Раннее детство

                Раннее детство
Двадцать седьмое апреля, ничем не примечательная дата,
никаких выдающихся исторических событий, никаких великих
свершений, говорят, в этот день вроде бы родился Гитлер, но это
скорее не событие, а мировая трагедия. Так было до 1934 года,
когда в данный день появился на свет автор сих строк; скажете,
что здесь такого, чем он знаменит и известен, но все еще впере-
ди, не спешите, может и на него обрушится неожиданная слава.
Произошло все очень буднично: представитель перинатально-
го центра – бабка повитуха, вытерла об полу ржавый кухонный
нож, отрезала пуповину, взяла на руки, внимательно рассмотре-
ла со всех сторон и сказала: «хлопец»; потом слегка хлопнула
по попке – никакого звука, сказала: «будэ мовчун», и, как в воду
глядела, всю жизнь молчу, болтать не умею; потом шлепнула по-
сильнее – завизжал, сказала: «будэ спиваты», но ошиблась, в пев-
цы не вышел, хотя и не прочь проблеять какую-нибудь мелодию.
Я открыл глаза, но не увидел рядом губернатора с подарком для
новорожденного, не увидел толпу соцработников с пособиями
для матери и ребенка, и, вообще, никакого ажиотажа и государ-
ственных торжеств, тогда еще демография не была так актуаль-
на. Не знаю, может, все было и не так, почему-то запамятовал.
Потом в каком-то чулане разогнали пауков, достали плетеную
корзину, стряхнули пыль и подвесили на крюк к потолку, кста-
ти, очень универсальная вещь: и зыбка, и качалка, и мокрота не
задержится, если постоялец вдруг потечет. Не помню, где это
произошло, у родителей своего угла не было, снимали чужую
свободную хату, а поскольку происходило это довольно часто, то
и они запамятовали, и я лишен возможности поклониться свое-
му порогу.
Благодаря заботам родителей, хорошему аппетиту и желанию
быстрее слезть с зыбки, я рос, и вот уже на фотографии сморщенный ,                не уверенно стоящий сосунок прижался к матери, на другой
– уже серьезный морячок в подаренной дядей форме, чистенький,
опрятненький. Иногда бывали исключения: когда надо родителям
отлучиться, дело-то молодое, привязывали меня за ногу к крова-
ти, и хоть была подстилка, но пол-то глиняный, он мажется, осо-
бенно, если из тебя что-то потечет или полезет. И этот жизненный
этап я тоже вскоре преодолел, дальше пойдет рассказ уже того,
что сохранилось в моей памяти, а не с догадок и реплик взрослых.
Жили мы в большой мазанке под соломой на горе, у Яра. Нет,
нет, это не тот Московский Яр, куда Шаляпин ездил к цыганам,
это район села: глубокая низина с родниками и прудом с навис-
шими вербами, неглубоким колодцем с журавлём, крутым, поч-
ти отвесным подъёмом на верх, где и прилепились хаты. Носить
воду в таких условиях тяжело, особенно в распутицу, прежние
хозяева уже солидного возраста съехали в другое место, оставив
«хоромы» моим родителям. Вопреки традициям, дом и сарай
при нём выглядели сиротливо, не были обсажены ни кустарни-
ком, ни деревьями, не было сада, за то при нем был большой
огород, где выращивали овощи и много кукурузы, которая дава-
ла и много зерна, и много почти трехметровых стеблей на корм
корове. Оказывается, о том, что она королева, в Подлесном зна-
ли задолго до Хрущёва. Не знаю, платили ли родители арендную
плату, скорее всего, нет: дом сдавали с условием сохранения
и ремонта, не платили они и управляющей компании, и ресур-
соснабжающим организациям, т.к. первых еще не придумали,
а электричества, газа, воды, канализации, мусоросборника и до-
мофона иметь хозяева не возжелали, еще не знали, что это такое
и с чем его едят, т.о. жилье обходилось почти даром. Вот такой
миникоммунизм в отдельно взятом селе.
Вспоминается то, что могло поразить мальца. Была метель,
наша хижина, не прикрытая деревьями, еле сдерживала поры-
вы ветра, что-то скрипело, гремело и трещало, на чердаке, каза-
лось, черти катают пустые бочки, я перепуган, реву, судорожно
обхватил мамину ногу, дрожу. Вдруг резко открывается дверь,
и вваливается человек, весь в снегу, и весело поет про какую-то
метелицу, которая метет вдоль по улице. По голосу я узнаю отца, 
он мне показался большим, бесстрашным, сильнее разбушевав-
шейся стихии, и я успокоился, никто меня не обидит, ведь у меня
есть он.
Еще запомнилось: вечер, мы вдвоем, мать теребит кукуруз-
ные початки, я гоняю по полу какую-то игрушку, спокойно по-
трескивает коптилка, но вдруг её пламя закачалось, начали гре-
меть и сваливаться на пол горшки, посуда, подушки с кроватей,
фотокарточки со стен, пол дрожит. Мать не растерялась, схвати-
ла меня в охапку, задула светильник и мигом на улицу, подальше
от строения. Потом узнали: было это землетрясение, отголосок
удара где-то в Карпатах.
Был тогда я маминым сыночком, она на грядку, и я рядом ко-
паюсь, она доить корову, и я рядом, но подрос, стал получать
индивидуальные ответственные поручения, как-то гонять ворон,
воробьев и курей с только что посеянных участков и сохнущих
полотняных домотканых полос.
Появились друзья, одногодки, с разницей в несколько меся-
цев: Толик (кличка Дриба), крепыш и увалень, потом стал шах-
тером и Талик (кличка Балик), щупленький, маленький, пискля,
закончил сельхоз- институт, работал бригадиром механизаторов
в родном колхозе. На любительской фотографии: дружная трои-
ца в затрапезном одеянии на вырост, в мятых головных уборах
на завалинке возле дома на фоне увесистых венков кукурузы под
стрехой исполняет музыкальную кантату во славу своей безза-
ботности на мандолине, бубне и дудке, яркое солнце ослепило
их лица, глаза прищурены, но им ни по чем; тем же оркестром
они позируют и на огороде. Чаще находились у нас, т.к. у меня
было много игрушек, место было безлюдное, хорошо играть
в многовековую забаву – жмурки, тем более, что к нам присое-
динялись две соседские девчонки, а чем больше компания, тем
веселее. Любили бывать у Талика, он жил на «шляху», где мож-
но было, забравшись на штакетник, наблюдать за проходящими
людьми, прогоняемыми стадами коров, проезжающими телега-
ми и редкими грузовиками, но особенно нравилось быть в той
«стодоле», о которой писалось выше, где можно подержаться за 
ручки «всамделешного» плуга, посидеть на холодном металли-
ческом сидении жатки, побегать с хомутом на шее.
Бесхитростные детские забавы, что видели вокруг, то и ими-
тировали.
Иногда по дороге проскачет лихой эскадрон, или пройдет
группа солдат, ведь рядом в 15 км граница с вечно не друже-
ственной Польшей. Летом тридцать девятого пошли мимо нас
большие колонны красноармейцев, при полном снаряжении,
упряжки артиллерии, танки, зачехленные автомашины, сани-
тарные повозки. Длилось это почти неделю, мы чуть не пораз-
дирали рты, видя все это, готовы не слезать с забора сутками.
Особенно меня поразили автобусы – коробочки, большое осте-
кление, яркая раскраска – чудо, дворцы на колесах. До сих пор
не пойму: рядом село Польный, там добротная, мощенная пленными
австрияками в первою мировую, дорога, почему вдруг пошли
через наше село, может двигалась такая лавина войск, что там
не могла поместиться, а может что-то другое.
Наступили холода, игровая вольница закончилась, дети по до-
мам одни, родители на работе, случилось несчастье, невдалеке
загорелся дом, запертые двое ребят сгорели заживо, стал вопрос,
куда безопасно пристроить меня, детскими садами и не пахло,
дедушки и бабушки тоже в трудах. Невдалеке, на другом «шля-
ху» жила довольно патриархальная семья, убежденные католики,
трепетно соблюдающие все религиозные ритуалы, почти через
слово, произнося заветное «матер боска» и «святая дева Мария»,
поклонники старинных обычаев и канонов, речь до не приятного
сюсюкающая: кошка у них кошулечка, картошка – картошулеч-
ка, сын – Янусичик и т.д. Хозяин – инвалид постоянно находил-
ся дома, вот меня к ним и определили. Здесь всегда было тепло,
скромно и уютно, а, главное, просторная черень на печи, где мы
с их сыном, зарывшись в просушиваемое зерно, играли в неза-
мысловатые игры и слушали добрые сказки его отца. Сынок был
немного старше меня, но мы сдружились и остались добрыми
приятелями на всю жизнь. Это был Иван Карлович Радкевич,
замечательный, сердобольный человек, приятный во всех отно-
 шениях и к моим родителям, и к моей семье. Потом он закончил
пединститут, преподавал историю в местной школе, родил бога-
тыря сына, к сожалению, семейная жизнь у него не сложилась,
частично из-за патриархального уклада его родительского очага,
и он остался бобылем.
На этом «шляху» я и увидел ту, описанную  в  другом  рассказе,                праздничную  демонстрацию, здесь же меня еле отходили после того, как
крепко получил копытом по лбу от жеребенка, за которым я дол-
го и надоедливо гонялся.
Я уже упоминал, что родители были гостеприимными хозяе-
вами, любили компании, любили принимать их у себя. Одна та-
кая встреча осенью сорокового года, особенно запомнилась мне.
Было много народу, некоторые родственники, но больше моло-
дых, крепких, зрелых и задорных людей. Отец с заметным удо-
вольствием и предупредительностью ухаживал за гостями, с не
меньшим рвением старалась и мама, видно было, что эти люди
были им желанны и дороги. Было весело, они пели, плясали,
по-детски дурачились, фотографировались. Сохранилась общая
фотокарточка, где они в непринужденных позах, улыбающиеся,
счастливые, довольные жизнью, несмотря на свои непрезента-
бельные одежды, скромность и неприглядность обстановки.
Наверное, это были самые близкие друзья моих родителей. Не
знал я, что вскоре нам придется встретиться еще раз, но уже при
грустных и трагических обстоятельствах.
Пришла весна, по традиции обновлялась побелка обители, све-
жей глиной мазались полы, мебель и вещи вынесли на улицу. Был
ласковый, яркий солнечный день, я вертелся во дворе, отгонял лю-
бопытных птиц и курей, чтоб не поганили на вынесенное добро,
здесь же пощипывала молодую травку наша кормилица – корова
Рябушка. У стены было прислонено большое зеркальное трюмо,
корова увидела в нем соперницу, а была она бодливая, разбежа-
лась и всей мощью нанесла удар, растрощив его вдребезги.
Народное поверье гласит: разбитое зеркало к несчастью.
Предсказание сбылось, началась война, а вместе с ней закончи-
лось мое беззаботное, счастливое, мирное раннее детство.
                2019г