.П. Архангельским никогда подобных взглядов не разделял – но Туркул был из него исключен почти 20 лет назад и имел право на свое особое мнение, которое и отстаивал более десяти лет.

В ночь с 19-го на 20-е августа 1957 года в Мюнхене в Баварии, после операции, генерал-майор Антон Васильевич Туркул скончался. 11 сентября тело покойного генерала отбыло в Париж, 14 сентября его похоронили в пригороде Парижа на Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

«…Таких похорон не знал Париж за все 35 лет. Под пение «Коль Славен» в собор внесли национальное знамя и знамя одного из дроздовских полков. Знамена склонились над гробом, когда хор пел «Вечная память». Текли слезы, слышались рыдания. Много было дроздовцев. Пришли все, даже оторвавшиеся от объединения. Собор не мог вместить всех молящихся. В последний раз у могилы дроздовское знамя легло на гроб и гроб опустили… Ушел от нас боец, борец за идею до последнего дня своей жизни… дроздовцы отмечают, что во всей белой зарубежной прессе траурными объявлениями, статьями и некрологами была отмечена смерть героя Белой и Освободительной борьбы…» – «Русская жизнь» от 28 сентября 1957 года.

Согласно ряду исследований и публикаций на основе архивов разведслужб, Антон Туркул, как глава Русского национального союза участников войны (РНСУВ), сотрудничал с британской разведкой, а также японцами (с 1936 года) и немцами (с 1938 года). По одной из версий Туркул был агентом советской военной разведки и входил в круг Рихарда Зорге. Поскольку, столь углубленный анализ не входил в рамки нашего исследования, оставим эту версию без комментариев.

Заметим лишь, что с 1943 г. Туркул проживая в Будапеште, получал на свою деятельность денежные средства по линии «бюро Клатта» – псевдоразведывательной организации, поставлявшей абверу ложные сведения о советских войсках, вымышленные русским офицером и членом РНСУВ Л. Ф. Ирой. Согласно некоторым исследователям, Туркул и сам принимал в этом участие. После войны Туркул и Ира в этой связи допрашивались британской контрразведкой в Лондоне. Кого только британцы не подозревали, позорно «проколовшись» с так называемой «кембриджской» группой, члены которой всю войну поставляли разведывательную информацию советской военной разведке.

Валентин Катаев. Фото 1962 года

Валентин Катаев.

В. П. Катаев родился 16 (28) января 1897 года в Одессе.
И с раннего детства в характере Катаева можно разглядеть авантюристическую жилку, соединённую с организаторскими способностями:

«…Как вспомнишь теперь то легкомыслие, ту внезапность, неожиданность для самого себя, с которой в голове моей вдруг, ни с того ни с сего, рождались самые поразительные идеи, требующие немедленного претворения в жизнь, то не можешь не улыбнуться, а отчасти даже пожалеть, что уже нет в тебе той дьявольской энергии, той былой потребности немедленного действия, пусть даже подчас и весьма глупого, но всё же действия!».

Первой публикацией Катаева стало стихотворение «Осень», напечатанное в 1910 году в газете «Одесский вестник» – официальном органе одесского отделения Союза русского народа. В ближайшие два года в «Одесском вестнике» было опубликовано более 25 стихотворений Катаева. Любопытен тот факт, что дважды: в феврале 1912 и январе 1913 года Катаев публиковал в «Одесском вестнике» одно и то же стихотворение, посвящённое юбилею Союза русского народа, но в первом случае шестилетнему, а во втором случае семилетнему.

Такая активная деятельность в газете , являвшейся по сути рупором русского патриотического движения уже должна была «аукнуться» нашему классику советской литературы в 1937 году. Но он к тому времени уже претендовал на лавры «классика»…

В 1912 году в «Одесском вестнике» публикуются первые небольшие юмористические рассказы Катаева. В этом же году отдельными изданиями выходят в Одессе два более объёмных рассказа Катаева «Пробуждение» и «Тёмная личность». В первом из них описывался отход молодого человека от революционного движения под влиянием вспыхнувшей в нём любви к девушке, а во втором сатирически изображались Александр Куприн, Аркадий Аверченко и Михаил Корнфельд.
Незадолго до начала Первой мировой войны юный поэт Катаев знакомится с А. М. Фёдоровым и И. А. Буниным, ставшими первыми литературными учителями начинающего писателя. В эти же годы начинается дружба Катаева с Юрием Олешей и Эдуардом Багрицким, положившая начало знаменитому кружку молодых одесских литераторов.

Образование Катаева из-за участия в Первой мировой войне, ограничилось шестью классами Ришельевской гимназии.

Прапорщик Валентин Катаев. Портрет, опубликованный в журнале «Весь мир» в 1916 году.

Не окончив гимназию, в 1915 году Катаев вступил добровольцем-вольноопределяющимся в действующую армию. Начал службу под Сморгонью рядовым на артиллерийской батарее, затем произведён в прапорщики. Дважды был ранен и отравлен газами. В декабре 1916 года прошел курс обучения в Одесском военном училище, перейдя из артиллерии в пехоту. Летом 1917 года, после ранения в бедро в последнем решительном наступлении на румынском фронте, был помещён в госпиталь в Одессе.

По утверждению Катаева ему было присвоено звание подпоручика, но получить погоны он не успел, и в октябре 1917 года был демобилизован прапорщиком. Это не помешало ему в период службы в белой армии, не только заявить себя подпоручиком, но и получить звание поручика. О чем он рассказал в приватной беседе с Буниным, посетовшим на то, что они с Катаевым «в одном звании». Как известно, редактируя в армии Деникина пропагандистскую литературу ОСВАГа, Бунин периодически появлялся в редакции в военном плаще с погонами поручика, заявляя о своем желании служить в армии. Его, видимо воодушевляла фотография, присланная из Гатчины Куприным, на которой тот позировал в форме поручика.

Возвращаемся к Катаеву декабря 1917 года. «…Теперь я был свободен и мне не угрожала ежеминутная смерть. Мои руки стыли в лайковых офицерских перчатках, полученных мною совсем недавно, при производстве в офицеры. Надо было бы радоваться, что война для меня кончилась так благополучно: всего одна контузия, пустяковое отравление газами и ранение в бедро. Тем не менее, мне было грустно.

Валентин Катаев «Кладбище в Скулянах»

Награждён двумя Георгиевскими крестами и орденом Святой Анны IV степени с надписью «За храбрость». Здесь уместно отметить, что вторая георгиевской наградой был знак отличия 4-й степени с лавровой ветвью, единый для офицеров и солдат, введенный при временном правительстве. И тем не менее, это считалось высокой наградой, несмотря на то, что представление к награждению, утверждалось солдатскими комитетами.

На фронте Катаев не оставляет занятия литературным творчеством. В прессе появляются рассказы и очерки Катаева, посвящённые фронтовой жизни. Рассказ «Немчик», опубликованный в 1915 году в журнале «Весь мир», стал первым выходом Катаева на страницы столичной печати.
Единственным и главным своим учителем среди писателей-современников Катаев считал Ивана Бунина. «Дорогой учитель Иван Алексеевич» – обычное обращение Катаева к Бунину в письмах.

С Буниным Катаева познакомил живший в то время в Одессе писатель Александр Митрофанович Фёдоров.

В эмиграции Бунин никак публично своё учительство по отношению к советскому писателю не подтверждал, но в 2000-е годы вдова Катаева -Эстер рассказала об их с мужем встрече в конце 1950-х годов с вдовой Бунина:

…Бунина он называл своим учителем с полным правом – Симонов привёз от него в сорок шестом году «Лику» с надписью, подтверждающей, что он следил за Катаевым внимательнейшим образом. А в конце пятидесятых мы посетили Веру Николаевну, вдову Бунина, – были у неё в гостях в Париже, и я видела, как она обняла Валю… Она была вся выплаканная. Купила меренги, которые он обожал, – помнила даже это! И встретила его так ласково… И даже знала, что я – Эста, сразу назвала по имени! Она рассказала: Бунин читал «Парус» вслух, восклицая – ну кто ещё так может?! Но вот в одно он никогда не мог поверить: что у Вали Катаева – дети. Как это у Вали, молодого Вали, – может быть двое взрослых детей? Муж попросил показать любимую пепельницу Бунина в виде чашечки – она принесла её и хотела Вале подарить, но он сказал, что не смеет её взять. «Ладно, – сказала Вера Николаевна, – тогда её положат со мной в гроб». Для уточнения отдельных этапов биографии Валентина Катаева, можно принять к сведению некоторые малоизвестные факты, взглянуть на фотографии…

Пётр Васильевич Катаев с сыновьями Валентином (слева) и Евгением. Одесса, 1910 год. Обратите внимание на внешность отца Валентина Катаева, – характерную для евреев.

Дед Валентина Катаева по отцу – Василий Алексеевич Катаев (1819–1871) – сын священника. Обучался в Вятской духовной семинарии, затем окончил Московскую духовную академию. С 1846 года работал инспектором в Глазовском духовном училище, был протоиереем Ижевского оружейного завода. В июне 1861 года был переведён в Вятский кафедральный собор.

Отец Пётр Васильевич Катаев (1856–1921) – преподаватель епархиального училища в Одессе. Мать Евгения Ивановна Бачей (1867–1903) – дочь генерала Ивана Елисеевича Бачея, из полтавской мелкопоместной дворянской семьи. Впоследствии Катаев дал имя своего отца и фамилию своей матери главному, во многом автобиографическому герою повести «Белеет парус одинокий« Пете Бачею.

Евгений Петров – младший брат Валентина Катаева
Мать, отец, бабушка и дядя Валентина Катаева похоронены на 2-м Христианском кладбище Одессы.
Младший брат Валентина Катаева – писатель Евгений Петров (1902–1942), назван в честь матери; фамилию-псевдоним взял по имени отца.
В 1921 году Катаев женился на Людмиле Гершуни. Развелись в 1922.
В 1923 году Катаев женился на одесской художнице Анне Сергеевне Коваленко (1903–1980). Развелись в 1936. Через несколько лет Анна стала второй женой художника Владимира Роскина.

Третьим браком Катаев был женат на Эстер Давыдовне Катаевой (урождённой Бреннер, 1913–2009). «Это был изумительный брак», – сказала о нём близкая знакомая семьи Катаевых Дарья Донцова. В этом браке было двое детей – Евгения Валентиновна Катаева (названа в честь бабушки, матери Валентина Катаева, род. 1936) и детский писатель и мемуарист Павел Валентинович Катаев (1938–2019).

Зять Катаева (второй муж Евгении Катаевой) – еврейский советский поэт, редактор и общественный деятель А. А. Вергелис (1918–1999).

Племянники Катаева (сыновья Евгения Петрова) – кинооператор Пётр Катаев (1930–1986) и композитор Илья Катаев (1939–2009).

Внучка Катаева (дочь Евгении Катаевой от первого брака) – Валентина Эдуардовна Рой, журналистка.

И, вот теперь, за закате своей творческой, писательской карьеры, после всей череды больших и малых, детских и совсем не детских произведений, и, казалось бы, – вселенского признания, появляется- «Уже написан Вертер», с явно антисемитским вызовом. На фоне того прожидовленного потомства, что оставил после себя Валентин Катаев, это выглядело несколько нелепо. Видимо, под конец жизни в Катаеве проснулся душ его предков-выкрестов…

 Ну, что-ж, – признанный классик советской литературы нашел в себе силы сбросить с себя маску даже не двуликого, а многоликого Януса и вернуться на те позиции в жизни и творчестве, которые были заявлены им в ранней юности.

Борис Чичибабин писал о двух советских классиках, которые явно были талантливей многих официально признанных своих собратьев: «Я грех свячу тоской. Мне жалко негодяев – как Алексей Толстой и Валентин Катаев». На фоне возвращающегося потока запрещенной прежде литературы (от Библии до Джойса, от «Истории» Карамзина до «Архипелага ГУЛАГа»), Катаев померк, был вытеснен на обочину, почти полностью потонул в траве забвения…Справедливо ли это? Нет, конечно. Но это случай с очень талантливым писателем, который был успешен и комфортен в страшные времена, настолько хорошо сумел приспособиться и быть благополучным в эпоху великих трагедий, что расплатился за это тем, что растворился в этом приспособлении.

«Немало хвалебных и даже восторженных слов можно сказать о прозе Валентина Катаева – о ее словесном изяществе, яркой метафоричности, несравненной пластической выразительности. Одного только о ней не скажешь: что она стоит на крови и пророчестве. Пророчественный дух русской литературы Катаева не коснулся. И только поэтому (а вовсе не потому, что он в благополучии дожил до глубокой старости) в том воображаемом «пантеоне бессмертных», куда он справедливо поместил всех героев своей книги, для него самого вряд ли могло найтись место», – писал о Катаеве литературовед Бенедикт Сарнов.

Давид Самойлов говорил, что в прозе Катаева всё в порядке, только «внутри всего этого подохла мышь».

«…Это был человек, которому очень легко давалась конъюнктура, смена убеждений. Человек, занимавшийся сочинительством как ремеслом, владевший всеми профессиональными навыками не хуже любого из великих писателей ХХ века, но…». У того же Чичибабина горькие слова: «Их сок ушел в песок, чтоб, к веку приспособясь, за лакомый кусок отдать талант и совесть». Совесть – орудие производства писателя. И если она повреждена, то это чувствуется. Он называл себя сыном революции и революционным художником. Но мог бы, вероятно, служить любой (или почти любой) системе. Начинал он свою литературную деятельность ещё подростком с поэтического изложения позиций черносотенцев:

И племя иуды не дремлет,
Шатает основы твои,
Народному стону не внемлет
И чтит лишь законы свои.
Так что ж! Неужели же силы,
Чтоб снять этот тягостный гнет,
Чтоб сгинули все юдофилы,
Россия в себе не найдет?

В 1913 «Одесский вестник» публикует его стихотворение «Привет Союзу Русского Народа» в день семилетия Союза»:

«Привет тебе, привет,
Привет, Союз родимый,
Ты твердою рукой
Поток неудержимый,
Поток народных смут
Сдержал. И тяжкий путь
Готовила судьба
Сынам твоим бесстрашным,
Но твердо ты стоял
Пред натиском ужасным,
Храня в душе священный идеал…
Взошла для нас заря.
Колени преклоняя
И в любящей душе
Молитву сотворяя:
Храни Господь
Россию и царя».

Служил в царской армии. Потом служил в украинских вооруженных силах гетмана Скоропадского. Потом в добровольческой армии Деникина. Потом участвовал в белогвардейском заговоре в Одессе, который подготавливал десант сил Врангеля из Крыма. «Во вшах, в осколках, в нищете, с простреленным бедром, не со щитом, не на щите, я трижды возвращался в дом», – писал о себе Катаев.

Ряд серьезных фактов указывал на то, что, до поры, скрывая свою службу в Белой армии, Катаев неоднократно избегал арестов и репрессий все послереволюционные годы. Очень похоже, что такое нетипичное для того времени явление было следствием сотрудничества с чекистами. Ряд косвенных признаков указывают на него как активного участника в чекистской операции по выявлению и разоблачению группы бывших офицеров, проходивших в чекистских сводках как «группа на маяке», готовящая в Одессе восстание в поддержку ожидаемого десанта войск Врангеля. Последующие ссылки чекистов на то, что в разоблачении группы принимал участие бывший офицер, служивший в Белой армии, награжденный двумя солдатскими «георгиями», и получивший впоследствии широкую известность… Ссылка на столь редкое сочетание георгиевских наград у офицера, практически исключает другие варианты в определении личности провокатора… Ряд исследователей биографии Катаева, считают, что третьим, хоть и незначительным фактом в пользу этой версии, и успешного прохождения неоднократных последующих «чисток» может быть трехлетняя служба в системе внутренних органов младшего брата Валентина Катаева – Евгения Петрова.

О природе подобного «явления», каким отметился в истории советской литературы писатель Катаев, наверняка задумывались литературоведы и историки литературы, но национальная ограниченность, или национальная солидарность, не позволяли тому же Давиду Самуиловичу Самойлову и Бенедикту Моисеевичу Сарнову дать до конца объективную оценку тем чертам характера, и тем поступкам, что в полной мере проявились в жизни и творчестве Валентина Катаева.

Самойлов и Сарнов, приняв как должное пожизненное еврейское окружение Валентина Катаева, не выявили истинных причин такого, я бы сказал, – вдохновенного приспособленчества, и поразительной беспринципности, что были свойственны Валентину Катаеву с начала 20-х годов.
Причем, это касается и родственных и творческих, писательских связей. Это явление можно было бы считать типичным для Одессы, если бы не ряд обстоятельств… И то, что деду и отцу, несмотря на основательное церковное образование, долго не доверяли самостоятельного православного прихода, а назначали на административные по епархиальному ведомству должности, работает на подтверждение версии о том, что к православной традиции, они примкнули, отрекшись от иудейской…
Я мог бы привести десятки примеров, когда дети и внуки выкрестов из числа евреев, интуитивно презирая свое православное окружение, и проявляя показную неприязнь к ортодоксальным иудеям, в жизни и творчестве следовали законам талмуда.

В конкретном случае, показательно сопоставление литературной и общественной деятельности Валентина Катаева с военной, общественной и педагогической деятельностью еще одного бывшего ученика Ришельевской гимназии – адмирала Александра – Немитца,- вот уж воистину одна школа… И не беда, что обоим не довелось пройти полный курс обучения в этом «специфическом» учебном заведении, они и за пять юношеских лет в полной мере впитали стартовые основы масонских взглядов, принципов существования и выживания, и главное – достижения поставленных целей.

То, что публикацией «…Вертера» Катаев сознательно и продуманно осуществил план своего исторического реванша, для его ближайшего окружения не стало неожиданностью,- для умного и в глубине души совестливого человека, это был достойный финал…

Из приведенного мной «навскидку» десятка выпускников Ришельевской гимназии, не сложно сделать вывод о специфике воспитания юношей в этом учебном заведении, – прежде всего – в привитии им чувства уверенности в особой роли в судьбах государства, стремлении проявить себя на государственном поприще, и в доступной мере повлиять на исторический процесс, «улучшая» его… Направленность учебного процесса в Ришельевской гимназии, похоже, соответствовала в свое время требованиям, сформулированным «отцом» русского масонства, создавшим Ришельевский лицей и наследовавшую ему одноименную гимназию. Все вырабатываемые в ней качества в полной мере отвечали «стартовым» условиям, предъявляемым к кандидатам при вступлении в масонские ложи.