Блеск и тернии. Мягкий бархат, острые шипы

Кальвирна вздрогнула и резко обернулась. Перед ней стояла Агластия.

Молодая женщина была совсем не похожа на суровых воителей или сухопарых аристократок. Маленькая, пухленькая, с мягкими округлыми плечами, она казалась почти беззащитной, но это впечатление было обманчивым. Её густые каштановые волосы были аккуратно уложены, обрамляя лицо, которое, несмотря на юный возраст и некоторую полноту, сохраняло безупречную, фарфоровую бледность знатной дамы.

В глубокой голубизне её глаз сейчас притаились плохо скрываемые раздражение и смущение. Она смотрела на Кальвирну снизу вверх из-за своего небольшого роста, но в её осанке было столько достоинства, что она казалась выше всех присутствующих. Кальвирна ответила ей мрачным, исподлобья, взглядом.

Жалость вперемешку с неким темным, собственническим чувством зашевелилась в душе Агластии. Эта девочка была младше неё всего на три года, и Агластия видела в ней ту необузданность, которую сама себе позволить не могла. Но в то же время внутри росло пьянящее ощущение превосходства. Агластия уже чувствовала себя будущей полноправной хозяйкой этого поместья. В её планах Кальвирна была лишь временной гостьей, которой придется съехать, как только Агластия окончательно возьмет бразды правления в свои маленькие, пухлые, но цепкие ручки.

Ей была нужна подруга, но голос Агластии прозвучал неожиданно твердо и властно:

— Послушай, я понимаю, что тебе скучно в этих стенах, — она чеканила слова, стараясь скрыть за строгостью минутную слабость. — Но если нас поймают, то накажут! Ты хоть понимаешь, какой позор это навлечет на нас?

Однако Кальвирна не испытывала страха. Она решительно взяла Агластию за рукав её дорогого платья и отвела в самый темный угол, где их не могли заметить из дверей кабинета.

— Я могу помочь отцу, но... — выдохнула рыжая бунтарка.

Агластия скрестила руки на своей пышной груди и недоверчиво приподняла бровь, глядя на золовку: — Ты опять хочешь сбежать? Опять те твои безумные идеи?

— Это очень важно, — Кальвирна положила обе руки на плечи Агластии, заставляя ту почувствовать лихорадочный жар своей решимости. — Даже если они — мои друзья... я хочу помочь. И им, и отцу!

Страх и недоверие зашевелились внутри у Агластии. Она чувствовала, что всё это может кончиться крахом. Но бессилие перед волей Кемстрона смешалось с внезапно вспыхнувшей жаждой власти. Мысль о том, что они могут упустить возможность изменить расстановку сил в Рагфелиане, страшила её не меньше, чем само разоблачение. В этот момент маленькая шатенка почувствовала, как внутри неё пробуждается сила, способная направить буйную энергию Кальвирны в нужное ей русло.В душе Агластии в этот миг бушевал настоящий шторм. Бессилие перед волей старших, сковывавшее её с самого дня свадьбы, странным образом переплелось с новообретенной силой. Она смотрела на Кальвирну и понимала: это та самая тропа, на которую нужно ступить немедленно, пока судьба дает шанс. Перед глазами стоял образ Илдеи. Болезненность свекрови всегда была лишь искусным щитом, вводящим врагов в заблуждение, и Агластия осознала, что их с Кальвирной юность — такое же грозное оружие. Если мир видит в тебе лишь неопытную девчонку, ты можешь ударить в самое сердце, пока они снисходительно улыбаются. Ведь проиграть можно даже не начав игру, просто оставшись в тени.

— Хорошо, я помогу тебе, — голос Агластии обрел ту стальную нотку, которая обычно была скрыта за её пухлыми щечками и мягким взглядом. — Сегодня?

Кальвирна не успела ответить. Тяжелый шелк тишины разорвал звук приближающихся шагов. Обе девушки синхронно обернулись, замирая, словно пойманные на месте преступления.

Из полумрака выступил Норберион. Тени пролегали под его большими серыми глазами, которые сейчас горели странным, почти лихорадочным любопытством. Его губы растянулись в неуверенной, но мягкой улыбке. Увидев мужа, Агластия мгновенно переменилась: она сложила руки на животе, подчеркивая свою роль законной супруги, и в упор уставилась на него, скрывая за холодом взгляда бурю внутри.

Кальвирна же лишь лукаво блеснула глазами. Она всегда относилась к старшему брату со снисхождением, считая его слишком податливым, но сейчас его мягкость была ей на руку — он не станет задавать лишних вопросов. Поняв, что супругам нужно уединение, Кальвирна скользнула в тень и исчезла, оставив после себя лишь искру невысказанного договора.

Норберион осторожно, словно боясь спугнуть редкую птицу, приблизился к жене. В воздухе между ними повисло неловкое молчание, пока он не заговорил, и его голос дрогнул от искренности.

— Я хотел попросить прощения, Агластия. Возможно... я плохо отнесся к нашему браку. Поначалу. — Он замялся, глядя на её фарфоровое лицо. — Я не люблю Клажетту и... я был несправедлив.

Радость в душе Агластии вспыхнула ярким пламенем, тут же смешавшись со сладкой, тягучей болью. Его признание было долгожданным бальзамом на её израненную гордость, но воспоминание о его прежнем холоде всё еще кололо изнутри. Она смотрела на этого мягкого, растерянного мужчину, который теперь был её единственной опорой и одновременно — её главным инструментом власти.

— Ох, иди сюда! — выдохнула она, отбрасывая на миг всю свою аристократическую спесь.

Притянув его к себе, она ощутила тепло его кожи и накрыла его губы поцелуем — властным и в то же время полным той нежности, которую могла позволить себе только будущая хозяйка этого дома. В этом поцелуе было всё: и прощение, и обещание, и начало их общего пути по опасным тропам Рагфелиана.