Рыдать нельзя смеяться

 
                Все люди на большой планете
                Должны всегда дружить.
                Должны всегда смеяться дети
                И в мирном мире жить.
                М.Пляцковский «Детство – это я и ты»
I
1.
Весна на юге в этом году запоздала.
Вместо «февральских окон», таких долгожданных для садоводов, грянули двадцатиградусные морозы с каким-то небывалым, просто арктическим ветром.
А в начале марта, как водится, резко потеплело. Прямо хоть из зимних сапог прыгай в босоножки!
Зацвели жердёлы и алыча.
Коммунальные службы работали исправно, отопление отключать пока и не думали, и во всех городских многоэтажках окна были нараспашку.
С трудом дождавшись выходных, Вероника Николаевна и Виктор Палыч устремились на дачу.
Крошечный домик на шести сотках походил на несчастного питомца, оставленного хозяевами на несколько дней в одиночестве. Посматривал с укором, выглядел затравленно и неряшливо.
Дачники, всю зиму не казавшие глаз на участке, тут же начали суетиться, ласково заглаживая вину, наводя порядок.
Распахнули настежь двери и окна в домике, чтобы выветрить сырую затхлость. Проверили летний душ и туалет. Открыли сарай.
Виктор Палыч обнаружил поломку в кухонном бойлере и полез чинить.
Вероника Николаевна обошла маленький сад, поздоровалась с каждым кустиком и деревцем, дотрагиваясь до шершавых стволов и задумчиво поглаживая их, и остановилась в дальнем углу, оценивая фронт работы.
Деревья ещё стояли голые. Оглушённые февральскими морозами, боялись подавать признаки жизни. Весь сад был устлан прошлогодними сырыми черно-коричневыми листьями.
Первым делом надо уничтожить эту гниль. По осени не успели… И вот ещё парочка таких же теплых дней – и оживут личинки, затаившиеся на зиму в этом ворохе, поползут по деревьям, испортят будущие плоды.
Нет! Всё в огонь, на дезинфекцию!

2.
Вероника Николаевна взяла в сарае грабли и тачку, надела хозяйственные перчатки и начала сгребать листья, плотным, грязным ковром покрывающие землю. Ей нравилось наблюдать, как сплошной ржаво-коричневый цвет постепенно уступает место ярко-зеленому, и поэтому она с жаром гребла всё дальше и дальше, как будто шла в наступление, и радовалась пробивающейся травке.
Простые монотонные движения доставляли удовольствие, мягко разогревали тело и помогали думать о приятном. Вероника Николаевна вдруг подумала, что выполнять эту незамысловатую работу научилась ещё в далёком детстве.
Воспоминания, накатывающие, как шумные волны, в такт движениям рук, подхватили её и унесли в маленький приокский посёлок, где она пошла в первый класс. Родители, специалисты в нефтегазовой отрасли, много раз переезжали с места на место, и жизнь у Вероники выдалась кочевая, богатая на впечатления.
Но, как любой примерный ребёнок, она отлично помнила немолодую первую учительницу Галину Михайловну, суровую на вид, но очень-очень добрую, и недавно выстроенную поселковую школу, ничем не уступающую какой-нибудь городской: двухэтажную, из белого кирпича, с раздевалками, столовой, спортзалом, библиотекой, светлую и просторную. Помнила молодые деревца в школьном дворе, лужи на асфальте и девчонок в резиновых сапожках, играющих в классики и вечно скачущих на одной ножке.
В один из апрельских теплых дней всю школу сняли с последних уроков и отправили на расчистку территории возле памятника павшим воинам. Вся страна готовилась отмечать очередную годовщину Победы.
Обелиск находился совсем недалеко от школы, в так называемом «Парке». По мнению семилетней Вероники, родившейся в большом южном городе, им просто раздали грабли и велели собирать в кучки мокрую листву рядом с гранитным сооружением, почему-то стоявшим вдали от центра, практически в лесу.
И это было здорово! Вместо того чтобы молча решать задачки в душном классе, можно звонко перекликаться с подругами, голыми ручонками снимать с ощетинившихся грабель листву, смешанную с жидкой землёй, и безнаказанно перепачкать резиновые сапоги, курточку и даже шапку в нежной, как шоколадно-сливочный крем, грязюке.
Шум, смех, мальчишки, решившие приспособить грабли вместо коня, изображая лихих вояк. Старшеклассники, которые собирают вороха листьев на носилки и куда-то тащат, попутно заигрывая с девчатами… Одним словом – весна…

3.
Через две недели настал День Победы. Собрались всем посёлком. Школьники – отдельно, под присмотром учителей. Но в этот раз шли к памятнику не через лес-парк, а там, где было почище, – от клуба.
Вероника очень любила это здание, оно будило детское воображение. Ничего общего с простой деревянной избой, обычно приспособленной для проведения культурных мероприятий в 70-е годы, клуб не имел. Да и «клубом»-то неуважительно назывался только по причине лености местных жителей. Зачем два раза открывать рот, чтобы выговорить официальное название – «Дом культуры»? Ну, подумаешь, господа там когда-то жили! Ну и что, что высокородная фамилия гремела на всю Россию, а Пушкин посвятил их дочери одно из лучших своих стихотворений?
Семилетней девчушке этот добротный каменный дом с высоченными потолками, снаружи аккуратно оштукатуренный и побеленный, вмещавший в себя не только «клуб», но и сельсовет вместе с бухгалтерией, казался настоящим дворцом. При входе было просторное фойе, где, как чудилось маленькой Веронике, когда-то устраивались пышные  балы и кавалеры ангажировали на вальс или мазурку прекрасных дам в роскошных платьях. Теперь там каждую субботу проводились поселковые дрыгалки.
Дальше был вход в настоящий кинозал, мест на двести, не хуже, чем в городе, с широким белым экраном, с огромной сценой и красным бархатным занавесом. С правой стороны стоял предмет самых заветных Вероникиных желаний – пианино.
По всему залу ровными рядами расположились настоящие откидные стулья, тоже красные, в тон занавесу.
Будучи ещё детсадовского возраста, Вероника часто бывала здесь с мамой, которая пела в самодеятельности. Таких «артисток» в посёлке было много. Малышню тоже брали с собой на репетицию.
Компания из дошколят собиралась шумная, весёлая. Играли в догонялки в фойе, а потом, умаявшись, слушали, как матери тихонько поют под баян:
Над окошком месяц. Под окошком ветер.
Облетевший тополь серебрист и светел.
Дальний плач тальянки, голос одинокий –
И такой родимый, и такой далёкий.
В зале царил полумрак, освещалась только сцена. Песня лилась, лилась и убаюкивала…
А ещё в Доме культуры несколько раз в неделю показывали кино. Хорошее, отечественное. Вероника Николаевна до сих пор помнила, как в первый раз в жизни увидела здесь «Москва слезам не верит» и гайдаевское «За спичками». Каким-то образом киномеханикам удалось показать «Три мушкетёра». Фильм-то многосерийный! Наверное, по частям привозили.
Иногда показывали французов. Вероника очень любила «Большую прогулку» с Луи де Фюнесом.
Если привозили индийские фильмы, в зале яблоку негде было упасть. Даже самые скромные доярки впадали в жуткий экстаз, когда видели на экране томный взгляд Митхуна Чакраборти, и готовы были запеть незабвенное «Джимми, Джимми! Ача-ача!», что в переводе означало «Пойдём, Джимми, пойдём!» А потом поздним вечером огромная толпа людей, объединенных жаждой большой и чистой любви, неторопливо шла по широкой асфальтовой дороге от клуба, постепенно разбиваясь на маленькие кучки, разбредающиеся в разные стороны и плавно тонущие в темноте.

4.
Споткнувшись о кочку, хозяйка ненадолго вернулась в свой маленький сад, наклонилась, стала руками подхватывать вороха собранных листьев и укладывать их в тачку. Мысль снова вспорхнула и полетела к обелиску, в тот далёкий памятный день.
Было холодно, пасмурно, слякотно. Но многочисленные гроздья пышной сирени, подёрнутые влагой, разноцветные: лиловые, темно-фиолетовые, белые, розовые, серо-сиреневые – изо всех сил поддерживали праздничную атмосферу.
Школьников выстроили перед памятником, как на линейке. Учителя аккуратно шикали на не в меру развеселившуюся братию, призывая к вниманию и порядку.
Начался митинг. Выступл председатель сельсовета. Потом дали слово ветеранам. Вероника многих знала в лицо: кто-то вёл в школе математику, кто-то труд и физкультуру. Эти строгие и собранные всегда дядьки сегодня выглядели по-другому. И не только потому, что на груди у них красовались многочисленные ордена и медали.
Возле памятника они говорили как-то слишком взволнованно, громко, часто немного подвывая, и, срываясь на плач, останавливались на полуслове…
Семилетней Веронике было неловко смотреть в их растерянные, беспомощные лица. Она вспомнила своего деда, оставшегося в большом южном городе. Вероника никак не могла представить его, кадрового офицера, прошедшего всю войну, плачущим.
После митинга толпа повалила в клуб смотреть праздничный концерт. Зал быстро заполнился, свободных мест почти не было.
Какое же торжественное мероприятие без милых первоклашек? Учителя и родители заблаговременно завели их за кулисы. Перепачканные грязью резиновые сапожки сменили на беленькие гольфики и разноцветные сандалики у девочек и аккуратные ботиночки у мальчиков. Придирчиво осмотрели парадную форму. Девочки особенно трогательно белели фартучками и пышными бантами. И у всех на груди красовалась октябрятская звёздочка.
Детей вывели на сцену, красиво построили – и широкий занавес распахнулся. Зрители шумно зааплодировали. Вероника вышла в центр, широко и доверчиво заулыбалась и звонко, без запинок стала читать сложное стихотворение, доверенное ей как отличнице.
Спустя много лет она уже не могла сказать, какие это были строки, кто автор и как они с классом уходили со сцены. Но на всю жизнь осталось в памяти, как за кулисами добрейшая Галина Михайловна слегка пожурила её за ту, по мнению взрослых, неуместно широкую улыбку. Всё-таки стихотворение было о войне…
Вероника смутилась и почувствовала себя виноватой. Два понятия: праздник и война – никак не хотели мирно соседствовать в её детской головке. Праздник побеждал, вытесняя войну и горечь. Влажные, сочные гроздья сирени буйно взывали к радости.

5.
Семилетняя Вероника невольно вспомнила, как в прошлом году, когда она была ещё совсем маленькой, они отмечали Этот День в доме дедушки. Он жил на окраине города, где было много-много улочек с одноэтажными домиками, с асфальтированными тротуарами и большими тенистыми палисадниками вдоль дорожек. Вид во двор с улицы загораживал высокий, крепкий деревянный забор. Рядом с ним стояла лавочка, где долгими летними вечерами хозяева обсуждали с соседями последние новости, дружно щёлкая семечки.
В то праздничное утро взрослые усадили детей перед телевизором смотреть парад, а сами дружно хлопотали в ожидании гостей.
К обеду стали приходить многочисленные друзья и родственники. Первым делом устремлялись с цветами и поздравлениями к дедушке, потом приветствовали остальных. Садились за праздничный стол, обильно уставленный закусками. О войне говорили мало. Пили за мир и за здоровье. Смотрели праздничный концерт по телевизору и дружно подпевали молодому Льву Лещенко, исполнявшему новую песню «День Победы».
Дедушка не пел, слуха у него не было. И, хотя он сидел во главе стола, был не слишком заметным: говорил мало и негромко, никогда не смеялся в голос, даже улыбался редко, но из его добрых карих глаз лучилось блаженство.
А бабушкина родня уже на три голоса раскладывала «Гори, гори, моя звезда» и «Выхожу один я на дорогу», и всех присутствующих пробирало аж до мурашек.
Разгорячённые отец и дядя несколько раз выбегали покурить во двор. Потом отец взял баян, дядя – гитару, и вместе с толпой слушателей они ушли на свежий воздух горланить казачьи песни, разбавляя их Визбором и Окуджавой.
А бабушка что-то шепнула дедушке, он пошарил рукой в шифоньере и достал оттуда старую кобуру от пистолета, в которой вот уже много лет хранились его боевые награды: орден Отечественной войны, орден Боевого Красного Знамени, два ордена Красной Звезды и многочисленные медали.
Вероника смотрела на всё это великолепие с таким же восхищением, как на ёлочные игрушки. Потом положила на ладошку увесистую, как ей тогда показалось, Красную Звезду и ласково стала водить пальчиком по гладким алым лепесткам. Внимательно разглядывала красноармейца в шинели и с винтовкой в руках, аккуратно поглаживала его, ощущая легкую шершавость.
Второй, точно такой же, орден достался двоюродному брату. Ребятишки бережно держали в руках награды деда и улыбались друг другу, осознавая своё родство.

II
1.
Когда Веронике исполнилось восемь лет, маму и папу перевели куда-то в Тюмень, а бабушка и дедушка под предлогом нехватки в Сибири всяческих витаминов забрали ребёнка к себе, на Кавказ.
Чтобы хоть как-то отвлечь внучку от разлуки с родителями, записали её в музыкальную школу и купили огромное, настоящее пианино, Вероника прыгала от радости и активно занималась «творчеством», от которого пищал, трещал, иногда тихо жаловался, а потом снова взрывался добротный подержанный инструмент. Старики же стойко переносили всю эту какафонию и ни разу не сделали внучке ни малейшего замечания по поводу её музыкальных экспромтов.
В этом доме вообще не любили тишину. Бабушка много раз вспоминала, что сыновья спокойно могли делать уроки, одновременно слушая магнитофон и поглядывая в телевизор. Но двоек не приносили и в люди выбились.
 Да и что такое тишина? Тишина будет там, потом, навечно…
     А в памяти Вероники Николаевны дедов дом с маленьким уютным двориком всегда был залит солнцем и полон звуков. Вот квохчут соседские куры. Вот несмолкающее радио «Маяк» передаёт сигналы точного времени, и, стоя на кухне посреди ослепительно-белого дня, восьмилетняя Вероника пытается представить, что где-то в далёком Петропавловске-Камчатском сейчас, вот прямо сейчас, жуткая полночь. Поверить в это было так же невозможно, как и в то, что Земля круглая, а Вселенная бесконечна.
Вот Вероника идет по двору от большого дома к летней кухне. С одной стороны дорожки огромная крепкоствольная черешня. С другой - небольшой палисадник с пышными разноцветными розами, затем грядки с высоченными, в человеческий рост, помидорными кустами, подвязанными к железным таркальям. Вероника ныряет в зелёные огородные ряды, ходит между ними и представляет себя в лесу, рискуя получить от бабушки «на орехи», потому что руки, нос и платье уже перепачканы в помидорной зелени. И откуда-то сверху доносится незабываемый, как будто из самого укромного уголка души, голос Анны Герман. «Оди-ин ра-аз в го-од сады цвету-ут…».
Голос нашего далёкого детства… Золотой голос ушедшей брежневской эпохи, застойной, поруганной, но такой семейной, мирной, подарившей нам «Иронию судьбы», «Семнадцать мгновений…» и наивного, доброго Чебурашку.

2.
Пришёл сентябрь. Жизнь потекла по расписанию, обязательному теперь для всех членов семьи. По утрам бабушка кормила Веронику обильным завтраком, радуясь, что аппетит у внучки (тьфу-тьфу!) хороший, помогала одеться и провожала до своей калитки. Школа находилась в четырёх кварталах от дома, времена были спокойные, и никому не приходило в голову встречать и провожать восьмилетнюю девочку до дверей школьного кабинета, как это часто происходит сейчас.
Вероника без всяких проблем влилась в новый коллектив, в первый же день треснув портфелем по башке самого злостного хулигана, замахнувшегося на неё учебником.
- Ну, я вижу, что ты сможешь за себя постоять, - оценила ситуацию опытная  учительница, которую звали Галиной Андреевной, и посадила Веронику на первую парту вместе с пострадавшим.
Уже на уроке выяснилось, что присмиревшего бойца зовут Сашкой. Так они и просидели два года за одной партой, пока его не перевели в другую школу. На прощание всегда угрюмый и нелюдимый Сашка вручил Веронике подарок – дефицитный «учебник Бонка». Вот уж чего-чего, а таких реверансов от этого Серого Волка и непроходимого двоечника она точно не ожидала!
Перезнакомившись со всеми, Вероника узнала, что ещё две девочки из её класса будут ходить в ту же музыкальную школу, что и она. Пристанище юных артистов находилось подальше, чем обычная школа. Приходилось идти пешком минут сорок, и Веронику никогда не отпускали одну, только с дедом. Сколько километров прошагали они вместе за несколько лет!
По дороге к ним часто присоединялись одноклассницы, которые жили поближе к музыкалке. Жизнь становилась всё приятнее и веселее: занятия по специальности,   сольфеджио и хор вместе с подругами, репетиции и концерты, и всегда рядом - дедушка. Сопровождает. Оберегает.

3.
Часто вспоминая своих дорогих стариков, Вероника Николаевна поначалу не могла взять в толк, как два таких разных человека больше полувека прожили под одной крышей в любви и согласии. С годами поняла: противоположности притягиваются, дополняя друг друга и становясь одним целым.
Генералом в доме была бабушка. Маленькая, полненькая, зеленоглазая, с копной никак не желающих седеть, несмотря на шестой десяток, волос цвета темного ореха, всегда аккуратно убранных назад невидимыми заколочками, с коротко подстриженными ногтями, не носившая никаких украшений, она до старости работала медицинской сестрой и поддерживала в доме строжайший порядок.
Казалось, что в ней одной мирно уживаются маленькая электростанция, программа «Здоровье» и детская радиопередача «Пионерская зорька». Шустрая, острая на словцо бабушка никогда не сюсюкалась с внуками и при этом окружала их всесторонней, до мельчайших деталей продуманной заботой. Сама выбирала школу, строгого учителя, заботилась о здоровом питании, запрещала есть много конфет, кормила фруктами, поила соками собственного производства и отваром шиповника, каждую неделю пришивала к форме свежие воротнички и нарукавники, обстирывала, обглаживала, да при этом ещё и работала в госпитале: день, ночь, «отсыпной», выходной…
 Вероника Николаевна и сейчас, заходя в ванную, будто бы слышала бабушкины спокойные указания:
- Зубы надо чистить круговыми движениями. Не вазюкай туда-сюда – эмаль сдерёшь.
Шею мылить не забывай, а то будет, как у трубочиста!
Волосы мой яичными желтками. Вот так, втирай, втирай в голову потихонечку. Теперь смываем. Во-от. Хорошая коска выросла!
По утрам взбадривала:
- Заяц, вставай, не вылёживайся!
А если немножко «бо-бо», то «Терпи, казак, атаманом будешь!».
И всё это с такой певучей интонацией, как в марше из «Весёлых ребят».
Иногда Веронике чудилось, что где-то в укромном уголке бабушкиной души надёжно спрятаны Кубанский казачий хор в придачу с Аркадием Райкиным.
 Вот сидит бабушка на диване, подвинувшись поближе к окну, и подшивает полы Вероникиного плаща, мурлыкая себе под нос что-то энергичное. Потом неожиданно заявляет низким, почти мужским голосом:
- Иван, а у нас в станице звездЕЙ больше!
И сама же в тон отвечает:
- Дурак ты, Петро! ПадежОВ не знаешь!
И ошарашенная Вероника звонко хохочет.

4.
Молчаливый, спокойный дедушка поначалу казался таким же простым, как вода, хлеб и воздух. Однако постепенно внучка стала понимать, что дед, как Штирлиц, с двойным дном.
Она запомнила его седым пожилым человеком. Но порода бросалась в глаза: аккуратная стрижка, гладко выбритое лицо, офицерская выправка (никакого намёка на пузо!), тщательно выглаженные вещи, чистая обувь, нередко хороший костюм и шляпа. Даже в своём дворе, поливая из шланга огород или подметая огромной метлой дорожки, он умудрялся выглядеть очень опрятно.
Повзрослев, Вероника Николаевна узнала, что дед «из бывших», да ещё из ссыльных поляков, и ничуть этому не удивилась. Мало ли людей с похожей родословной приближали нашу Победу?
Лицо у дедушки тоже было «партизанское» - никогда не выражало сильных эмоций. Он не говорил громко, не смеялся, не пел, никуда не торопился. Иногда вообще производил впечатление смертельно уставшего человека, которому безразлично всё, что творится вокруг. Взгляд его был обращён внутрь себя, как будто он тяжело о чём-то задумался. И только добрые глаза и едва заметная улыбка выдавали в нём душевного, очень ранимого человека.
 При этом дед отнюдь не был кротким Акакием Акакиевичем. В нужный момент в нём просыпалась такая спокойная твердость, что недоброжелатели старались обходить его стороной.
Необычность этого человека исподволь прорывалась в мелочах. Вероника Николаевна на всю жизнь запомнила, как аккуратно, словно она была новорожденной, дед расчёсывал ей по утрам волосы, когда бабушка была «в ночную». Он делал это своими крупными, покорёженными жизнью руками очень медленно, но так бережно водил расчёской, что умудрялся не дёрнуть ни один волосок и при этом сделать маленькой школьнице весёлый «хвостик». В глазах восьмилетней Вероники всё это никак не вязалось с рассказами отца и дяди о том, что дед был суровым воспитателем и мог за серьёзную провинность выдрать своим офицерским ремнём.
А он нет-нет, да и продолжал удивлять.
Вспоминались осенние и зимние промозглые вечера, когда они вдвоём ходили встречать бабушку «с дневной».  Посмотрев в восемь вечера «Спокойной ночи, малыши!», надевали теплые вещи, осторожно закрывали за собой калитку и ныряли в темные закоулки с маленькими домиками и горящими окошками, которые едва помогали разглядеть дорогу.
Дед заговорщически совал в руку Веронике пару карамелек, которые старательно прятала от неё бабушка. Потом доставал из кармана пачку «Беломорканала» и спичечный коробок, закуривал и оправдывался перед внучкой:
- А вот и мои конфетки!
И два бойца молча направлялись туда, где ярко светили фонари, стояли в ряд огромные пятиэтажки, зазывно сияли стеклянные витрины, звенели трамваи и гордо проносились мимо нечастые автомобили.
Однажды по пути к трамвайной остановке дед случайно обронил:
- Вот на фронте идёшь, бывало, идёшь – и спишь на ходу!
Вероника сначала подумала, что он шутит. Как можно «спать на ходу»? Тут в уютной-то кроватке не спится, а он - «на ходу»!
Но тон у дедушки серьёзный, да и не мастер строгий подполковник на фигуры речи. По этой части бабушка большой специалист…
Каждое воскресенье она отправляла мужа в фирменный магазин «Столичный», где продавали самые лучшие в городе пирожные и торты, за которыми люди часами стояли в очереди, пропуская исключительно ветеранов. Дедушка терпеть не мог сладкого, но послушно топал пешком аж в центр города и обратно.
О приобретении личного автомобиля речи никогда не было, хотя состояние позволяло. Почему не брали? Дед был артиллеристом, а значит, умел обращаться с техникой. Для Вероники вопрос остался открытым…
Общественный транспорт наш подполковник тоже не жаловал: ему казалось, что там нечем дышать. Отзывалось больное сердце.
Но ради воскресных семейных обедов он охотно совершал свой пеший марафон. Бабушка же после трапезы всегда торжественно объявляла:
- А дедушка сегодня нам пирожных напек!
И доставала из белых картонных коробочек, крест-накрест перемотанных тонкой бечёвкой, эклеры, шоколадно-масляные бисквиты, буше и любимые Вероникины корзиночки с белковым кремом, поверх которого красовалась настоящая вишенка из компота.
Да, дедушка готов был каждое воскресенье «печь» для самых дорогих людей пирожные, решать задачки по математике. Он недолюбливал цирк, но сопровождал внучку на все премьеры: и на Олега Попова, и на лилипутов, в цирк на льду, цирк на воде, конный театр «Нарты»…  А вот выступать перед школьниками в качестве ветерана всегда отказывался и никогда не ходил на митинги.
Повзрослевшая Вероника стала живее интересоваться его прошлым. Кое-что рассказала бабушка. Многое стало известно в эпоху Интернета, когда стариков уже не было. Вот, например, битва под Москвой…
Вероника Николаевна вспомнила, как в четвёртом классе учила наизусть лермонтовское «Бородино», всё время громко декламируя то одни, то другие строчки. Дед слушал, слушал, да и сказал:
- Мы тоже сражались на Бородинском поле, только не в восемьсот двенадцатом году, а в сорок первом…
А потом накинул куртку на плечи, быстро сунул ноги в галоши и выскочил курить во двор под моросящий осенний дождь. Долго ходил там с непокрытой головой, вдыхая и выдыхая едкий, густой дым.

5.
Нагрянул Первомай. В огромном центральном парке уже открылись аттракционы. Заработали летние кафе с неиссякающей очередью из желающих съесть несколько шариков мороженого в металлических вазочках на низкой ножке и запить вкуснейшим лимонадом в общепитовском гранёном стакане, вальяжно расположившись за отдельным столиком под широким пляжным зонтом. Взмыли вверх стеклянными искристыми брызгами многочисленные фонтаны.
На открытой всем ветрам просторной деревянной сцене в праздничный светлый день выступали, сменяя друг друга, коллективы музыкальных школ. Напротив стояли рядами простые лавки, на которых в полуденный час расположились немногочисленные слушатели: педагоги, родители, бабушки и дедушки, сопровождающие ребятню на этот концерт, сами маленькие артисты, уже выступившие или ожидающие своего выхода, немногочисленные случайные прохожие и кучка местных люмпенов, присевших, чтобы с комфортом похмелиться.
Аккуратный старик в дорогом костюме и фетровой шляпе тоже сидел на скамейке, радовался солнышку и погожему деньку и внимательно глядел на сцену, ожидая выхода детского хора, где пела его внучка. Ему нравилось, что вместо стен у этого концертного зала были большие раскидистые деревья, слегка шумевшие зелёной кроной. Нравилось вдыхать майский воздух, в котором переплелись запахи свежей сочной листвы, цветущей сирени и акации.
Наконец на сцене показалась долгожданная группа. Множество девчонок в белых рубашечках с коротким рукавчиком, в чёрных юбках-колокольчиках, в белоснежных гольфиках и туфельках-лодочках, выстроившись в одну цепочку, организованно стали взбираться на трехуровневый деревянный помост, сколоченный специально для хоров. И вот уже первый ряд был виден с головы до ног, а у второго и третьего выглядывали только грудь, плечи, счастливые, улыбающиеся лица и – главное! – два огромных сборных голубых банта на голове.
Эти замысловатые украшения выгодно отличали Вероникин хор от других детских коллективов. «Вишенка на торте» была придумана молодым хормейстером с поэтическим именем Наталия Николаевна.
Изготовление знаменитых бантов было целой наукой, которую невольно пришлось освоить всем мамам и бабушкам маленьких хористок. Покупались две широкие голубые ленты длиною по три метра. Затем каждую прошивали иголкой по краю, загибая, как будто волной, по два сантиметра то в одну, то в другую сторону. Стягивали всё на одной нитке и соединяли начало и конец в один круг. Получался пышный голубой цветок, похожий на большую хризантему.
 Это великолепие в двойном экземпляре прикалывали к девичьим хвостикам, торчащим по обе стороны головы, смахивающей теперь на цветочный куст. Сцена же, заполненная хористками, превращалась в шикарную клумбу.
 Вот к микрофону подошла солистка, зазвенела музыка и полились чистые, высокие звуки:
Слышу голос из прекрасного далё-о-ка,
Голос утренний в серебряной росе…
А потом все девочки дружно подхватили хрустальными голосами, как будто умоляя кого-то Неведомого, но точно присутствующего здесь в этот момент:
Прекрасное далёко,
Не будь ко мне жесто-о-ко…
Обилие белого и голубого на сцене, девичьи улыбки и крылатая мелодия буквально приподняли всех над землёй, вмиг сделали «чище и добрее». Даже компания забулдыг вдруг притихла, и по щекам у одного катились крупные частые слёзы.
А пожилой суровый воин тихо и неумело благодарил незримого Кого-то, кто, оказывается, был с ним, двадцатилетним парнем, там, в этом дыму и пекле, в этой крови и ужасной несправедливости, в этой жути, о которой смертельно хотелось забыть, но никак не получалось.
Всю свою жизнь черноглазый лейтенантик - артиллерист не мог понять, за что ему, именно ему, выпало счастье выжить и вернуться, и поэтому он каждое утро просил прощения у тех, других… А сейчас вдруг ощутил, что именно эта голубоглазая и светловолосая девчушка, поющая вместе с другими на сцене, и есть его оправдание за всё.
Ком подступил к горлу, сердце замерло. Он с большим усилием сделал вдох. Нельзя, нельзя!.. Кто ж её домой проводит?

6.
Воспоминания о войне лезли, скрежетали и лязгали, как фашистские танки. А он старался заслониться от них миром.
Вот тёплые руки смуглой, черноглазой матери, на которую он сам был так похож. У неё ласковое имя: Фран-ти-ша. Как будто кошку гладишь за ушком, а она громко дышит от удовольствия.
Вот строгий отец, своей вечной чопорностью и любовью к порядку похожий на старого князя Болконского.
Вот старший брат и сестра-красавица, похожая на мать, с крупными тяжелыми завитками чёрных волос.
 Деревянный высокий забор в обнимку с кронами плодовых деревьев, через который они с соседом Ванькой в дни недолгих мальчишечьих ссор перебрасывались всем, что попадало под руку: от подгнившей черешни до земляных комьев.
Школа в двух кварталах от дома. По утрам они шли туда втроём: он, Ванька и Нинка-колобок, Ванькина сестрёнка, забияка и хохотушка.
… Ему тринадцать. Сидит на кухне. Сестра разводит примус, чтобы приготовить обед.  Вдруг неловкое движение – и она мгновенно превращается в столб пламени! Он кричит, хватает со стола скатерть, лупит сестру этой скатертью, прикрывает…
Потом машина скорой помощи. Сестра в сознании и даже улыбается. А через два часа …  Он выл и захлёбывался в слезах. Больше он никогда так не плакал.
В тридцать девятом Ржевское артиллерийское училище. Оттуда сразу под Москву. Дальше несколько лет, как в бреду, как в липком тошнотворном сне.
День Победы застал его в Прибалтике. Там было не до праздников. Фашистам и их прихлебателям, попавшим в Курляндский котёл, было наплевать на подписанные документы. Они ещё несколько лет жестоко и изощрённо дрались за свои собственные шкуры, пытаясь разными путями (по суше ли, по морю) уйти от Советов. Попадётся в тихом месте русский офицер – поймает пулю, и добрый эстонский фермер их не выдаст.
Но миновало… Хотя домой отпустили только в сорок восьмом, да и то на две недельки.
Там его встретили только брат с семьёй и постаревший, но всё ещё строгий, немногословный отец, всё так же служащий главбухом на Консервном заводе. Мать не дождалась… Похоронили рядом с сестрой.
- Эх, жизнь! - сказал отец, стоя рядом с их могилами. – Двух сыновей с такой страшной войны встретил, а единственную девочку на кухне не уберёг!
А он ответил:
- Родится дочь – назову именем сестры.
Кто-то услышал его в этот момент и подарил двух сыновей. Но чуть позже…
А сегодня вечером он зашёл в гости к Ваньке. Дверь ему открыла зеленоглазая красавица. Хороша у друга жена: ноги крепкие, бёдра круглые… Матерь Божия! Да это ж Нинка-колобок! И неожиданно для себя на следующий день сделал ей предложение, а она вдруг согласилась, дав отставку другому жениху.
Не было пышной свадьбы, длинной белой фаты. Был только вечер для близких после ЗАГСа. А уже через неделю в Таллине они перевозили немногочисленный скарб из офицерского общежития в дом портнихи Хельги Мяги, которая любезно согласилась сдавать молодожёнам одну из комнат.
Стали жить дружно, в любви и согласии. Молодой жене не надо было ничего объяснять. У них было общее детство, общий забор и то, о чём рассказывать в те годы было не принято.
Обе семьи, совершенно ещё не знакомые, появились в большом южном городе в начале тридцатых, спасаясь от раскулачивания и коллективизации. Бросив просторный дом, богатую землю и нажитое тяжёлым трудом добро, собрались ненастной ночью, взяли только детей да узелок под мышку и растворились среди незнакомых людей. Долго скитались по чужим углам и поминали добрым словом тех, кто предупредил их, а значит, спас от неминуемой ссылки в Сибирь.
Привычка к труду давала результат. Через несколько лет те и другие снова имели свой дом и двор, стали дружить семьями. И вот породнились.
Общительная Нинуська быстро нашла общий язык с хозяйкой и её дочерьми и потихоньку стала обучаться портняжному делу, помогая госпоже Мяги. Охотно осваивала эстонский…
- Ты вся дрожишь! Что случилось? Сядь. Выпей воды!
- Там старик-сосед… Они уезжают…за границу. Я поздоровалась, а он… сказал: «Смотри, девочка! Мы уезжаем. Мы сейчас вывозим вещи, мебель, бельё… Придёт день – и вы полетите отсюда так, что забудете взять даже своих детей!». Они ненавидят нас! Мне страшно…
Переводу на заснеженную далёкую Камчатку радовались как манне небесной. Там родился первенец.
Через пять лет снова Европа, Выборг. Здесь появился второй сын.
В шестидесятом стукнуло сорок, и он ушёл в отставку.
Радостно вернулись к себе, на юг. Купили хороший дом, прямо рядом с домом брата. Сделали общий двор. Обустраивались.
В семьдесят четвёртом родилась внучка, вылитая Нинуська. Но, как и обещал, назвали в честь своей сестры.
Кто-то оценил по достоинству память и преданность и подарил вторую внучку. Та действительно очень была похожа на женщин его семьи и родилась в день артиллерии. Назвали Катюшей.
А потом ещё два долгожданных внука…
Жизнь текла. Во дворе рос виноград. Из него делали вино. Своё, домашнее. И всегла первый тост:
- Чтобы не было войны!
 

III.
1.
- Ты что там носом хлюпаешь? Простыла?
Вероника Николаевна пришла в себя от слов мужа и попыталась аккуратно смахнуть слёзы, катившиеся ручьём по лицу, но только оставила на щеках грязные разводы.
- Вовремя же я бойлер починил, - то ли сочувственно, то ли насмешливо произнёс Виктор Палыч.
Умываясь теплой водой, Вероника Николаевна вдруг благодарно подумала, что муж её, как дед: всегда незаметный и всегда рядом.
Вместе отправились за ворота доставать из машины термос и бутерброды. Распахнулась соседская калитка и на улицу вышла старушка.
- Здрасьте, тёть Маш! Как зимовали?
- А-а, приехали? Нормально мы зимовали… Вчерашней ночью только так бахало, так бахало! Спасибо ребяткам: сбили где-то в полях. До нас не долетело. Воюють сыночки наши, воюють.
Постояла ещё немного, покачала головой и пошла к себе.
Погрустневшие, пили чай под навесом, перебрасываясь короткими фразами.
- А Гришка что пишет?
- «Всё нормально. Бьём врага». Где стоят, чем заняты, не пишет. Не положено, да и некогда им.
- А у Серёги сын вернулся?
- Приехал на две недели, женился и опять к бойцам.
- А Михалыч как?
- В госпитале. Ногу ампутировали. На поправку пошёл.
Потом из последних сил поднялись, размяли ноющую от непривычной нагрузки поясницу и начали стаскивать в костёр кучи гнилых листьев. Они поначалу еле тлели, не хотели разгораться. Всё вокруг заволокло едким дымом, заболела голова. Но пошло, разгорелось.

2.
Спустился вечер. Пламя костра резко выделялось на тёмном фоне. Вероника Николаевна присела на скамейку и устало смотрела на огонь. В голове роились мысли: то видела она чёрные, но счастливые лица бойцов, только что вылезших из курской трубы, то вспоминала, как к празднику сочиняла письмо солдату. Это оказалось непросто.
После уроков она осталась одна в кабинете, чтобы никто не мешал. Сначала внимательно рассматривала послания своих шестиклассников, которые они писали дома вместе с родителями. С детскими рисунками, свёрнутые треугольником или в красивом конверте… Конечно, от таких приветствий у бойцов на сердце сразу потеплеет.
Но что может написать она, взрослая женщина, совершенно незнакомому человеку? Или не стоит?.. Нет. Она поняла, что не может остаться в стороне, и неуверенно вывела на бумаге: «Дорогой солдат!
Поздравляю тебя с Днём защитника Отечества!
Хочу сказать тебе СПАСИБО за своих учеников.
Когда сквозь окна кабинета льются солнечные лучи, а дети сидят за партами и старательно (или не очень) выводят что-то в своих тетрадках, я понимаю, что это ТВОЯ заслуга.
Милый мой боец! Я не знаю, кто ты, в каком ты звании, сколько тебе лет, есть ли у тебя жена или девушка, один ли ты читаешь моё письмо или с товарищами. Но молюсь, чтобы ты остался ЖИВ и ЗДОРОВ.
Пусть у тебя будет крепкий дом, любящая семья, много детей и – обязательно! – внуки. И пусть детство у них будет таким же радостным и светлым, как то, которое когда-то подарили нам деды, пришедшие с Той страшной войны.»
Больше она ничего не смогла написать. Слёзы застилали глаза и мешали думать.
Расстроенная этими мыслями, Вероника Николаевна тихонько побрела по саду, дожидаясь, когда окончательно догорит костёр, чтобы затушить всё до единой искорки.
В свете яркого уличного прожектора виднелся куст сирени. Женщина подошла поближе и вдруг улыбнулась едва пробившемуся из почки зелёному листику.
Значит, весна! Значит, скоро снова День Победы! Скоро…
15.05.2025.