Общак Деньги пахана. Глава 3. Свои против своих

Частник оказался мужиком лет пятидесяти с лицом, изъеденным хроническим недосыпом и дешевым портвейном. «Москвич» синего цвета, с проржавевшими порогами и запахом бензина в салоне, трясся на каждой кочке, как в лихорадке. Иван сел на заднее сиденье, Косой — рядом с водителем. За окнами проплывали спальные районы, сменяясь промзоной, за которой начинались гаражи, частный сектор и, наконец, окраина, где держал свою «контору» Седой.

— Ты уверен? — в который раз спросил Косой, когда «Москвич» свернул на грунтовку. — Может, сначала сходим на разведку?

— Мы не на войне, — ответил Иван, хотя оба понимали, что это неправда. Они были на войне. Просто пока никто не объявил перемирие.

Седой занимал бывшее здание детского сада на окраине. Детсад закрыли ещё при Горбачеве, потом там был склад, потом — ничего, а в девяносто третьем Седой поставил там охрану и сделал своей базой. Место было удобным: с одной стороны — лес, с другой — пустырь, с третьей — железнодорожная ветка, по которой ходили товарняки. Подъехать незаметно — невозможно. Уйти незамеченным — тоже.

«Москвич» остановился в ста метрах от ворот. Частник выключил двигатель, покосился на Косого, потом на Ивана.

— Дальше пешком, мужики. Не хочу, чтобы меня здесь видели.

— Трусишь? — спросил Косой.

— Умный, — ответил частник. — В нашем деле умные долго живут.

Иван расплатился, не торгуясь. Редкость. Обычно он любил поторговаться, даже если сумма была смешной. Привычка с голодных девяностых первого призыва, когда рубль на рубль решал — быть ужину или пустым щам. Сейчас было не до привычек.

Они вышли из машины, и «Москвич» сразу же развернулся, взвизгнув покрышками по гравию, и укатил обратно в город, оставив их в облаке пыли и выхлопных газов.

— Ну, погнали, — сказал Косой и полез в карман за пистолетом.

— Убери, — приказал Иван. — Если Седой увидит ствол, у нас даже разговора не получится.

— А если он сам начнет?

— Значит, будем умирать безоружными. Честнее.

Косой скривился, но пистолет оставил в кармане куртки. Иван заметил, как его пальцы нервно поглаживают рукоятку через ткань. Плохой признак. Косой боялся. А боящийся человек — это непредсказуемый заряд, который может рвануть в любую минуту.

— Держи себя в руках, — добавил Иван тихо. — Мы пришли поговорить. Свой к своему. Понял?

— Свои своих не топят, — усмехнулся Косой. — Слышал такую сказку?

— Слышал. Потом расскажу, чем она кончается.

Они подошли к воротам. Иван постучал — три удара, пауза, два. Секретного кода не существовало, но любой, кто подходил к этой калитке, должен был показать, что он свой. Стук был частью ритуала. Частью правил, которые придумали не они, но по которым им теперь предстояло жить.

За калиткой послышались шаги. Тяжелые, неторопливые. Лязгнул засов, и дверь открылась ровно настолько, чтобы в щель просунулось лицо человека с заплывшими глазами и бычьей шеей.

— Чего надо? — спросило лицо голосом, похожим на рык стартера заглохшего грузовика.

— К Седому, — Иван посмотрел прямо в глаза охраннику. — По делу. От Жоры.

Имя пахана подействовало как пароль. Лицо исчезло, засов лязгнул снова, и калитка открылась шире. Охранник — здоровенный детина по кличке Кувалда — посторонился, пропуская их внутрь. В его руке висела монтировка, но Иван заметил, что за поясом у него торчит рукоятка ТТ. Монтировка была для вида. Для тех, кто не понимает по-другому.

Внутри бывшего детсада пахло сыростью и махоркой. Стены, когда-то расписанные веселыми зверями, теперь были выкрашены в безликий серый. Вместо столов и стульчиков — ящики из-под патронов, вместо игрушек — запасные глушители и коробки с патронами. Игровая комната превратилась в оперативный штаб. В спальнях теперь хранили оружие и трупы. В прямом смысле — трупы. У Седого была привычка оставлять особо строптивых «на постой» в старом подвале, пока не решится их судьба.

— Ждите здесь, — Кувалда указал монтировкой на скамейку у стены. — Седой занят.

Иван присел. Косой остался стоять, прислонившись к стене, и принялся крутить головой, высматривая запасные выходы, наблюдательные точки и возможные пути отхода. Хорошая привычка. Но в данном случае бесполезная. Если Седой захочет их убрать, они не уйдут. Ни через запасной выход, ни через крышу, ни даже через подвал, где покойники лежали штабелями, как поленница.

Ждали они долго. Минут двадцать. Может, полчаса. Иван не смотрел на часы — не хотел показывать нетерпение. В их мире нетерпение приравнивалось к слабости. А слабых здесь не любили. Слабых здесь убивали. Иногда долго, иногда быстро — но всегда с выгодой для себя.

Наконец дверь из бывшей музыкальной комнаты открылась, и вышел Седой.

Витёк по кличке Седой не был седым. Ему только что стукнуло сорок, и он выглядел на все пятьдесят: обветренное лицо, глубокие морщины у рта, мешки под глазами, которые не скрывал даже вечный полумрак детсадовских помещений. Седой был одет в камуфляжные штаны, черную футболку и кожаный жилет без рукавов, под которым угадывались мышцы, накачанные еще на зоне, когда каждый день был днем борьбы за выживание.

Седой был правой рукой Жоры. Он знал всё. Он видел всё. И он умел молчать так, что даже пахан иногда не мог понять, что у того на уме.

— Панин, — сказал Седой, разглядывая Ивана, как чужой ботинок, который случайно занесло в дом. — Косой. Какими судьбами? Жора послал?

— Жора поручил найти общак, — ответил Иван. — Я ищу.

— И нашел? — Седой скривил рот в подобии улыбки. — Прямо здесь, у меня? Ты думаешь, я общак с****ил, Панин?

— Я ничего не думаю, — Иван встал, не дожидаясь приглашения. — Я ищу факты. И факты говорят, что ты знал о месте хранения.

— Откуда такие факты?

— Додик сказал.

— Додик — ссыкло и паникер, — Седой сплюнул себе под ноги. — Додик свою бабку родную заложит, если прижать как следует.

— А ты? — Иван шагнул вперед. — Ты заложишь? Если прижать?

Повисла тишина. Косой за спиной Ивана замер, даже дышать перестал. Кувалда, стоявший у двери, медленно перехватил монтировку поудобнее. В наступившей тишине стало слышно, как где-то за стеной капает вода из прорванной трубы.

Седой смотрел на Ивана долго. Очень долго. С таким взглядом смотрят только те, кто уже прикинул в уме: сколько костей в твоем теле, и насколько глубокую яму нужно копать.

— Ты смелый, Панин, — наконец сказал Седой. — Или дурак. Я еще не понял.

— Смелость и дурость — это часто одно и то же, просто с разных ракурсов.

— Философ, бля, — Седой махнул рукой. — Иди ты на хрен со своей философией. Не брал я общак. Мне хватает того, что Жора дает. У меня пайка, у меня бригада, у меня капуста капает каждый месяц. Зачем мне рисковать? Чтоб сбежать на хер в Турцию и там пить коктейли с ананасами?

— А Петровский?

Лицо Седого не изменилось. Ни мускул не дрогнул. Но Иван уловил — едва заметно, на грани — как сузились зрачки старого вора.

— Что Петровский?

— Он мертв.

— Слышал. Жалко пацана. Неплохой был коммерс.

— Он имел доступ к общаку. Он знал код, знал место. И ты об этом знал. Ты сам сказал Додику, что Женя приедет за ключом.

Седой медленно кивнул. Жест был настолько спокойным, что выглядел почти угрожающе.

— Допустим, знал. Допустим, я в курсе был. И что? С чего ты взял, что это я его навел на общак?

— Я ничего не взял. Я пришел спросить.

— Спросил? — Седой вдруг рассмеялся. Громко, неестественно, зло. — Ты пришел не спрашивать, Панин. Ты пришел обвинять. Ты пришел, чтобы поставить себя выше меня. Чтобы показать Жоре, что ты работаешь. А на кого работаешь — тебе похуй. Хоть на меня, хоть на мусоров, хоть на самого сатану.

— Я работаю на себя, — сказал Иван тихо. — И сейчас моя жизнь висит на волоске. Я хочу понять, кто этот волосок перерезал.

Седой шагнул вперед. Теперь они стояли друг от друга на расстоянии удара. Иван чувствовал запах перегара, исходивший от Седого, и приторный аромат дешевого одеколона, которым тот пытался его забить.

— Слушай меня, боксер, — прошептал Седой. — Я здесь старший. Не ты. Не Косой. Я. И если я скажу, что не брал общак — значит, не брал. Ты понял?

— Понял, — ответил Иван. — Ты не брал. Кто тогда?

— Понятия не имею.

— Кто мог знать про Петровского?

— Все, — Седой отступил на шаг, достал пачку «Винстона», прикурил. — Додик трепаться любит. Трепло еще то. Мог кому-то сказать, мог с кем-то поделиться. А мог и сам сдать. Додик жадный, хоть и трусливый. Для него два миллиона — это вечность жить безбедно.

— Додик не вор, — возразил Косой, который до этого молчал. — Додик ссыкло.

— Ссыкло, но жадное, — Седой выпустил дым в потолок. — Ладно, слушайте сюда. Я скажу вам, что я думаю. А вы делайте выводы.

Он прошел к столу, сел на табурет. Жестом пригласил сесть и остальных. Иван сел напротив. Косой остался стоять у двери, но немного расслабился — понял, что ближайшие минуты стрельбы не будет.

— Общак пропал неделю назад, — начал Седой. — Жора узнал об этом через три дня. Не сразу. Почему? Потому что Додик боялся сказать. Додик думал, что его убьют первым. А потом понял, что, если не сказать, убьют со стопроцентной вероятностью. И сказал.

— Кто в курсе, кроме нас троих и Жоры?

— Менты, — Седой загнул палец. — Точно в курсе. Потому что без ментов такое не воруют. Слишком крупная сумма. Слишком серьёзная охрана. Либо свои, либо мусора, либо и те и другие вместе.

— Свои — это кто?

— Свои — это те, кто знал про Петровского, — Седой уставился на Ивана в упор. — Ты, я, Додик, Косой, пара бойцов из личной охраны Жоры. И ещё одна баба.

— Какая баба?

— Любка. Воровка. Старая знакомая Жоры. Она в городе засветилась две недели назад. Говорят, приехала из столицы, ищет, куда бы деньги пристроить. Возможно, уже нашла.

Иван нахмурился. Любку он знал шапочно — черноволосая баба с холодными глазами и длинными ногтями, которые красила в красный цвет, будто предупреждение. Любка была из тех женщин, что появлялись ниоткуда, делали дела и исчезали. В ее мире не было друзей. Были только партнеры и жертвы.

— Где ее найти?

— Где-где... — Седой усмехнулся. — В том-то и дело, что нигде. Исчезла, как только общак пропал.

Иван встал. Разговор шел по кругу. Подозреваемых много, улик — ноль. Седой, похоже, решил отвести подозрения от себя, направив их на других. Любка, Додик, милиция — кто угодно, только не он.

— Спасибо, Витёк, — сказал Иван. — Я учту.

— Учти, — Седой даже не поднялся. — И еще учти: если я узнаю, что ты меня подставляешь, я тебя не убью. Я сделаю так, что ты сам себя убьешь. От тоски, от безнадеги, от страха. Я знаю методы, Панин. Я старый. Я много чего видел.

— Не сомневаюсь.

Иван повернулся и пошел к выходу. Косой двинулся за ним, даже не попрощавшись. Кувалда у калитки открыл дверь и смотрел на них с каменным выражением лица.

Они вышли на улицу. Ночь уже окончательно вступила в свои права. Небо было черным, без звезд, будто кто-то затянул его плотной тканью, за которой ничего не было.

— Ну что? — спросил Косой, когда они отошли на безопасное расстояние. — Что думаешь?

— Думаю, что Седой врет, — сказал Иван.

— О чем?

— Обо всем. Он что-то знает, но не говорит.

— Может, его крышуют?

— Крышуют? — Иван остановился, повернулся к Косому. — Кто может крышевать Седого? Жора его крышует. Если Седой предал Жору, он труп. А он жив. Значит, либо не предавал, либо за ним стоит кто-то круче, чем Жора.

— Кто круче?

— Не знаю. Но узнаю.

Они пошли дальше по грунтовой дороге в сторону города. Где-то за лесом слышался шум трассы — единственное напоминание о том, что существует жизнь, не связанная с детсадовскими стенами, где пахло сыростью и смертью.

— И что теперь? — спросил Косой через минуту.

— Теперь найдем Любку.

— Ее найти — иголку в стоге сена.

— Значит, будем жечь сено, пока иголка не останется одна, — Иван закурил, на ходу прикрывая спичку от ветра. — У нас мало времени. А они ведь знают, что мы ищем. И знают, что найти нас — их задача. Мы — свои против своих. И в этой войне, Косой, победит не тот, кто сильнее, а тот, кто первым выстрелит.

— Ты думаешь, они стрелять начнут?

— Уже начали, — Иван кивнул куда-то в темноту. — Просто мы еще не слышали выстрелов.

В этот момент где-то далеко, в стороне города, грохнуло. Один раз. Коротко, сухо — не раскат грома, не хлопок выхлопной трубы. Выстрел. Иван и Косой замерли, прислушиваясь.

— В кого-то стреляют, — сказал Косой.

— Или уже застрелили, — ответил Иван и двинулся дальше, не оборачиваясь.

Время шло. Счетчик внутри его головы отсчитывал секунды. Осталось два дня, семнадцать часов и двенадцать минут. Где-то в этих цифрах пряталась его жизнь. И жизнь Косого. И жизнь еще десятка людей, которые даже не подозревали, что стали пешками в чужой игре.

Игра называлась «общак». Правил в ней не было. Только ставки — жизнь или смерть. И выбор — свой или чужой.

Иван выбрал своих.

Но он пока не знал, кто из них на самом деле свой.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.