Артур Рембо

Один из голубых и мягких вечеров…
Стебли колючие и нежный шелк тропинки,
И свежесть ранняя на бархате ковров,
И ночи первые на волосах росинки.

Ни мысли в голове, ни слова с губ немых,
Но сердце любит всех, всех в мире без изъятья,
И сладко в сумерках бродить мне голубых,
И ночь меня зовет, как женщина в объятья…
                Перевод: Иннокентий Анненский

Офелия
I
На черной глади вод, где звезды спят беспечно,
Огромной лилией Офелия плывет,
Плывет, закутана фатою подвенечной.
В лесу далеком крик: олень замедлил ход.

По сумрачной реке уже тысячелетье
Плывет Офелия, подобная цветку;
В тысячелетие, безумной, не допеть ей
Свою невнятицу ночному ветерку.

Лобзая грудь ее, фатою прихотливо
Играет бриз, венком ей обрамляя лик.
Плакучая над ней рыдает молча ива.
К мечтательному лбу склоняется тростник.

Не раз пришлось пред ней кувшинкам расступиться.
Порою, разбудив уснувшую ольху,
Она вспугнет гнездо, где встрепенется птица.
Песнь золотых светил звенит над ней, вверху.

II
Офелия, белей и лучезарней снега,
Ты юной умерла, унесена рекой:
Не потому ль, что ветр норвежских гор с разбега
О терпкой вольности шептаться стал с тобой?

Не потому ль, что он, взвевая каждый волос,
Нес в посвисте своем мечтаний дивных сев?
Что услыхала ты самой Природы голос
Во вздохах сумерек и жалобах дерев?

Что голоса морей, как смерти хрип победный,
Разбили грудь тебе, дитя? Что твой жених,
Тот бледный кавалер, тот сумасшедший бедный,
Апрельским утром сел, немой, у ног твоих?

Свобода! Небеса! Любовь! В огне такого
Виденья, хрупкая, ты таяла, как снег;
Оно безмерностью твое глушило слово —
И Бесконечность взор смутила твой навек.
                Перевод: Бенедикт Лившиц.
О Рембо можно написать совсем немного, но лучше прочитать его стихи. Дело в том, что Рембо – из «Проклятых поэтов», поэтому всё, что о Рембо можно написать, всё это может быть кем-нибудь интерпретировано как угодно грязно, причём сделать это можно сколь-угодно расплывчато. Чаще всего, это просто некие компиляции под девизом: это более баловство богемы, чем чувства, и всё такое. И это всё будет не точно, или не правда. Да и Рембо не был ни в коей мере членом богемы, он был крестьянским сыном из бедной провинции. Рембо родился в провинции Шарлевиль, это на северо-востоке Франции, население – 15 тысяч, до бельгийской границы – рукой подать, до Парижа – 233 км по железной дороге. Билет третьего класса стоит 12 франков, для крестьянского сына это две недели работы.
     19 июля 1870 года Франция объявила войну Пруссии, Наполеон 3 слегка переоценил свои силы, и через два месяца он сдастся в плен, через полгода прусские войска войдут в Париж, но в июле этого никто не знал, страна кипела патриотическим угаром. Для 15- летнего Рембо это прежде всего означало, что школе – конец. Экзамены отменили, учителей мобилизовали, Шарлевиль опустел. Мать делала что-могла, но атмосфера в доме стала невыносимой. А ведь ещё в 1869 году Рембо получил восемь первых премий на французских академических конкурсах, в том числе премию за успехи в религиозном образовании, а в следующем году — семь первых премий. Надеясь на блестящую академическую карьеру для своего второго сына, мадам Рембо наняла для Артура частного преподавателя, когда тот перешел в третий класс. Затем в Коллеж де Шарлевиль пришел новый преподаватель риторики, 22-летний Жорж Изамбар. Изамбар стал наставником Рембо, и вскоре между ними завязалась тесная дружба. В 15 лет Рембо уже был зрелым поэтом, и это было для него важно, хотя окружающие и соседи хихикали над парнем, а зря. Так или иначе, 29 августа 1871 года Рембо сбежал, ему не было 16. Он сел на поезд до Парижа без билета. На станции Сен-Кантен его сняли контролеры и передали жандармам. Оформили протокол: бродяжничество, безбилетный проезд, и отправили в тюрьму Мазас. Здесь он провёл несколько дней, пока его не забрал Изамбар и привёз к себе домой. Мать не знала, где сын, она думала, что Артур погиб под бомбами. Изамбар написал матери, в результате Рембо вернули домой. Через несколько недель он сбежал снова. На этот раз пешком, направление – Бельгия: Шарлеруа и Брюссель. Он стучался в двери журналистов и издателей, показывал свои стихи и просил помощи. Его выслушивали и провожали к двери. Снова арест, и снова возвращение в Шарлевиль. Третий побег в феврале 1871-го, Франция проиграла войну, Париж голодал, на улицах баррикады. Рембо добрался до Парижа пешком, 200 км по холодным дорогам без денег, без документов и без тёплой одежды. Война уже дала ему одно из лучших стихотворений, осенью 1870 он написал «Спящего в долине/Уснувший в ложбине».
                В провалах зелени поет река чуть слышно,
                И весь в лохмотья серебристые одет
                Тростник... Из-за горы, сверкая, солнце вышло,
                И над ложбиною дождем струится свет.

                Там юноша-солдат, с открытым ртом, без каски,
                В траву зарывшись непокрытой головой,
                Спит. Растянулся он на этой полной ласки
                Земле, средь зелени, под тихой синевой.

                Цветами окружен, он крепко спит; и, словно
                Дитя больное, улыбается безмолвно.
                Природа, обогрей его и огради!

                Не дрогнут ноздри у него от аромата,
                Грудь не колышется, лежит он, сном объятый,
                Под солнцем... Две дыры алеют на груди.
                Октябрь 1870
                Перевод: Михаил Кудимов
«Две дыры алеют на груди». Он никогда не воевал, но написано со знанием дела. Он вернулся в Шарлевиль совсем другим человеком.
Затем одно из писем Рембо приходит к Полю Верлену, и тот откликается. Начинается известная история с их знакомством. В конце концов, 10 июля 1873 года в дешевом брюссельском отеле пьяный от абсента Поль Верлен дважды выстрелил в Артура Рембо. Пуля прошила запястье. Об этом эпизоде подробности ниже. Вообще, здесь я не собираюсь разбираться в их отношениях, впрочем, я подробно описывал это в очерке о Поле Верлене (см «Поль Верлен», https://stihi.ru/2026/04/22/7423). В следующие месяцы, оправляясь от раны и разрыва, он напишем «Одно лето в аду», книгу, в которой подведёт итог своей поэзии и своей жизни. А ему было 19 лет. После этого он не напишет почти ничего. Вместо стихов – дезертирство из колониальных войск, контрабанда оружия для эфиопского царя, жизнь в местах, куда не совались европейцы, смерть в 37 без ноги в бреду марсельской больницы, но его стихи, тонкая пачка страниц, изменят всю поэзию 20-го века. Это история человека, который всё сказал до того, как другие говорить только начинают. И тут у меня сомнения, первоначально я совсем не сомневался, что Рембо просто исписался, такое случается, но позже я прочитал «Одно лето в аду» (подробнее – ниже), и понял основную мысль Рембо: он осмысленно и намеренно ушел из поэзии, чтобы стать меценатом или, ещё лучше, рантье, и этот план он выполнял остаток жизни.
 
Попробуем разобраться. Жан Николя Артюр Рембо (20 октября 1854 — 10 ноября 1891) — французский поэт, известный своими трансгрессивными и сюрреалистическими темами, а также влиянием на современную литературу и искусство, предвосхитившим сюрреализм.
Рембо был вольнодумцем и неугомонным человеком. После двухгодичных отношений с Верленом, Рембо перестал писать, он много путешествовал по трем континентам в качестве торговца и исследователя, пока не умер от рака вскоре после своего тридцать седьмого дня рождения.
  Как я уже упоминал, Артур Рембо родился в провинциальном городке Шарлевиль в Арденнах департамент на северо-востоке Франции. Он был вторым ребёнком Фредерика Рембо и Мари Катрин Витали Рембо (урождённой Кюиф). Отец Рембо, Фредерик, был капитаном в отставке, и до капитана он дослужился из рядовых. Большую часть своей военной карьеры он провел за границей. Он участвовал в завоевании Алжира с 1844 по 1850 год, а в 1854 году был награждён Орденом Почетного легиона. Капитана Рембо описывали как «добродушного, покладистого и щедрого» офицера с длинными усами и эспаньолкой егеря. В октябре 1852 года 38-летнего капитана Рембо перевели в Мезьер, где во время воскресной прогулки он познакомился с 11-летней Витали Куиф. Она происходила из «прочной арденнской семьи», двое ее братьев были алкоголиками. По характеру она была «полной противоположностью» капитана Рембо: недалекая и скупая. Артур Рембо называл ее «Рот Тьмы» (bouche d'ombre) и англицизмом La Mother.
    8 февраля 1853 года капитан Рембо и Витали Куиф поженились. Детей было пятеро, Артур – второй ребенок. Несмотря на то, что их брак продлился семь лет, капитан Рембо прожил в доме меньше трех месяцев — с февраля по май 1853 года. В остальное время он служил в армии, в том числе участвовал в Крымской войне и Сардинской кампании, и возвращался в Шарлевиль только в отпуск. Он не присутствовал ни при рождении, ни при крещении своих детей. Рождение Изабель в 1860 году, должно быть, стало последней каплей: после этого капитан Рембо вообще перестал возвращаться домой в отпуск. Хотя они так и не развелись, их отношения прекратились окончательно. Ни капитан, ни его дети не проявляли ни малейшего желания восстановить отношения.
   Первое стихотворение, которое он показал Изамбару (об Изимбаре см. выше), «Офелия», позже вошло в антологии, и часто считается одним из трех лучших стихотворений Рембо .
  С конца октября 1870 года поведение Рембо стало откровенно провокационным: он употреблял алкоголь, грубил, воровал книги из местных магазинов и перестал следить за своей опрятной внешностью, отрастив длинные волосы. Тут всё-таки я напишу пару слов об отношениях с Верленом. Рембо отправил Верлену два письма с несколькими своими стихотворениями, в том числе с гипнотическим и в конечном счёте шокирующим «Спящий в долине». Верлен был заинтригован Рембо и ответил: «Приходи, великая душа. Мы ждём тебя, мы хотим тебя», — и отправил ему билет в один конец до Парижа. Рембо приехал в конце сентября 1871 года и некоторое время жил в доме Верленов. Жена Верлена, Матильда Моте, была беременна, ей было семнадцать лет. Верлен недавно уволился с работы и начал пить. В более поздних опубликованных воспоминаниях о своей первой встрече с Рембо, когда ему было шестнадцать, Верлен описывал его как «настоящего ребенка с пухлой и свежей головой на большом, костлявом, довольно неуклюжем теле все еще растущего подростка» с «очень сильным арденнским акцентом, почти диалектом».
   Верлен и Рембо вели разгульный образ жизни, с абсентом, опиумом и гашишем, что абсолютно не к лицу великим французским поэтам, основоположникам и всё такое.  Парижский литературный кружок был шокирован поведением Рембо, дальше поэты рванули в Лондон. В Лондоне они жили в крайней бедности в Блумсбери и Кэмден-тауне, зарабатывая на жизнь в основном преподаванием. Отношения между двумя поэтами становились все более напряженными, и Верлен бросил Рембо в Лондоне, чтобы встретиться со своей женой в Брюсселе.
    В то время Рембо не пользовался особой популярностью, и многие считали его грязным и грубым. Художник Анри Фантен-Латур хотел изобразить поэтов первого эшелона на Салоне 1872 года, но их не оказалось в наличии. Ему пришлось довольствоваться Рембо и Верленом, которых называли «гениями таверны». На картине «У стола» изображены Рембо и Верлен в конце стола. Другие писатели, такие как Альбер Мера, отказывались позировать вместе с Верленом и Рембо. Мера объяснял это тем, что «не хочет, чтобы его рисовали с сутенерами и ворами» — имея в виду Верлена и Рембо. На картине Мера изображён в виде вазы с цветами на столе. Мера также распускал в салонах слухи о том, что Верлен и Рембо спят друг с другом. Эти слухи стали началом падения двух поэтов, которые пытались создать себе хорошую репутацию. (п. 4 в Подборке).
   В июне 1873 года Верлен вернулся в Париж один, но вскоре начал тосковать по Рембо. 8 июля он телеграфировал Рембо с просьбой приехать в Гранд-отель «Льежский» в Брюсселе. Встреча прошла плохо, они постоянно ссорились, и Верлен начал злоупотреблять алкоголем. Утром 10 июля Верлен купил револьвер и патроны. Около 16:00, «в пьяном угаре», он дважды выстрелил в Рембо, и одна из пуль ранила 18-летнего юношу в левое запястье.
Сначала Рембо решил, что рана поверхностная, но все же перевязал ее в больнице Сен-Жан. Он не стал сразу подавать заявление в полицию, а решил уехать из Брюсселя. Около 20:00 Верлен и его мать проводили Рембо до железнодорожного вокзала Гар-дю-Миди. По словам Рембо, по дороге Верлен «вел себя как сумасшедший». Опасаясь, что Верлен, у которого в кармане был пистолет, может выстрелить в него снова, Рембо убежал и умолял полицейского арестовать его. Верлену предъявили обвинение в покушении на убийство, а затем подвергли унизительной судебно-медицинской экспертизе. Его также допросили о переписке с Рембо и характере их отношений. 17 июля пулю извлекли, и Рембо отозвал свою жалобу. Обвинение было переквалифицировано на нанесение огнестрельного ранения, и 8 августа 1873 года Верлен был приговорен к двум годам тюремного заключения.
В 1946 году литературное сообщество было взбудоражено находкой картины неизвестного художника по имени «Жеф Росман», на которой изображен Рембо, выздоравливающий после огнестрельного ранения в Брюсселе. Согласно легенде, написанной на ширме за спиной Рембо, картина была написана с натуры в доме «М. Пинсмейл, торговец табаком, улица Буше, Брюссель. Эта картина, которая сейчас находится в Музее Артюра Рембо в Шарлевиль-Мезьере, стала предметом споров о ее подлинности и авторстве (п.5 в подборке).
  Рембо и Верлен в последний раз встретились в марте 1875 года в Штутгарте, после того как Верлен вышел из тюрьмы и принял католичество. К тому времени Рембо оставил литературу ради стабильной работы. Стефан Малларме в тексте о Рембо, опубликованном в 1896 году (уже после смерти поэта), назвал его «метеором, вспыхнувшим лишь благодаря своему присутствию, возникшим и исчезнувшим в одиночестве», который «хирургическим путем избавился от поэзии еще при жизни».[№ 1] Альбер Камю в "Человеке перемене", хотя и  похвалил литературные произведения Рембо (особенно его более поздние прозаические произведения, "Une saison en enfer" и "Иллюминации" – "он поэт бунта, и величайший"), написал резкий отчет о своем уходе из литературы – и о самом бунте – в его дальнейшей жизни, заявив, что нечем восхищаться, нет ничего благородного или даже по-настоящему авантюрного в человеке, который совершил "духовное самоубийство", стал "поэтом восстания".

     Выучив несколько языков (немецкий, итальянский, испанский), Рембо отправился в большое путешествие по Европе, в основном пешком. В мае 1876 года он записался добровольцем в Голландскую колониальную армию чтобы бесплатно добраться до Явы в Голландской Ост-Индии (ныне Индонезия). Через четыре месяца он дезертировал и скрылся в джунглях. Ему удалось вернуться инкогнито во Францию на корабле; если бы его поймали, как дезертира, его бы расстреляли.
В 1880 году Рембо обосновался в Адене, Йемен, в качестве главного сотрудника агентства Барде, а затем возглавил представительство фирмы в Хараре, Эфиопия. В 1884 году его доклад об Огадене был представлен и опубликован Географическим обществом в Париже. В том же году он уволился из компании Bardey's и стал торговать в Хараре, где продавал кофе и огнестрельное оружие.
   
    В то же время Рембо занимался исследованиями и подружился с губернатором Харара Расом Меконненом Вольде Микаэлем Вольде Мелекотом, отцом будущего императора Хайле Селассие. Он поддерживал дружеские отношения с официальным наставником юного наследника. Рембо занимался торговлей кофе. «По сути, он был первопроходцем в этом деле, первым европейцем, который контролировал экспорт знаменитого харарского кофе из страны, где он был выращен. Он был всего лишь третьим европейцем, ступившим на землю этого города, и первым, кто вел там бизнес».
  В 1885 году Рембо по инициативе французского торговца Пьера Лабатюта занялся крупной сделкой по продаже старых винтовок Менелику II, королю Шевы. В начале 1886 года к делу подключился исследователь Поль Солейе. Оружие было доставлено в Таджуру в феврале, но его не удалось переправить вглубь страны, потому что Леонс Лагард, губернатор новой французской администрации Обок и зависимых территорий, 12 апреля 1886 года издал приказ, запрещающий продажу оружия. Когда разрешение было получено от консула Франции, Лабатю заболел и был вынужден уйти в отставку, вскоре он умер от рака, а 9 октября от эмболии скончался Солейе. Когда Рембо наконец добрался до Шевы, Менелик уже одержал крупную победу и не нуждался в этом устаревшем оружии, но все же воспользовался ситуацией и договорился о его продаже по гораздо более низкой цене, чем ожидалось, а также вычтя предполагаемые долги Лабатута. Все это обернулось катастрофой.
   В последующие годы, с 1888 по 1890, Рембо открыл собственный магазин в Хараре, но вскоре ему это наскучило, и он разочаровался в своем деле.
В феврале 1891 года в Адене у Рембо началось то, что он поначалу принял за артрит правого колена. Лечение не помогало, и к марту боль стала такой невыносимой, что он собрался вернуться во Францию, чтобы пройти более эффективное лечение. Перед отъездом Рембо проконсультировался с британским врачом, который ошибочно диагностировал туберкулезный синовит и порекомендовал немедленную ампутацию. Рембо оставался в Адене до 7 мая, чтобы привести в порядок свои финансовые дела, а затем сел на пароход L'Amazone, который должен был доставить его во Францию за 13 дней. По прибытии в Марсель он был госпитализирован в больницу Консепсьон, где неделю спустя, 27 мая, ему ампутировали правую ногу. Послеоперационный диагноз — рак костей, вероятно, остеосаркома.

Стихи Рембо

«Зло» (Le Mal) Артюра Рембо. Произведение написано во время франко-прусской войны 1870–1871 годов. Перевод Бенедикта Лившица:

Меж тем как красная харкотина картечи
Со свистом бороздит лазурный небосвод
И, слову короля послушны, по-овечьи,
Бросаются полки в огонь, за взводом взвод;
Меж тем как жернова чудовищные бойни
Спешат перемолоть тела людей в навоз
(Природа, можно ли взирать еще спокойней,
Чем ты, на мертвецов, гниющих между роз?)
Есть бог, глумящийся над блеском напрестольных
Пелен и ладаном кадильниц. Он уснул,
Осанн торжественных внимая смутный гул,
Но вспрянет вновь, когда одна из богомольных
Скорбящих матерей, припав к нему в тоске,
Достанет медный грош, завязанный в платке.

«Пьяный корабль»
                Перевод Евгения Витковского
Я плыл вдоль скучных рек, забывши о штурвале:
Хозяева мои попали в плен гурьбой –
Раздев их и распяв, индейцы ликовали,
Занявшись яростной, прицельною стрельбой.

Да что матросы, – мне без проку и без толку
Фламандское зерно, английский коленкор.
Едва на отмели закончили поколку,
Я был теченьями отпущен на простор.

Бездумный, как дитя, – в ревущую моряну
Я прошлою зимой рванул – и был таков:
Так полуострова дрейфуют к океану
От торжествующих земных кавардаков.

О, были неспроста шторма со мной любезны!
Как пробка лёгкая, плясал я десять дней
Над гекатомбою беснующейся бездны,
Забыв о глупости береговых огней.

Как сорванный дичок ребенку в детстве, сладок
Волны зелёный вал – скорлупке корабля, –
С меня блевоту смой и синих вин осадок,
Без якоря оставь меня и без руля!

И стал купаться я в светящемся настое,
В поэзии волны, – я жрал, упрям и груб,
Зелёную лазурь, где, как бревно сплавное,
Задумчиво плывёт скитающийся труп.

Где, синеву бурлить внезапно приневоля,
В бреду и ритме дня сменяются цвета –
Мощнее ваших арф, всесильней алкоголя
Бродилища любви рыжеет горькота.

Я ведал небеса в разрывах грозных пятен,
Тайфун, и водоверть, и молнии разбег,
Зарю, взметённую, как стаи с голубятен,
И то, что никому не явлено вовек.

На солнца алый диск, грузнеющий, но пылкий,
Текла лиловая, мистическая ржа,
И вечные валы топорщили закрылки,
Как мимы древние, от ужаса дрожа.

В снегах и зелени ночных видений сложных
Я вымечтал глаза, лобзавшие волну,
Круговращение субстанций невозможных,
Поющих фосфоров то синь, то желтизну.

Я много дней следил – и море мне открыло,
Как волн безумный хлев на скалы щерит пасть, –
Мне не сказал никто, что Океаньи рыла
К Марииным стопам должны покорно пасть.

Я, видите ли, мчал к незнаемым Флоридам,
Где рысь, как человек, ярит среди цветов
Зрачки, – где радуги летят, подобны видом
Натянутым вожжам для водяных гуртов.

В болотных зарослях, меж тростниковых вершей,
Я видел, как в тиши погоды штилевой
Всей тушею гниёт Левиафан умерший,
А дали рушатся в чудовищный сувой.

И льды, и жемчуг волн; закат, подобный крови;
Затоны мерзкие, где берега круты
И где констрикторы, обглоданы клоповьей
Ордой, летят с дерев, смердя до черноты.

Я последить бы дал детишкам за макрелью
И рыбкой золотой, поющей в глубине;
Цветущая волна была мне колыбелью,
А невозможный ветр сулил воскрылья мне.

С болтанкой бортовой сливались отголоски
Морей, от тропиков простёртых к полюсам;
Цветок, взойдя из волн, ко мне тянул присоски,
И на колени я по-женски падал сам...

Почти что остров, я изгажен был поклажей
Базара птичьего, делящего жратву, –
И раком проползал среди подгнивших тяжей
Утопленник во мне поспать, пока плыву.

И вот – я пьян водой, я, отданный просторам,
Где даже птиц лишён зияющий эфир, –
Каркас разбитый мой без пользы мониторам,
И не возьмут меня ганзейцы на буксир.

Я, вздымленный в туман, в лиловые завесы,
Пробивший небосвод краснокирпичный, чьи
Парнасские для всех видны деликатесы –
Сопля голубизны и солнца лишаи;

Доска безумная, – светясь, как, скат глубинный,
Эскорт морских коньков влекущий за собой,
Я мчал, – пока Июль тяжёлою дубиной
Воронки прошибал во сфере голубой.

За тридцать миль морских я слышал рёв Мальстрима,
И гонный Бегемот ничтожил тишину, –
Я, ткальщик синевы, безбрежной, недвижимой,
Скорблю, когда причал Европы вспомяну!

Меж звёздных островов блуждал я, дикий странник.
В безумии Небес тропу определив, –
Не в этой ли ночи ты спишь, самоизгнанник,
Средь златопёрых птиц, Грядущих Сил прилив?

Но – я исплакался! Невыносимы зори,
Мне солнце шлет тоску, луна сулит беду;
Острейшая любовь нещадно множит горе.
Ломайся, ветхий киль, – и я ко дну пойду.

Европу вижу я лишь лужей захолустной,
Где отражаются под вечер облака
И над которою стоит ребёнок грустный,
Пуская лодочку, что хрупче мотылька.

Нет силы у меня, в морях вкусив азарта,
Скитаться и купцам собой являть укор, –
И больше не могу смотреть на спесь штандарта,
И не хочу встречать понтона жуткий взор!

«Сезон в аду/Одно лето в аду» (1873)
Перевод Михаила Кудинова
(очень сокращенный вариант, это большое произведение, так что, фактически я только практически интуитивно выбрал те части, которые показались мне значительными).

I
Когда-то, насколько я помню, моя жизнь была пиршеством, где все сердца раскрывались и струились всевозможные вина.
Однажды вечером я посадил Красоту к себе на колени. - И нашел ее горькой. - И я ей нанес оскорбленье. Я ополчился на Справедливость…
Этот ключ - милосердие. Такое решение доказывает, что я находился в бреду!
"Гиеной останешься ты, и т. д. ..." - крикнул демон, который увенчал мою голову маками. "К смерти иди с твоим вожделеньем, и твоим эгоизмом, и со всеми семью грехами".
О, не слишком ли много! Но, дорогой Сатана, заклинаю вас: поменьше раздраженья в зрачках! И в ожидании каких-либо запоздавших маленьких мерзостей вам, который любит в писателе отсутствие дара описывать и наставлять, вам подношу я несколько гнусных листков, вырванных из блокнота того, кто был проклят.

II Дурная кровь
От моих галльских предков я унаследовал светлые голубые глаза, ограниченный мозг и отсутствие ловкости в драке. Моя одежда такая же варварская, как и у них. Но я не мажу свои волосы маслом. …
Если бы я имел предшественников в какой-либо точке истории Франции!
Нет никого!
Мне совершенно ясно, что я всегда был низшею расой. Я не понимаю, что значит восстание. Моя раса всегда поднималась лишь для того, чтобы грабить: словно волки вокруг не ими убитого зверя.
Я вспоминаю историю Франции, этой старшей дочери Церкви. Вилланом я отправился в святую землю; в памяти у меня - дороги на швабских равнинах, византийский ландшафт, укрепленья Солима; культ Девы Марии, умиление перед распятым пробуждаются в моем сознанье среди тысячи нечестивых феерических празднеств. - Прокаженный, я сижу в крапиве, среди осколков горшков, около изъеденной солнцем стены. Позднее, рейтаром, я разбивал биваки в сумраке немецких ночей.
А! Вот еще: я пляшу со старухами и детьми, справляя шабаш на алой поляне.
Мои воспоминания не простираются дальше этой земли и христианства. Вижу себя без конца в минувших веках. Но всегда одинок, всегда без семьи. На каком языке я тогда говорил? Никогда не вижу себя ни в собраньях Христа, ни в собраньях сеньоров, представителей Христа на земле. …
Возвращенье языческой крови. Дух близок; почему же Христос не приходит ко мне на помощь, даровав душе моей свободу и благородство? Увы! Евангелье кончилось! Евангелье, о Евангелье!
Предвкушая лакомство, я дожидаюсь бога. От начала времен я - низшая раса. …
О, моя отрешенность, мое чудесное милосердие - на этом свете, однако.
De profundis Domine, как же я глуп! …
Больше я не способен просить моральной поддержки у палочного удара. Не считаю, что с тестем своим, Иисусом Христом, отплываю на свадебный пир.   …
Я не узник своего рассудка. Я сказал: бог. Даже в спасенье нужна мне свобода: но как добиться ее? Фривольные вкусы меня покинули. Нет больше нужды ни в божественной любви, ни в преданности. Я не жалею о веке чувствительных душ. Все имеет свой смысл: и презрение, и милосердие, поэтому я оставляю за собою место на вершине ангельской лестницы здравого смысла. …
Я превращаюсь в старую деву: нет у меня смелости полюбить смерть! …
Бесконечный фарс! Меня заставляет плакать моя невинность. Жизнь - это фарс, который играют все.

III Ночь в аду
Я проглотил изрядную порцию яда. - Трижды благословенный совет, который я получил! - Неистовство этой страны сводит мне мускулы, делает бесформенным тело, опрокидывает меня на землю. Я умираю от жажды, задыхаюсь, не в силах кричать. Это - ад, это вечная мука! Взгляните: поднимается пламя! Я пылаю, как надо. Продолжай, демон! …
Но замолчи, замолчи!.. Это стыд и укор: Сатана, который мне говорит, что огонь омерзителен и что гнев мой чудовищно глуп. Довольно с меня подсказанных заблуждений, поддельных ароматов, всяческих магий и мальчишеской музыки. - И подумать только, что я обладаю истиной, что вижу справедливость: мое суждение здраво и твердо, я готов достичь совершенства... Гордость. - Корка на моей голове иссыхает. Пощады! Господи, мне страшно. Меня мучит жажда, ужасная жажда. О, детство, травы, дожди, озеро на каменистом ложе, _свет луны, когда на колокольне било двенадцать_... в полночь дьявол забирается на колокольню... Мария! Пресвятая Дева!.. - Ужасна моя глупость. …

IV Бред I Неразумная дева

Инфернальный супруг
Послушаем исповедь одном из обитательниц ада:

"О божественный Супруг, мой Господь, не отвергай эту исповедь самой грустной твоей служанки. Я погибла. Пьяна. Нечиста. О, какая жизнь!
Прощенья, боже, прощенья! Я молю о прощенье! Сколько слез! Сколько слез потом еще будет!
Потом я познаю божественного Супруга. Я родилась покорной Ему. - Пусть тот, другой, теперь меня избивает!
Теперь я на самом дне жизни. О мои подруги! Нет, не надо подруг... Никто не знал такого мученья, такого безумья! Как глупо!
О, я страдаю, я плачу. Неподдельны мои страданья. Однако все мне дозволено, потому что я бремя несу, бремя презрения самых презренных сердец.
Пусть услышат наконец-то это признание - такое мрачное, такое ничтожное, - но которое я готова повторять бесконечно.
Я рабыня инфернального Супруга, того, кто обрекает на гибель неразумную деву. Он - демон. Не привидение и не призрак. Но меня, утратившую свое целомудрие, проклятую и умершую для мира, - меня не убьют! Как описать все это? Я в трауре, и в слезах, я в страхе. Немного свежего воздуха, господи, если только тебе это будет угодно!
Я вдова... - Я была вдовой... - в самом деле, я была когда-то серьезной и родилась не для того, чтобы превратиться в скелет... - Он был еще почти ребенок... Меня пленила его таинственная утонченность, я забыла свой долг и пошла за ним. Какая жизнь! Подлинная жизнь отсутствует. Мы пребываем вне мира. Я иду туда, куда он идет; таи надо. И часто я, несчастная душа, накликаю на себя его гнев. Демон! Ты же знаешь, господи, что не человек, это Демон.
Он говорит: "Я не люблю женщин. Любовь должна быть придумана заново, это известно. Теперь они желают лишь одного - обеспеченного положения. Когда оно достигнуто - прочь сердце и красота: остается только холодное презрение, продукт современного брака. Или я вижу женщин со знаками счастья, женщин, которых я мог бы сделать своими друзьями, - но предварительно их сожрали звери, чувствительные, как костер для казни...".
Я слушаю его речи: они превращают бесчестие в славу, жестокость - в очарование. "Я принадлежу к далекой расе: моими предками были скандинавы, они наносили себе раны и пили свою кровь. - Я буду делать надрезы но всему телу, покрою всего себя татуировкой, я хочу стать уродливым, как монгол; ты увидишь: улицы я оглашу своим воем. Я хочу обезуметь от ярости. Никогда не показывай мне драгоценностей: извиваясь, я поползу по ковру. Мое богатство? Я хочу, чтобы все оно было покрыто пятнами крови. Никогда я не буду работать..."
Не раз, по ночам, когда его демон набрасывался на меня, мы катались по полу и я с ним боролась. - Нередко, пьяный, он предстает предо мною ночью, на улицах или в домах, чтобы смертельно меня напугать. - "Право же, мне когда-нибудь перережут глотку: отвратительно это!" О, эти дни, когда ему хотелось дышать преступленьем!

Иногда он говорит - на каком-то милом наречье - о смерти, заставляющей каяться, о несчастных, которых так много, о мучительной их работе, о разлуках, которые разбивают сердца. В трущобах, где мы предавались пьянству, он плакал, глядя на тех, кто нас окружал: скот нищеты. На улицах он поднимал свалившихся на мостовую пьяниц. Жалость злой матери испытывал к маленьким детям. Как девочка перед причастьем, говорил мне ласковые слова, уходя из дома. - Он делал вид, что сведущ во всем: в коммерции, в медицине, в искусстве. - Я шла за ним, так было надо!

Я видела декорацию, которой он мысленно себя окружал: мебель, драпировку, одежды. Я награждала его дворянским гербом и другими чертами лица. Я видела все, что его волновало и что для себя создавал он в воображенье. Когда мне казалось, что ум его притупился, я шла за ним, как бы далеко он ни заходил в своих действиях, странных и сложных, дурных и хороших: я была уверена, что никогда мне не будет дано войти в его мир. Возле его уснувшего дорогого мне тела сколько бессонных ночей провела я, пытаясь понять, почему он так хочет бежать от реального мира. Я понимала, не испытывая за него страха, - что он может стать опасным для общества. Возможно, он обладает секретом, как изменить жизнь"! И сама себе возражала: нет, он только ищет этот секрет. Его милосердие заколдовано, и оно взяло меня в плен. Никакая другая душа не имела бы силы - силы отчаянья! - чтобы выдержать это ради его покровительства, ради его любви. Впрочем, я никогда не представляла его себе другим: видишь только своего Ангела и никогда не видишь чужого. Я была в душе у него, как во дворце, который опустошили, чтобы не видеть столь мало почтенную личность, как ты: вот и все. Увы! Я полностью зависела от него. Но что ему было надо от моего боязливого, тусклого существования? Он не мог меня сделать лучше и нес мне погибель. В грустном раздражении я иногда говорила ему: "Я тебя понимаю". В ответ он только пожимал плечами.
Так, пребывая в постоянно растущей печали и все ниже падая в своих же глазах, как и в глазах всех тех, кто захотел бы на меня взглянуть, если бы я не была осуждена на забвение всех, - я все больше и больше жаждала его доброты. Его поцелуи и дружеские объятья были истинным небом, моим мрачным небом, на которое я возносилась и где хотела б остаться, - нищей, глухой, немой и слепой. Это уже начинало входить в привычку. Мне казалось, что мы с ним - двое детей, и никто не мешает гулять нам по этому Раю печали. Мы приходили к согласию. Растроганные, работали вместе. Но, нежно меня приласкав, он вдруг говорил: "Все то, что ты испытала, каким нелепым тебе будет это казаться, когда меня здесь больше не будет. Когда не будет руки, обнимавшей тебя, ни сердца, на котором покоилась твоя голова, ни этих губ, целовавших твои глаза. Потому что однажды я уеду далеко-далеко; так надо. И надо, чтобы я оказывал помощь другим: это мой долг. Хотя ничего привлекательного в этом и нет, моя дорогая". И тут же я воображала себя, когда он уедет, - во власти землетрясения, заброшенной в самую темную бездну по имени смерть.

Я заставляла его обещать мне, что он не бросит меня. По легкомыслию это походило на мое утверждение, что я его понимаю.
Ах, я никогда не ревновала его. Я верю, что он меня не покинет. Что с нами станется? У него нет знаний, он никогда не будет работать. Лунатиком он хочет жить на земле! Разве для реального мира достаточно только одной его доброты и его милосердия? Временами я забываю о жалком своем положении: он сделает меня сильной, мы будем путешествовать, будем охотиться в пустынях и, не знал забот и страданий, будем спать на мостовых неведомых городов. Или однажды, при моем пробужденье, законы и нравы изменятся - благодаря его магической власти, - и мир, оставаясь все тем же, не будет покушаться на мои желания, радость, беспечность. О, полная приключений жизнь из книг для детей! Ты дашь мне ее, чтобы вознаградить меня за мои страдания? Нет, он не может. Он говорил мне о своих надеждах, о своих сожаленьях: "Это не должно тебя касаться". Говорит ли он с богом? Быть может, я должна обратиться к богу? Я в самой глубокой бездне и больше не умею молиться.
Если бы он объяснил мне свои печали, разве я поняла бы их лучше, чем его насмешку? Напав на меня, он часами со мной говорит, стыдя за все, что могло меня трогать в мире, и раздражается, если я плачу.
"Посмотри: вот элегантный молодой человек, он входит в красивый и тихий дом. Человека зовут Дювалем, Дюфуром, Арманом, Морисом, откуда мне знать? Его любила женщина, этого злого кретина: она умерла и наверняка теперь ангел небесный. Из-за тебя я умру, как из-за него умерла эта женщина. Такова наша участь - тех, у кого слишком доброе сердце..." Увы!
Были дни, когда любой человек действия казался ему игрушкой гротескного бреда, и тогда он долго смеялся чудовищным смехом. - Затем начинал вести себя снова, как юная мать, как любящая сестра. Мы были бы спасены, не будь он таким диким. Но и нежность его - смертельна. Покорно иду я за ним. - О, я безумна!
Быть может, однажды он исчезнет, и это исчезновение будет похоже на чудо. Но я должна знать, дано ли ему подняться на небо, должна взглянуть на успение моего маленького друга".
До чего же нелепая пара!

V Бред II
Алхимия слова
О себе. История одного из моих безумств. С давних пор я хвалился тем, что владею всеми пейзажами, которые только можно представить, и находил смехотворными все знаменитости живописи и современной поэзии. Я любил идиотские изображения, намалеванные над дверьми; декорации и занавесы бродячих комедиантов; вывески и лубочные картинки; вышедшую из моды литературу, церковную латынь, безграмотные эротические книжонки, романы времен наших бабушек, волшебные сказки, тонкие детские книжки, старинные оперы, вздорные куплеты, наивные ритмы.

Я придумал цвет гласных! А - черный, Е - белый, И - красный, У зеленый, О - синий. Я установил движенье и форму каждой согласной и льстил себя надеждой, что с помощью инстинктивных ритмов я изобрел такую поэзию, которая когда-нибудь станет доступной для всех пяти чувств. Разгадку оставил я за собой.
----
Вдали от птиц, от пастбищ, от крестьянок,
Средь вереска коленопреклоненный,
Что мог я пить под сенью нежных рощ
В полдневной дымке, теплой и зеленой?
Из этих желтых фляг, из молодой Уазы,
- Немые вязы, хмурость небосклона,
От хижины моей вдали что мог я пить?
Напиток золотой и потогонный.
Я темной вывеской корчмы себе казался,
Гроза прогнала небо за порог,
Господний ветер льдинками швырялся,
Лесная влага пряталась в песок.
И плача, я на золото смотрел - и пить не мог.
----
Под утро, летнею порой,
Спят крепко, сном любви объяты.
Вечерних пиршеств ароматы
Развеяны зарей.
Но там, где устремились ввысь
Громады возводимых зданий,
Там плотники уже взялись
За труд свой ранний.
Сняв куртки, и без лишних слов,
Они работают в пустыне,
Где в камне роскошь городов
С улыбкою застынет.
Покинь, Венера, ради них,
Покинь, хотя бы на мгновенье,
Счастливцев избранных твоих,
Вкусивших наслажденье.
Царица Пастухов! Вином
Ты тружеников подкрепи! И силы
Придай им, чтобы жарким днем
Потом их море освежило.
----
Поэтическое старье имело свою долю в моей алхимии слова.
Я приучил себя к обыкновенной галлюцинации: на месте завода перед моими глазами откровенно возникала мечеть, школа барабанщиков, построенная ангелами, коляски на дорогах неба, салон в глубине озера, чудовища, тайны; название водевиля порождало ужасы в моем сознанье. …
Затем я стал объяснять свои магические софизмы с помощью галлюцинации слов.
Кончилось тем, что мое сознание оказалось в полном расстройстве. Я был праздным, меня мучила лихорадка: я начал завидовать безмятежности животных гусеницам, которые олицетворяют невинность преддверия рая, кротам, символизирующим девственный сон.
Мой характер стал желчным. Я прощался с миром, сочиняя что-то вроде романсов:
Песня самой высокой башни
Пусть наступит время,
Что любимо всеми.
Так терпел я много,
Что не помню сам;
Муки и тревога
Взмыли к небесам,
И от темной жажды
Вены мои страждут.
Пусть наступит время,
Что любимо всеми.
Брошенное поле
Так цветет порой
Ароматом воли,
Сорною травой
Под трезвон знакомый
Мерзких насекомых.
Пусть наступит время,
Что любимо всеми.

Я полюбил пустыню, сожженные сады, выцветшие лавки торговцев, тепловатые напитки. Я медленно брел по вонючим улочкам и, закрыв глаза, предлагал себя в жертву солнцу, этому богу огня.
"Генерал, если старая пушка еще осталась на твоих разрушенных укреплениях, бомбардируй нас глыбами засохшей земли. Беи по стеклам сверкающих магазинов, бей по Салонам! Вынуди город пожирать свою пыль. Окисью покрой желоба! Наполни будуары вспыхнувшим порохом!"
О мошка, опьяневшая от писсуара корчмы, влюбленная в сорные травы и растворившаяся в луче!

Голод
Уж если что я приемлю,
Так это лишь камни и землю,
На завтрак ем только скалы,
Воздух, уголь, металлы.
Голод, кружись! Приходи,
Голод великий!
И на луга приведи
Яд повилики.
Ешьте булыжников горы,
Старые камни собора,
Серых долин валуны
Ешьте в голодную нору.
----
Волк под деревом кричал,
И выплевывал он перья,
Пожирая дичь... А я,
Сам себя грызу теперь я.
Ждет салат и ждут плоды,
Чтоб срывать их стали снова.
А паук фиалки ест,
Ничего не ест другого.
Мне б кипеть, чтоб кипяток
Возле храма Соломона
Вдоль по ржавчине потек,
Слился с водами Кедрона.
Наконец-то - о, счастье! о, разум! - я раздвинул на небе лазурь, которая была черной, и зажил жизнью золотистой искры природного света. На радостях моя экспрессивность приняла шутовской и до предела туманный характер.

Ее обрели.
Что обрели?
Вечность! Слились
В ней море и солнце!
О дух мой бессмертный,
Обет свой храни,
На ночь не взирая
И пламя зари.
Ведь сбросил ты бремя
Людей одобренье,
Всеобщий порыв...
И воспарил.
Надежды ни тени,
Молитв ни на грош,
Ученье и бденье,
От мук не уйдешь.
Нет завтрашних дней!
Пылай же сильней,
Атласный костер:
Это твой долг.
Ее обрели.
Что обрели?
Вечность! Слились
В ней море и солнце!
----
Я превратился в баснословную оперу; я видел, что все существа подчинены фатальности счастья: действие - это не жизнь, а способ растрачивать силу, раздражение нервов. Мораль - это слабость мозгов.
Каждое живое создание, как мне казалось, должно иметь за собой еще несколько жизней. Этот господин не ведает, что творит: он ангел. Это семейство - собачий выводок. В присутствии многих людей я громко беседовал с одним из мгновений их прошлого существования. - Так, я однажды полюбил свинью. …

О замки, о смена времен!
Недостатков кто не лишен?
Постигал я магию счастья,
В чем никто не избегнет участья.
Пусть же снова оно расцветет,
Когда галльский петух пропоет.
Больше нет у меня желаний:
Опекать мою жизнь оно станет.
Обрели эти чары плоть,
Все усилья смогли побороть.
О замки, о смена времен!
И когда оно скроется прочь,
Смерть придет и наступит ночь.
О замки, о смена времен!
----
VI Невозможное

О, жизнь моего детства, большая дорога через все времена, и я сверхъестественно трезвый, бескорыстный, как лучший из нищих, гордый тем, что нет у меня ни страны, ни друзей... какою глупостью было все это. Только сейчас понимаю.
- Я был прав, презирая людишек, не упускавших возможности приобщиться к ласке, паразитов здоровья и чистоплотности наших женщин, которые сегодня так далеки от согласия с нами.
Я был прав во всех проявленьях моего презренья: потому что бегу от всего!
Я бегу от всего!
Я хочу объясниться.
Еще вчера я вздыхал: "Небо! Сколько нас проклятых на этом свете! Как много времени я среди них! Я знаю их всех. Мы всегда узнаем друг друга и надоели друг другу. Милосердие нам неизвестно. Но вежливы мы, и наши отношения с миром очень корректны". Что удивительного? Мир! Простаки и торговцы! - Нас не запятнало бесчестье. - Но избранники, как они встретили б нас? Есть злобные и веселые люди, они лжеизбранники, поскольку нужна нам смелость или приниженность, чтобы к ним подступиться. Они - единственные избранники. Благословлять нас они не станут. …
Однако я вовсе не думал об удовольствии ускользнуть от современных страданий. Я не имел в виду поддельную мудрость Корана. - Но нет ли реальных мучений в том, что, после заявлений науки, христианство и человек играют с собой, доказывают очевидное, раздуваются от удовольствия, повторяя известные доводы, и только так и живут. Тонкая, но глупая пытка; источник моих возвышенных бредней. Природа, быть может, скучает. Месье Прюдом родился вместо с Христом. …

Мой разум, будь осторожен. Никаких необузданных, дерзких решений, ведущих к спасенью! Тренируйся! - Для нас никогда наука не развивается достаточно быстро!

Но я замечаю, что спит мой разум.
Если бы, начиная с этой минуты, никогда 6 он не спал, - отыскали б мы вскоре истину, которая, может быть, нас окружает со своими ангелами, льющими слезы...
Если бы, до наступления этой минуты, никогда б он не спал, - я не покорился бы, в незапамятную эпоху смертоносным инстинктам...
Если бы никогда он не спал, - я в глубины мудрости смог бы теперь погрузиться.
О чистота, чистота!
В эту минуту моего пробужденья твое виденье предо мною возникло.
Через разум и приходят к богу.
Отчаянное невезенье!

VII Вспышка зарницы

Человеческий труд! Это взрыв, который озаряет порой мою бездну.
"Нет суеты сует! За науку! Вперед!" - восклицает сегодняшний Екклесиаст, то есть все восклицают. И однако трупы праздных и злых громоздятся на сердце живых... О, скорее, немного скорее! Туда, за пределы ночи! Разве мы уклонимся от грядущей вечной награды?
... Моя жизнь истощилась. Ну что ж! Притворяться и бездельничать будем, - о жалость! И будем жить, забавляясь, мечтая о монстрах любви, о фантастических, странных вселенных, и сетуя, и понося эти облики мира шарлатана, нищего, комедианта, бандита: священнослужителя! На больничной койке моей этот запах ладана, вдруг возвратясь, мне казался особенно сильным... О страж ароматов священных, мученик, духовник!
Узнаю в этом гнусность моего воспитания в детстве. Что дальше? Идти еще двадцать лет, если делают так и другие.
Нет-нет! Теперь я восстаю против смерти! В глазах моей гордости работа выглядит слишком уж легкой: моя измена миру была бы слишком короткою пыткой. В последнюю минуту я буду атаковать и справа и слева.
Тогда – о, бедная, о дорогая душа - не будет ли для нас потеряна вечность?

VIII Утро
Юность моя не была ли однажды ласковой, героическом, сказочной, - на золотых страницах о ней бы писать, - о избыток удачи! Каким преступленьем, какою ошибкой заслужил я теперь эту слабость? Вы, утверждающие, что звери рыдают в печали, что больные предаются отчаянью, что мертвые видят недобрые сны, - попробуйте рассказать о моем паденье, рассказать о моих сновиденьях! А сам я теперь изъясняюсь не лучше последнего нищего с его бесконечными Pater и Ave Maria. Разучился я говорить!
Однако сегодня мне верится, что завершилась повесть об аде. Это был настоящий ад, древний ад, тот, чьи двери отверз сын человеческий.
Все в той же пустыне, все в той же ночи, всегда просыпается взор мои усталый при свете серебристой звезды, появленье которой совсем не волнует Властителей жизни, трех древних волхвов, - сердце, разум и душу. Когда же через горы и через пески - мы пойдем приветствовать рождение мудрости новой, новый труд приветствовать, бегство тиранов и демонов злых, и конец суеверья; когда же - впервые! - мы будем праздновать Рождество на земле?
Шествие народов! Песня небес! Рабы, не будем проклинать жизнь!

IX Прощанье

Осень уже! - Но к чему сожаленья о вечном солнце, если ждет нас открытие чудесного света, - вдали от людей, умирающих в смене времен.
Осень. Наша лодка, всплывая в неподвижном тумане, направляется в порт нищеты, держит путь к огромному городу, чье небо испещрено огнями и грязью. О, сгнившие лохмотья, и хлеб, сырой от дождя, и опьяненье, и страсти, которые меня распинали! Неужели никогда не насытится этот вампир, повелитель несметного множества душ и безжизненных тел, ожидающих трубного гласа? Я снова вижу себя покрытым чумою и грязью, с червями на голове, и на теле, и в сердце; я вижу себя распростертым среди незнакомцев, не имеющих возраста и которым неведомы чувства... Я мог бы там умереть... Чудовищные воспоминания! Ненавистна мне нищета!

И меня устрашает зима, потому что зима - это время комфорта.
- Иногда я вижу на небе бесконечный берег, покрытый ликующими народами. Надо мною огромный корабль полощет в утреннем ветре свои многоцветные флаги. Все празднества, и триумфы, и драмы я создал. Пытался выдумать новую плоть, и цветы, и новые звезды, и новый язык. Я хотел добиться сверхъестественной власти. И что же? Воображенье свое и воспоминанья свои я должен предать погребенью! Развеяна слава художника и создателя сказок!
Я, который называл себя магом или ангелом, освобожденным от всякой морали, - я возвратился на землю, где надо искать себе дело, соприкасаться с шершавой реальностью. Просто крестьянин!
Может быть, я обманут? И милосердие - сестра смерти?
В конце концов я буду просить прощенья за то, что питался ложью. И в путь.
Но ни одной дружелюбной руки! Откуда помощи ждать?
----
Да! Новый час, во всяком случае, очень суров.
Я могу сказать, что добился победы; скрежет зубовный, свист пламени, зачумленные вздохи - все дальше, все тише. Меркнут нечистые воспоминания. Уходят прочь мои последние сожаления, - зависть к нищим, к разбойникам, к приятелям смерти, ко всем недоразвитым душам. - Вы прокляты, если б я отомстил...

Надо быть абсолютно во всем современным.
Никаких псалмов: завоеванного не отдавать. Ночь сурова! На моем лице дымится засохшая кровь, позади меня - ничего, только этот чудовищный куст. Духовная битва так же свирепа, как сражения армии; но созерцание справедливости - удовольствие, доступное одному только богу.
Однако это канун. Пусть достанутся нам все импульсы силы и настоящая нежность. А на заре, вооруженные пылким терпеньем, мы войдем в города, сверкающие великолепьем.
К чему говорить о дружелюбной руке? Мое преимущество в том, что я могу насмехаться над старой лживой любовью и покрыть позором эти лгущие пары, ад женщин я видел! - и мне будет дозволено обладать истиной, сокрытой в душе и теле_.

Апрель-август 1873

Несколько замечаний:
Une Saison en Enfer («Сезон в аду») до сих пор считается одним из первых образцов современной символистской литературы. В этом произведении он называет Верлена своим «жалким братом» (fr;re pitoyable) и «безумной девственницей» (vierge folle), а себя — «адским мужем» (l’;poux infernal) и описывает их совместную жизнь как «семейный фарс» (dr;le de m;nage).
"Исповедь сверхчеловека" была написана Рембо в канун решающего поворота в своей жизни — смерти поэта и появления на свет торговца.
«Сезон в аду» - единственное произведение, опубликованное самим Рембо. Книга оказала значительное влияние на более поздних художников и поэтов, в том числе на сюрреалистов. К примру, во время одной из длительных госпитализаций в Швейцарии Зельда Фицджеральд перевела «Сезон в аду». Ранее Зельда самостоятельно выучила французский.
И ещё, в конце я хотел бы упомянуть фильм о Верлене и Рембо «Полное затмение» (англ. Total Eclipse) - польского кинорежиссёра Агнешки Холланд. Фильм снят в 1995 году по одноимённой пьесе Кристофера Хэмптона. Главные роли исполнили Леонардо Ди Каприо в образе Артюра Рембо и Дэвид Тьюлис в образе Поля Верлена. Фильм описывает историю знакомства и взаимоотношений двух выдающихся французских поэтов — Артюра Рембо и Поля Верлена.
Приложения
1. Рембо
   https://www.youtube.com/watch?v=RRsNCESv5kk&t=2785s
2. Передача "Гении и злодеи" - Артур Рембо
https://www.youtube.com/watch?v=EhJJml9-WD8
3. Артюр Рембо. Озарения. Аудиокнига
https://www.youtube.com/watch?v=Jj-k8gaI9DA
4. (на французском) «Озарения Рембо» — по оригинальному изданию Publications de la Vogue, 1886
5. Стихи Рембо
https://lib.ru/POEZIQ/REMBO/rembo1_1.txt

Фото: Рембо в 17 лет. Художник Этьен Каржа
20.05.2026