Прививка от страха

                Рассказ по мотивам реальных школьных событий

         Второй «л» класс школы № 1848 считался в школе особенным. Не потому, что дети там были гениями или, наоборот, хулиганами — просто буква «л» почему-то притягивала к себе личности яркие, непохожие друг на друга и совершенно непредсказуемые.
         Утро последнего учебного дня недели выдалось суматошным. За окном накрапывал октябрьский дождик, и школьный коридор пах мокрыми куртками, ватрушками из столовой и, как ни странно, чуть-чуть ёлкой — учительница труда из пятого кабинета развесила сосновые ветки для какого-то осеннего поделки.
         Звонок прозвенел резко и весело, и классная дверь распахнулась, впуская шумную толпу второклассников. Первой, как всегда, влетела Светка Полунина — девочка с двумя рыжими хвостиками и такой громкой фантазией, что её историй хватило бы на десять детских книжек. За ней, важно переваливаясь, шёл Ромка Булкин — единственный в классе второгодник, которого оставили не за глупость, а за полное отсутствие усидчивости и хроническое «забывание» дома всех тетрадей сразу. Рома был настолько упитанным, что его парта скрипела, когда он на неё облокачивался, а рубашки мама покупала на два размера больше.
         Зато в еде Ромка разбирался лучше всех в классе в еде и мог с закрытыми глазами отличить пирожок с повидлом от пирожка с яблоком.
         В дверях столкнулись двое.
         Катя Фролова была той самой аккуратненькой девочкой, у которой всегда всё лежало на парте по линеечке, пенал пах клубникой, а в учительских журналах красовались одни пятёрки с редкими, добавленными лишь в качестве специй, четвёрками. Катя жила с мамой и папой в трёхкомнатной квартире на первом этаже хрущёвки, и самой большой трагедией её жизни на данный момент была пропажа любимой собаки — той-терьера Микки, который выскочил в подъезд три дня назад и пропал.
         В класс зашел и Лёха Тульев — мальчик с вечно взлохмаченными русыми волосами, в очках, которые он терпеть не мог и постоянно норовил сдвинуть на лоб, отчего видел мир размытым и каким-то дружелюбно-нечётким. Жил он с мамой, бабушкой и старшим братом Димкой, который учился в девятом классе и считал Лёху маленьким придурком. Папа Лёхи работал вахтовым методом в другом городе — бурильщиком на нефтяной вышке — и появлялся дома раз в три месяца, привозя огромный чемодан с мандаринами, сувенирные каски и истории о том, как трактор увяз в тайге по самую крышу. Лёха страшно гордился отцом, но никому об этом не рассказывал, потому что не умел говорить о серьёзном. Вместо этого он строил рожицы, подкалывал одноклассников и постоянно куда-то прятался.
         — Растяпа! — злобно крикнул Лёшка, потирая ушибленное плечо.
         Катя ничуть не обиделась. Она была из тех редких детей, которые улыбаются в ответ на грубость не от слабости, а от какой-то внутренней уверенности, что всё в конце концов наладится.
         — Очень приятно, а меня зовут Катя, — сказала она Лёхе с милой улыбкой.
         Лёшка хотел ответить что-то едкое, но не успел. В класс, последняя, вошла Валентина Петровна — их классная руководительница, женщина тридцати восьми лет с короткой стрижкой, вечно уставшими, но очень зоркими глазами. В начальной школе про неё ходили легенды. Говорили, что она видит спиной, слышит затылком, а когда в классе слишком шумно. То у неё начинает дёргаться левый глаз, и это самый верный признак, что сейчас будет контрольная.
         — Здрасстеопятьсадитесь, — выпалила она, одним словом, кивком указывая на места.
         Дети рассыпались по партам. Лёшка плюхнулся рядом с Юркой Соркиным — своим закадычным другом и главным заговорщиком в классе.
         Юрка был из многодетной семьи: два брата, сестра, вечно орущий телевизор и мама, которая работала в две смены. Поэтому Юрка научился выживать и договариваться раньше, чем читать. У него были большие серые глаза, которые умели становиться невинными за секунду до того, как случится что-то нехорошее, и быстрые руки, которые всегда успевали спрятать чужую тетрадку под парту. Домашние задания Юрка делал по принципу «кто успел, того и тапки», и чаще всего успевал Лёшка, который давал списывать безвозмездно — просто потому, что не мог отказать другу.
         Валентина Петровна плюхнулась за стол, раскрыла стопку тетрадей и начала с того, от чего у всего класса сразу испортилось настроение:
         — Я тут быстро проверила тетрадки. Сейчас сначала пробежим, что вы усвоили из прежних уроков...
         Класс зашумел. Это был недовольный шум, похожий на жужжание большой мухи в банке.
         — ...а потом у нас будут контрольные рисунки, — закончила учительница. — Все принесли кисточки и краски?
         — Дааа!!! — заорали дети с таким энтузиазмом, будто им пообещали отпустить уроки на два часа раньше.
         — Девочкам надо будет нарисовать три разные рыбки, а мальчикам — изобразить свой дом.
Из класса обрадованно спросили:
         — Из натуры!?
         — По памяти, — отрезала Валентина Петровна.
         И тут случилось то, что случалось на каждом её уроке, — Лёшка Тульев исчез…

         Лёшка действовал быстро и чётко, как заправский диверсант. Он раз — и сиганул под парту, по дороге успев нашёптывать Юрке на ухо:
         — Заметит Валентинушка, что я исчез, то-то удивится!
         Юрка пожал плечами. Он уже привык к Лёхиным выходкам. В прошлый раз друг спрятался за шкафом с учебниками и просидел там двадцать минут, пока Валентина Петровна не начала звонить родителям. Когда Лёха вылез, он сказал, что «просто проверял, насколько учительница наблюдательная». Проверка показала — наблюдательная, но не настолько, чтобы искать мальчика в шкафу.
         — Интересно, что подумает? — продолжал шептать Лёха из-под парты. — Станет спрашивать всех: «Куда делся Тульев? Я же его только что видела!» Вот смеху-то будет! Только никому не говори.
         Юрка наклонился к щели между партами:
         — Полезай. Тогда и ты мне помощь окажешь потом?
         — А, то! — донеслось снизу.
         — Тогда дай мне как можно быстрей свою тетрадку по математике, я домашнюю не сделал!
         Из-под парты показалась рука, нащупала тетрадку, лежащую на краю стола, и бесшумно переправила её Юрке. Тот с невозмутимым видом раскрыл её у себя на коленях и начал быстро переписывать.
         Валентина Петровна подняла голову от тетрадей.
         — Начнём с хорошего... Рома Булкин, помогает ли тебе кто-то выполнять домашнюю работу? В последнее время ты стал учиться намного лучше.
         Ромка встал. Парта жалобно скрипнула. Да, как мы уже говорили, он был второгодником не потому, что глупый, а, просто, голова Ромы была устроена так, что лучше всего в неё помещались рецепты пирожков, маршруты до ближайшей столовой и имена всех школьных поваров. Остальное вылетало моментально.
         — Никто не помогает, Валентина Петровна, — сказал Ромка честно, — просто я уже три   недели как телефон посеял.
         Класс захохотал. Валентина Петровна удручённо вздохнула. Она знала, что у Ромы телефон не посеян — он лежит у него в рюкзаке, просто мальчик изобрёл гениальную стратегию: без телефона не отвлекаешься на игры, а значит, делаешь уроки. Ромка, правда, уроки всё равно не делал, но идея была красивая.
         — Кстати, Марек, почему ты не сделал домашнюю работу? — спросила учительница.
         Встал Марек — черноволосый молчаливый мальчик, чья семья, не поверите, переехала в Россию из Польши два года назад. Марек говорил с лёгким акцентом, который девочки находили загадочным, а мальчики — поводом для дразнилок. Марек терпел всё с удивительным достоинством, как будто был маленьким дипломатом.
         — Потому... — начал он растерянно, — потому что... потому что мой папа в командировке!
         Валентина Петровна захлопнула тетрадь, даже не взглянув на него:
         — Молодец, что не врёшь.
         Марек сел, не поняв, похвалили его или нет. На самом деле папа его действительно был в командировке — водителем-дальнобойщиком, и дома появлялся раз в неделю. Но при чём тут математика, Марек не знал. Он просто сказал первое, что пришло в голову, и почему-то это сработало.
         Учительница переключилась на девочек:
         — Оленька, а ты так хорошо сделала домашнюю работу. Наверное, тебе твой старший брат помогал?
         Оля была тихой девочкой с длинной косой и ангельским выражением лица, которое удивительным образом сочеталось с совершенно дьявольским чувством юмора. Её старший брат Вова учился в шестом классе и был тем ещё оболтусом, но Оля любила его так, что прощала ему всё, даже когда он намазал ей зубную щётку горчицей.
         Оля встала и сказала с искренностью, не подлежащей сомнению:
         — Нет, он всё один сделал!
         Класс взорвался хохотом. Валентина Петровна сохранила невозмутимость профессионального сапёра:
         — Ясно. Тогда приведи мне самостоятельно пример со словом «шум».
         Оля подумала секунду и выдала:
         — Ну, это, к примеру, когда Маша, Гюзель и Юрка одновременно говорят!
         Класс снова зашёлся в хохоте. Юрка, который в этот момент переписывал домашку Лёхиным почерком (а почерк у Лёхи был как кардиограмма больного в критическом состоянии), даже не поднял головы — он привык, что на него показывают в примерах про шум.
         Валентина Петровна постучала ручкой по столу:
         — Ладно, ладно, тихо! Итак... На «Окружающем мире» был вопрос: «Кто может назвать жидкость, которая не замерзает?»
         Она с раздражением раскрыла одну из тетрадей.
         — И что же мне пишет ученик уже второго класса! Ваня Клюшкин — «Горячая вода!» Горячая вода, дети!
         Класс опять засмеялся. Ваня Клюшкин, маленький лысоватый мальчик (мама стригла его под ноль, потому что «так волосы лучше растут»), сиял как медный таз. Он считал, что дал гениальный ответ. В самом деле, горячая вода не замерзает, пока горячая! Что тут непонятного?
         — Зачем спрашивается мы потратили половину урока, чтобы как следует разобрать незамерзающие вещества!? — Валентина Петровна поднялась и обвела класс вопросительным взглядом. — Ну-ка, кто знает правильный ответ?
         Юрка под партой толкнул Лёху ногой.
         — Давай вылазь! Иди ответь. Пятак загребёшь. Ты же знаешь. Сам мне рассказывал.
         — Нее, — донеслось снизу. — Боязно что-то. А ну как неправильно.
         Лёха действительно знал ответ. Папа как-то рассказывал ему, что на буровых вышках зимой в спирт добавляют какую-то химию, чтобы он не замерзал. И что спирт — единственная жидкость, которая остаётся жидкой даже в сильный мороз. Лёха тогда запомнил твёрдо, но стоило Валентине Петровне спросить — язык прилип к нёбу, а в голове остался только шум: «А вдруг неправильно? А вдруг все засмеются?»
         Тем временем руку подняла Катя. Валентина Петровна кивнула:
         — Слушаем тебя, Катенька.
          Катя встала, и вдруг её лицо сморщилось, губы задрожали, и она сказала совсем не то, что ждала учительница:
         — У меня собака потерялась!
         В классе воцарилась тишина.
         — Спасибо, Катенька, — мягко сказала Валентина Петровна. — Правда, немного не по теме, но почему бы тебе не написать объявление и не расклеить по району?
         Катя шмыгнула носом:
         — Валентина Петровна, но она же читать не умеет!
         Класс снова рассмеялся — на этот раз не над шуткой, а над неожиданностью. В самом деле, какой смысл писать объявление для собаки, если собака читать не умеет? Катина логика была железобетонной.
         — Ребятки, поможем Кате с объявлениями!? — спросила учительница.
         — Дааа!!! — заорали все.
Валентина Петровна подняла руку, призывая к тишине:
         — И всё же, кто даст правильный ответ? Кто назовёт незамерзающую жидкость?
         Класс загудел. Тянулись руки. Кто-то опять крикнул «горячая вода!», кто-то — «бензин!», а одна девочка с задней парты робко предложила «кока-колу», потому что её мама однажды забыла банку в морозилке, и кока-кола не замёрзла полностью — просто стала странной жижей.
         Валентина Петровна вздохнула и взяла следующую тетрадь.
         — Теперь вопрос по литературе к Юре Соркину. Мы читали сказку «Три поросёнка»?
Юрка нехотя поднялся. В этот момент его колени тряслись от страха, что учительница заметит тетрадь Лёхи, открытую у него на парте. Но Валентина Петровна смотрела только в глаза. У неё была такая манера — она всегда смотрела в глаза, когда спрашивала, и это было страшнее любой двойки.
         — Ну, дааа... — протянул Юрка.
         — В отрывке, в котором один из поросят пытается собрать стройматериалы для своего домика, читаем: «...поросёнок подошёл к крестьянину с возом сена и сказал: "Извините, не дадите ли вы мне немного сена для строительства моего дома?"»
         — Ну, дааа... — снова протянул Юрка.
         — После этого отрывка был вопрос: «Что, по-вашему, крестьянин ответил поросёнку?» Юра, в тетради ты не ответил на этот вопрос. Может, сейчас нам скажешь правильный ответ?
Юрка вдруг оживился. Глаза его загорелись. Он даже плечи расправил и сказал бодро, как будто репетировал целый вечер:
         — Валентина Петровна, я думаю, что он сказал: «Обалдеть можно! Говорящая свинья!!!»
         Класс не выдержал. Даже тихая Оля захихикала. Валентина Петровна набрала побольше воздуха в грудь — этот жест класс знал отлично, он означал, что сейчас начнётся лекция о том, как важно читать внимательно и не переводить стрелки на чужие неожиданности.
         Но тут из-под парты выполз Лёха.
         Он был красный, растрёпанный и обиженный, как человек, которого никто не заметил в собственном спектакле.
         — Ну воот... — сказал он, выпятив нижнюю губу. — Уже пол-урока прошло, а я всё сижу. Когда же, думаю, увидят, что меня в классе нет? А под партой вообще-то трудно сидеть.
         Все уставились на него. Даже Валентина Петровна.
         — Спина у меня заболела, — продолжал Лёха. — Я уже кашлял — никакого внимания.
         Не могу больше сидеть. Да ещё Фролова эта мне в спину ногой всё время пинает. В общем, извините, Валентина Петровна.
         Он выпрямился, потирая поясницу. В классе стояла тишина — такая, какая бывает только перед самым громким взрывом.
         Валентина Петровна посмотрела на него долгим взглядом — не сердитым, скорее усталым и немного удивлённым.
         — В чём дело, Тульев? К доске хочешь?
         Лёха поёжился:
         — Нет, извините меня, я просто под партой сидел...
         — То-то я смотрю, что сегодня как-то необычно тихо, — сказала учительница. — Вот так бы всегда на уроках. Ладно, хватит болтать! Садись за парту и приступаем к рисованию.
         Лёха сел на место, даже не веря своему счастью. Двойку не поставили, к доске не вызвали, даже не отругали как следует. Он с уважением покосился на учительницу. Может, она не такая безнадёжная, как казалось?
         Валентина Петровна уткнулась в журнал, и в классе началось то самое, ради чего все и ждали урока ИЗО — бульканье воды в стаканчиках, шуршание бумаги, скрип стульев и редкие вскрики: «Маша, не бери мою синюю!», «Пусти, это моя кисточка!», «А у меня вода пролилась!»

         Дети рисовали кто во что горазд. Девочки старательно выводили рыбок — золотых, полосатых, с хвостами-веерами и без хвостов вообще. Катя, забыв про собаку, с такой силой водила кисточкой, что бумага начала промокать насквозь.
         А вот Юрка с Лёхой сидели и переглядывались. Ни тот ни другой не могли начать.
         — Валентина Петровна, — наконец не выдержал Лёха, — а нам с Соркиным тоже дом рисовать?
         Учительница оторвалась от журнала.
          — А как же?
          — Так мы с ним в одном доме живём, — пояснил Лёха.
          Это была правда. Юрка жил в соседнем подъезде той же самой пятиэтажки, что и Лёха, 
          — серой панельной коробки, которую в народе ласково называли «дом-сундук». Их квартиры выходили окнами на одну детскую площадку, мамы здоровались в лифте, а по выходным мальчишки вместе бегали в подвал ловить привидений (привидений так и не нашли, зато нашли старый матрас и чью-то школьную тетрадку 1998 года).
         Валентина Петровна подумала секунду.
         — А-а-а, ну тогда... что же мне с вами делать? — она хитро прищурилась, и класс замер в ожидании. — Рисуйте свой дом — посмотрим, у кого лучше зрительная память. Только не смотрите друг к другу.
         Она снова уткнулась в журнал.
         Юрка сидел впереди Лёхи через парту. Это было удобно для списывания, но неудобно для подглядывания — Лёхе пришлось бы вытягивать шею, а это слишком заметно.
Минут двадцать в классе стояла тишина. Только шуршали кисточки, да изредка кто-то кряхтел над особенно трудной деталью. Лёха рисовал свой дом так, как запомнил его вчера, когда возвращался из школы: пять этажей, козырёк над подъездом, мусорные баки слева и на втором этаже — отвалившаяся штукатурка, которую обещали заделать ещё в прошлом году.
          Он старался вывести каждый кирпичик, хотя кирпичи в панельном доме были исключительно воображаемые.
          Юрка закончил первым. Он обернулся и громко зашептал:
          — Ну как, закончил?
         — Ага, — буркнул Лёха, не поднимая головы.
         — И я тоже... Покажи!
         — Да ну тебя! — Лёха отодвинул рисунок подальше на край парты. — Не хочу показывать. Если б ты какую задачку просил списать или английский — пожалуйста, мне не жаль. Но тут дело другое. Валентина Петровна так ведь и сказала — посмотрим, у кого память лучше.
         — Ну покажи... Что ты?
         — Отстань... Ты просто невозможный человек! Как пристанешь, так не отвяжешься.
         Лёха оценивающе посмотрел на свою работу. Дом получился похожим на дом — если сильно прищуриться и смотреть с расстояния вытянутой руки.
         — Ладно, — сдался он. — Покажу. Только ты первым показывай.
Юрка усмехнулся:
         — Ага! Какой умник нашёлся!
         — Не хочешь — не надо, — Лёха приподнялся, собираясь идти сдавать рисунок.
         — О! — Юрка вдруг оживился. — Я придумал, как быть! Давай, отдадим наши рисунки вон Вовке Купцову, а он передаст тебе мой, а мне твой. Всё по-честному. А?
         Вовка Купцов сидел между ними — молчаливый мальчик с огромными ушами и способностью спать на любом уроке с открытыми глазами. Именно его чаще всего выбирали для передачи записок, потому что он никогда не ябедничал — просто потому, что не успевал заметить, что ему сунули в руку.
         План сработал идеально. Через минуту Лёха уже рассматривал Юркин рисунок, а Юрка
         — Лёхин.
         Рисунок Юрки Лёху удивил. Юрка, который в математике был слаб, а в русском и того слабее, рисовал очень даже неплохо. Дом получился узнаваемым: пять этажей, подъезд, а на углу — та самая отвалившаяся штукатурка, которую Юрка не забыл.
         — Неплохо, — прошептал Лёха. — Даже штукатурку не забыл.
         Юрка просиял:
         — Ну как?
         — Молодец!
         — И ты молодец. Только вот эта труба короткая получилась.
         Лёха посмотрел на свой рисунок. Труба и правда вышла какой-то приплюснутой, будто дом не дышал, а сидел на диете.
         И тут Юрка сделал то, чего Лёха никак не ожидал. Он взял кисточку, макнул в краску и раз-раз — подрисовал трубу, сделав её выше.
Лёха ошалел:
         — Ты что же такую длинную нарисовал?!
         — Сейчас покороче сделаем, — Юрка поболтал кисточку в воде и принялся смывать трубу сверху.
         Получилась мазня — серая, мокрая, бесформенная.
         Лёха чуть не закричал:
         — Ты что наделал?
         — Пусть это будет дым! — Юрка явно начал паниковать.
         — Где ты такой дым видел? Одна грязь!
         Юрка засуетился, макнул кисть в чёрную краску и нарисовал такой дым, будто из трубы не дом отапливали, а готовилось извержение вулкана. Чёрные клубы поднялись почти до крыши соседнего дома.
         Лёха потерял дар речи. Он смотрел, как Юрка старательно уничтожает его рисунок, и не мог вымолвить ни слова. В голове шумело, а в груди поднималось что-то огромное и тёмное.
         — Дым? — переспросил он зловеще.
         — Ага, дым, — кивнул Юрка, уже понимая, что перегнул палку.
         — Дым! — Лёха схватил свою кисть, макнул в красную краску и со всей силы ткнул в 
         Юркин рисунок, рисуя языки пламени из каждого окна. — Ну, погоди, я сейчас тебе пожар устрою!
         Юркин дом заполыхал. Красные, оранжевые, даже жёлтые мазки вырывались из окон, дверей, а одно пламя особенно удачно вышло из мусоропровода.
         — Ах так?!! — зашипел Юрка.
         Он схватил чёрную краску и принялся закрашивать Лёхин дом, превращая его в одно сплошное пятно. Лёха в ответ добавил на Юркин рисунок зелёной плесени с красными разводами — получилось нечто среднее между инопланетным пейзажем и тем, что мама называла «ужас-какой-кошмар».
         Они уже не смотрели друг на друга. Они «работали» исступлённо, как два художника-абстракциониста, которые забыли, что такое реальность. Лёха даже не заметил, что использует вместо воды стакан с разбавленным клеем, который приготовил для поделки по технологии.
         Прозвенел звонок.
         От журнала оторвалась Валентина Петровна. Она посмотрела на часы, потом на класс, потом на двух красных от возбуждения мальчиков в середине третьего ряда.
         — Ну как, закончили? Давайте рисунки.
         Юрка и Лёха молчали.
         — Больше ждать не могу, — учительница вышла из-за стола и подошла сначала к Юрке (он сидел ближе). Взяла лист, повертела его с разных сторон, поднесла к свету, потом отодвинула на расстояние вытянутой руки.
         — Это что? — спросила она ровным голосом.
         Юрка вздохнул:
         — Дом.
         Валентина Петровна подошла к Лёхе, взяла его лист и только покачала головой.
         — Тоже дом?
         — Дом, — кивнул Лёха, чувствуя, что даже спорить бесполезно.
         Учительница подошла к столу, раскрыла журнал и жирным росчерком влепила друзьям по двойке. В журнале, кстати, не было графы «за художественные преступления против архитектуры», но Валентина Петровна нашла для двоек место в графе «поведение на уроке».
         Потом она взяла со стола один из рисунков, чтобы отвлечься.
         — Катя, а почему рыбка только одна?
         Катя встала, счастливо улыбаясь:
         — Так я их заменила одним больши-и-им китом!
         Валентина Петровна посмотрела на рисунок. Кит был действительно огромным — он занимал весь лист, и даже хвост едва поместился. Зато на ките были три пары плавников, огромные зубы и зачем-то корона.
         — А почему у кита корона? — спросила учительница.
         — Это не корона, — серьёзно ответила Катя. — Это бензопила. Он лесорубил.
         В классе снова засмеялись, и даже Валентина Петровна не удержалась от улыбки.
         В этот момент в дверь настойчиво постучали.
         Дверь распахнулась, и в класс заглянула школьная медсестра. Звали её Ирина Викторовна, но дети за глаза называли её «Шприц», потому что фамилия у неё была Шприцкина, что звучало устрашающе в любом падеже.
         Ирина Викторовна была молодая — двадцать три года — и очень любила свою работу. Может быть, даже слишком сильно. Потому что, когда она говорила об уколах, у неё начинались такие странные интонации, будто она приглашала детей на день рождения с тортом и клоунами.
         — На прививку, второй класс! — пропела она с каким-то изуверским прихохатыванием. — Вы слыхали? Это вас!
         В классе стало тихо.
         — Прививка от гриппа. Надо делать всем. Родители дали согласие, поэтому в обязательном порядке всех будут прививать...
         Лёха похолодел.
         Он знал эти стихи наизусть. Ещё в прошлом году они с папой хохотали до слёз, читая Маршака: «На прививку, первый класс! Вы слыхали? Это нас!» Лёха тогда сидел на папиных коленях и кривлялся: «Я уколов не боюсь, если надо — уколюсь!»
Теперь почему-то было совсем не смешно.

         — Валентина Петровна, — жалобно сказал Лёха, — мне что-то нехорошо, температура, наверное. Отпустите меня домой.
         — Нет, дружочек, — учительница даже не подняла головы. — Вот на прививку сходим, и все по домам пойдём.
Лёхино лицо превратилось в сморщенную сливу. Он представил иглу. Длинную. Острую. Которая входит в руку и делает там что-то ужасное.
         — Ладно, — Валентина Петровна наконец отложила журнал, — я пока схожу всё получше узнаю и встречающим вас скажу, что вы задерживаетесь. А вы пока готовьтесь. Да, кстати, мобильники тоже отдам после прививки.
Она вышла. Дверь за ней закрылась с щелчком, который Лёхе показался похожим на звук закрывающейся тюремной камеры.
         — Блинаа!!! — вырвалось у него. — Мне ещё ни разу в жизни не делали прививок!
         И тут началось то, что психологи называют «коллективным нагнетанием паники», а обычные дети — «разговорами по душам» перед чем-то страшным.
         Первым вылез очкастый отличник Толик. Родители Толика были учёными-физиками и к любому вопросу подходили с научной точки зрения. Поэтому Толик, поправляя вечно сползающие очки, сказал:
         — Говорят, это очень больно. Я не знаю точно!
         — Некоторые люди прямо во время укола сознание от боли теряют, — подхватила Светка Полунина. Её рыжие хвостики тряслись от возбуждения.
         Из-за спины Светки выступил Костик — лучший спортсмен класса и обладатель кубка по карате среди младших школьников. Костик был мальчиком серьёзным, спортивным и очень любил преувеличивать.
         — Подумаешь, сознание, — сказал он пугающим тоном. — У некоторых людей от страха ноги отнимаются. Они потом ходить две недели не могут.
Юрка решил не отставать:
         — А другие от боли так кричат, что потом целый год говорить не могут.
Лёха схватился за голову:
         — Ой, а может, нам сбежать из школы? А что, вылезем в окно и дёру.
Толик покрутил пальцем у виска:
         — Ты что, забыл? Наш класс на втором этаже. Расшибёмся.
В разговор, откусывая огромное яблоко (которое он тайком достал из рюкзака, чтобы не идти в столовую), вступил Ромка Булкин.
         — Димка Клюев из второго «а» видел медсестру! — сообщил он торжественно. — Не нашу, а которая приехала к нам уколы делать! Ух, и страшная!
Юрка испуганно заморгал:
         — Медсестра страшная?
         — Да не медсестра, — отмахнулся Ромка, — а игла, которой уколы делают. А шприц, вообще, размером с огурец.
         Федька Мохов — Ромкин «подпевала» и такой же хулиган — протиснулся ближе.
         — Такой иглой вколют — мало не покажется, — сказал он, потирая предполагаемое место укола. — Такой иголкой можно человека запросто насквозь проткнуть.
Ромка понизил голос до таинственного шёпота:
         — Она, говорят, раньше быков и коров на ферме колола. Сильная она очень!
Лёха растерялся:
         — Кто? Корова?
         — Сам ты корова! — обиделся Ромка. — Какая корова?! Медсестра! Уж если она с коровами справлялась, то с нами... — он снисходительно посмотрел на Лёху, — ...с тобой и подавно справится.
         Светка поддакнула:
         — Ей что коров колоть, что людей, никакой разницы нет. Что я, корова что ли?
Ромка вдохновился и продолжил:
         — А ещё у неё хватка железная. Она в прошлом штангой занималась. Под ней, я слышал, штанги ломались на две части.
         — Вот это силища! — уважительно сказал Юрка.
         — А тех, кто боится или вырывается, — Ромка понизил голос до шёпота, — она к столу специальными жгутами привязывает. Чтобы не вырывались.
Лёха признался честно и без прикрас:
         — Я б-б-боюсь.
Светка засмеялась:
         — Вот тебя, значит, точно привяжут. Будь спокоен...
        Лёха представил себя привязанным к столу, а над ним нависает медсестра-штангистка со шприцем-огурцом. Ноги у него действительно стали какими-то ватными. Вот тебе и «через две недели ходить не будут» — похоже, у него это случилось прямо сейчас.

         У кабинета врача было тихо. Не по-школьному тихо, а той особенной тишиной, которая бывает только перед очень страшным событием. Первоклассники стояли бледные, второклассники бледные, но старались делать вид, что им всё равно. Третьеклассники, которые уже проходили через это в прошлом году, пытались изображать бывалых вояк, но у них плохо получалось — у одного даже губа дрожала.
         Очередь была огромная. Дети из второго «л» стояли в самом хвосте, что было и хорошо (подольше пожить) и плохо (больше времени накручивать себя).
Толик, который считал себя самым умным (и, в общем-то, не зря), поправил очки и произнёс вслух то, о чём думали все:
         — А может быть, у неё на всех прививок не хватит? Вон нас сколько.
Ромка Булкин, который в этот момент жевал второе яблоко (чтобы успокоить нервы, как объяснил он сам), мрачно возразил:
         — Говорят, целую бочку привезли. Кто-то из ребят видел.
Тут подбежал взъерошенный Юрка. Лицо у него было такое, будто он только что узнал, что Земля плоская, а в школе отменили все каникулы.
         — Всё, ребята, мы пропали! — выкрикнул он.
         — Как? Почему? — загалдели все.
         — Девчонки из шестого сказали, — Юрка бубнил от страха, — что некоторые заходят в кабинет, и оттуда уже не возвращаются.
         — А-а-а-а-а! Караул! — тихо, сам себе, прошептал Лёха.
         — А восьмиклассники, — продолжал Юрка, входя в раж, — так вообще говорили, что люди пропадают там, как в бермудском треугольнике. Вон, Витька из восьмого «б» зашёл в кабинет, а обратно не вернулся. И Славка тоже не вернулся.
Федька Мохов побледнел:
         — А может, это и не медсестра вовсе?
         — Не понял, а кто же? — спросил Юрка.
         Ромка Булкин, откусив третье яблоко (второе он съел по дороге), сказал твёрдо:
         — Ну, не знаю, какой-нибудь пришелец из космоса. Делает всем уколы, и дети улетают на другую планету. Я такое в кино видел.
         Лёха, который совсем не хотел улетать на другую планету, насупился:
         — Хватит нас пугать. И без тебя страшно.
         Ромка хмыкнул:
         — А мне, думаешь, не страшно? Я первым на укол ни за что не пойду. Я сначала посмотрю на вас, а там видно будет.
         Юрка удивился:
         — А что на нас смотреть-то?
         — Ну, посмотрю, улетите вы в космос или нет.
         Лёха, несмотря на весь ужас ситуации, даже усмехнулся:
         — Эх   ты, трусишка.
         — Ща по шее получишь, — обиделся Ромка. — А то ты, будто, не трусишка?
Лёха не успел ответить — дверь кабинета распахнулась, и в ней показалась рука со шприцем.
        Рука была в перчатке, что делало её похожей на лапу инопланетного монстра.
         — Следующий! — раздался голос медсестры.
         Ромка тут же забыл о своей гордости и толкнул Лёху:
         — Иди ты первый!
         — Сам иди!
         Ромка повернулся к Юрке:
         — Тогда ты!
         Юрка вцепился руками в шкаф, стоящий у стены, с такой силой, что костяшки побелели:
         — Ни за что на свете!
         В этот момент подошла Валентина Петровна. Она взглянула на перепуганных детей, на шкаф, который Юрка пытался оторвать от стены, и, кажется, всё поняла.
         — На прививку, второй класс, — снова пропела она слова песенки, но теперь это звучало не страшно, а почти весело. — Вы слыхали, это вас!
         Дети замерли.
         — А после прививки, — добавила учительница, — сразу идём в кино. Я с родителями договорилась.
         — В кино?!!! — хором выдохнули все.
         — Да, в кино, — кивнула Валентина Петровна. — На новый Марвеловский фильм про ваших любимых супергероев и вурдалаков каких-то. Страшнющий! Жуть! Девочек я в кафе-мороженое лучше отведу.
         Мальчики второго «л» заорали так, что у первоклассников в очереди заложило уши:
         — Урааа!!!
         — Но учтите, — Валентина Петровна подняла палец, и все замолчали, — билетов у меня на всех не хватит. Так что те из вас, кто первыми сделает прививку, тот в кино и попадает.
         — Вот здорово! — закричал Юрка. — А фильм реально страшный?
         — Я же говорю — жуть! Очень страшный! — Валентина Петровна даже зажмурилась для убедительности. — Так что кто трусит, тому лучше не ходить.
         И тут произошло чудо.
Лёшка и Юрка переглянулись. В их глазах больше не было страха. Был холодный расчёт и спортивный азарт.
         Они бросились к кабинету медсестры, расталкивая первоклассников, второклассников и даже одного третьеклассника, который, кстати, оказался на удивление лёгким.
         Лёха первым подбежал к приоткрытой двери и осторожно заглянул в щёлку.
         Увиденное его, кажется, не испугало — или испугало, но было уже поздно отступать. Он резко обернулся и сказал громко, чтобы слышали все:
         — Ребза! Если не вернусь, передайте Валентинушке, что ответ про жидкость я знал, просто забоялся к доске идти, а теперь я ничего не боюсь... Ответ — спирт!
         И он шагнул в кабинет. Юрка шагнул за ним.
         Дверь закрылась.
         В коридоре воцарилась тишина. Первоклассники смотрели на дверь с ужасом и уважением. Даже Ромка Булкин перестал жевать четвёртое яблоко.
         А через минуту дверь открылась, и оттуда вышли два абсолютно живых, абсолютно здоровых мальчика. У них были ватки на рукавах, но в остальном они выглядели... гордыми.
         — Ну как? — спросил Ромка осипшим голосом.
Лёха посмотрел на него сверху вниз (хотя Ромка был выше на голову) и сказал:
         — Ерунда. Один чих.
         Юрка добавил:
         — Даже не чих. Так... пшик.
         И они отправились в кино.

         Через два часа, когда закончился сеанс, Юрка, слегка приобняв Лёху за плечи, говорил:
         — Ух, и страшные были клыки у этого вурдалака. Прямо как ножи. Длинные и острые.
        Лёха кивнул. Он всё ещё чувствовал слабость в коленях, но теперь это была приятная слабость — как после хорошей тренировки.
        — Я тоже здорово струхнул поначалу, — признался он. — А потом вспомнил про прививку и понял, что то, о чём всякие страхи рассказывают, обычно таким соооовсем не является.
         Ромка Булкин, который весь фильм просидел с закрытыми глазами (и даже умудрился задремать под особенно громкие крики), шёл позади и пыхтел:
         — А я так вообще полфильма с закрытыми глазами просидел. Зачем и ходил?
         Юрка обернулся:
         — А вообще да. Этот фильм пострашнее любой прививки будет.
        Лёха остановился. Посмотрел на Юрку, потом на Ромку, потом на остальных ребят, которые выходили из кинотеатра — бледные, но счастливые.
         — Да прививка вообще ерунда, — сказал он задумчиво. — Вот фильм этот — вот это да. Это настоящая прививка.
         — Прививка!? — удивились все.
         — Да, — кивнул Лёха. — Прививка от страха. Теперь мне ничего не страшно.
         Он подумал секунду и добавил:
         — Ну, кроме домашнего задания по математике. Но это уже завтра.

         Ребята засмеялись. Октябрьский ветер трепал их волосы, а в карманах у каждого лежала маленькая ватка, которую забыли выбросить — как напоминание о том, что страшное всегда оказывается не таким страшным, если встретить его вместе.
         И только Катя Фролова шла чуть поодаль и грустила о своей собаке. Но когда она подняла глаза, то увидела на другом конце улицы маленького той-терьера, который бежал прямо к ней, виляя хвостом. Оказалось, что Микки всё это время сидел в соседнем подъезде — его приютила бабушка с первого этажа, которая думала, что собака бездомная.
         А вечером того же дня Лёха Тульев написал на листочке домашнее задание по окружающему миру: «Жидкость, которая не замерзает — спирт». И ни капли не испугался, что завтра его спросят.
         Потому что настоящая прививка от страха — она не в уколах и не в фильмах. Она в том, чтобы однажды понять: самое страшное — это даже не попробовать не бояться.

                Конец.