Связной

Связной
Гриша Буранов после окончания школы продолжать учебу не стал. В семье и без того хватало забот: родители растили десятерых детей, и каждому требовались одежда, обувь, еда. Старшие помогали младшим, а Гриша, как только получил школьный аттестат, отправился искать работу.
Здоровьем он никогда не отличался. Часто простужался, быстро уставал, да и крепким телосложением похвастаться не мог. Поэтому родители устроили его официантом в городскую столовую. Работа была не слишком тяжелой, а главное – постоянной. Гриша приносил домой заработанные деньги и чувствовал, что тоже вносит свой вклад в жизнь большой семьи.
Городок, в котором жили Бурановы, находился неподалеку от государственной границы. Когда началась война, никто толком не представлял, насколько быстро она докатится до их края. Эвакуироваться семья не успела. Уже на второй день после нападения Германии на Советский Союз в город вошли немецкие войска.
Первые дни Гриша почти не выходил из дома. Он не знал, куда податься и чем заниматься. На улицах хозяйничали захватчики, по дорогам сновали военные машины, а над городом стояла непривычная, тревожная тишина, которую то и дело разрывали команды на чужом языке и грохот сапог.
Трижды к нему приходили бывшие школьные одноклассники. Но мать, Евдокия, даже на порог их не пускала. Стоило кому-нибудь постучать, как она выглядывала из-за двери и сразу начинала сердито отчитывать непрошеных гостей.
– Чего шастаете? Не видите, что делается? Идите отсюда!
– Нам Гриша нужен, тетя Евдокия, — пытались объяснить ребята.
– Нет Гриши! Уехал он. И не приходите больше!
Она захлопывала дверь и ещё долго стояла возле нее, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Мать боялась за сына.
Уже на второй день оккупации немцы установили в центре города десять виселиц. Пленных комиссаров, коммунистов и красноармейцев начали казнить публично. Казалось, захватчики специально устроили эту страшную демонстрацию, чтобы с первых же дней запугать население и отбить у людей всякое желание сопротивляться.
Вид виселиц и раскачивавшихся на них тел быстро стал привычной, но от этого не менее жуткой частью городской жизни.
На пятый день за Гришей пришел полицай Глеб Пашин. Они учились в одной школе, только Глеб был на два года старше. До войны он ничем особенным не выделялся, однако теперь щеголял в чужой форме, носил оружие и держался так, словно получил власть над всем городом.
– Собирайся, Гришка, – лениво бросил он, переступая порог.
Евдокия сразу побледнела.
– Куда же ты его, Глебушка? – запричитала она, заламывая руки. – Он же ничего не сделал! Отпусти ты его, Христом Богом прошу!
Пашин усмехнулся, оглядел женщину и махнул рукой.
– Да не бойтесь вы, тетка Евдокия. Ничего с ним не случится. В столовую я его отведу, и все. Ты чего, дурень, на работу не выходишь?
– На какую еще работу? – растерялся Гриша.
– Так в столовую, где ты до войны трудился. Пошли. Там тебе все расскажут.
Он небрежно повернулся к двери, словно вопрос был уже решен. Гриша посмотрел на мать. Та стояла неподвижно, с тревогой следя за каждым движением полицая.
– Иди, сынок, – тихо сказала она. – Только осторожнее там.
Гриша надел кепку и вышел следом за Пашиным. Оказалось, немцы разрешили открыть столовую. Правда, теперь это заведение называлось кафе, а хозяином его стал бывший заведующий Савелий Прокопович Кривой. При новой власти он неожиданно превратился из обычного служащего в самостоятельного владельца и, судя по всему, был этим весьма доволен.
– Ты почему на работу не выходишь? – набросился он на Гришу, едва тот переступил порог.
Юноша растерянно остановился, сжимая в руках кепку.
– Я не знал, Савелий Прокопович. Думал…
– Много ты думал! – перебил его Кривой, но тут же смягчился. – Ладно. Мне нравится, как ты работаешь. Будешь и дальше официантом. Кафе откроем через четыре дня. Так что готовься, приводи себя в порядок, смотри, чтобы все было чисто. Понял?
– Понял.
– Вот и хорошо. Иди, трудись.
Новый хозяин был настолько доволен своим положением, что даже не пытался скрывать радости. Он прохаживался по залу, поглядывал на мебель, проверял посуду и с важным видом распоряжался работниками. Казалось, его совершенно не беспокоит, что вокруг происходит с городом и его жителями.
Гриша вернулся домой и рассказал матери, что его снова приняли на работу. Евдокия перекрестилась и облегченно вздохнула. По крайней мере, пока сына не трогали.
Через несколько дней кафе открылось. Гриша полагал, что посетителями станут исключительно немцы и полицаи. Однако вскоре выяснилось, что сюда приходят и местные жители. Одни обедали, другие пили чай, третьи просто сидели за столиками, негромко переговариваясь.
Люди старались не задерживаться и почти не смотрели друг на друга. Каждый понимал, что в оккупированном городе лишнее слово или неосторожный взгляд могут обернуться бедой.
Однажды, примерно через полторы недели после открытия кафе, Гриша вытирал столик в дальнем углу зала. Машинально подняв глаза, он заметил на обоях надпись, сделанную простым карандашом.
Это были две большие буквы – «А» и «Г». Между ними располагались три точки, одна под другой, а под буквой «Г» – еще две, расположенные горизонтально.
Гриша нахмурился. Позавчера он обметал паутину в этом углу и точно помнил: тогда никаких надписей на стене не было. Он осторожно провел по обоям пальцем. Грифель слегка размазался. Неужели тайнопись?
От этой мысли у него даже перехватило дыхание. Выходит, кафе используется для передачи какой-то секретной информации. Возможно, именно здесь встречаются подпольщики, действующие в городе.
О них Гриша слышал не раз. Посетители рассказывали, что неподалеку действует партизанский отряд, а в самом городе существует подпольная организация. Говорили, что неизвестные убивают немецких солдат и полицаев, захватывают военные грузы, расклеивают листовки и распространяют сводки Совинформбюро.
До сих пор все это казалось ему чем-то далеким, почти невероятным. А теперь он стоял перед загадочной надписью и понимал: возможно, подпольная борьба проходит совсем рядом, буквально у него под носом.
Он решил понаблюдать за посетителями, которые садятся за этот столик. В углу стоит вешалка, куда гости вешалиют плащи, шляпы и зонтики. Иногда кто-нибудь снимает верхнюю одежду, широко разводя руки. В такие минуты человек оказывался спиной к залу, а плащ мог ненадолго закрыть часть стены.
Однажды за столик сел мужчина в темном пальто. Устроившись, он снял плащ и повесил его на вешалку. Гриша, делая вид, что занят соседним столом, внимательно наблюдал за ним.
Посетитель широко раскинул руки, снимая одежду. Вот только написать что-нибудь на стене он никак не мог. Разве что у него имелась третья рука. Прочитать надпись — пожалуйста, но оставить новую было невозможно. Гриша вздохнул. Не он.
В другой день мужчина уронил зажигалку и наклонился, чтобы поднять ее. Оказавшись под столом, он на мгновение скрылся из поля зрения остальных посетителей. Но и здесь ничего не получалось. Столик стоял слишком далеко от стены, а мужчина даже не пытался повернуться к обоям.
На третий день за столик пришли мужчина и женщина. После обеда посетитель поднялся, снял с вешалки плащ и помог спутнице надеть его. Женщина оказалась почти полностью скрыта от посторонних глаз. Её руки на несколько секунд приблизились к стене.
Гриша замер.
Вот она, возможность! Женщина могла незаметно сделать надпись, прикрытая плащом своего спутника. Когда посетители ушли, официант поспешил к столику. Он тщательно вытер поверхность, а затем внимательно осмотрел стену. Ничего.
Гриша разочарованно вздохнул. Значит, и эта пара ни при чем. Сам он не понимал, зачем так увлекся этим наблюдением. В подполье вступать он не собирался. Да и мыслей донести на неизвестных в гестапо у него не возникало.
Ему просто хотелось разгадать загадку. Обычная, однообразная жизнь официанта в оккупированном городе вдруг приобрела хоть какой-то смысл, появилась тайна, за которой было интересно следить.
Так проходили дни. И вот однажды он обнаружил, что прежняя надпись исчезла. На ее месте появилась новая. Теперь это были не буквы, а восемь цифр, разделенных точками. Несколько точек располагались над цифрами и под ними.
Гриша долго рассматривал загадочные знаки, пытаясь понять, что они означают.
Сегодня за этим столиком еще никто не сидел. Значит, надпись появилась вчера, когда у него был выходной.
Но почему ее делают именно здесь, на виду у всех? Почему не выбрать более укромное место – например, коридорчик, ведущий к туалетам?
Хотя, подумав, Гриша решил, что коридор для этого совершенно не подходит. Рядом находилась кухня, постоянно сновали официанты, появлялся хозяин кафе, уборщица носила воду и инвентарь. Через коридор доставляли продукты. Там трудно было остаться незамеченным.
Но все равно оставался вопрос: кто именно занимается этой перепиской? Может быть, сами работники кафе? Но тогда почему они используют такое неудобное место? И как узнают, что их сообщение прочитано? Ведь мало оставить надпись – нужно еще убедиться, что адресат ее увидел. Гриша почувствовал, что зашел в тупик.
На следующей неделе ему пришлось трижды отпрашиваться с работы. Сначала он сам приболел, а затем захворала мать. Нужно было помочь ей добраться до доктора и вернуться домой.
И все три дня, когда Гриша приходил на работу после отсутствия, он обнаруживал на стене новые надписи. Это уже не могло быть случайностью. Кто-то пользовался его отсутствием, чтобы обновлять сообщения.
Стоп! А что, если он неправильно ставит вопрос? Не нужно искать среди посетителей человека, который пишет на стене. Возможно, это делают сами сотрудники кафе! Причём не работники кухни, а те, кто обслуживает зал.
Гриша задумался. После окончания рабочего дня окна закрывалиют, и с улицы уже невозможно увидеть, что происходит внутри. Пока одни занимались уборкой, другие могли спокойно подойти к столику и оставить сообщение.
Например, уборщица. Она могла делать надписи вечером, когда посетителей уже нет. Но кто тогда читал их и оставлял ответ? Может быть, ответов вообще не было? Но, тогда как отправитель узнавал, что его сообщение получено? Голова шла кругом.
На следующий день Гриша был выходной. Вернувшись на работу, он первым делом направился к угловому столику. Сделал вид, что собирается вытереть его, и незаметно взглянул на стену. Новая надпись!
Он оглянулся. За буфетом сегодня работал парень из другой смены. Обычный напарник Гриши рубил дрова и неудачно ударил себя чуркой по ноге. Ему дали несколько дней на лечение, а вместо него поставили другого официанта. Гриша заметил, что сменщик торопливо отвел глаза.
В этом движении было что-то странное. Слишком поспешное, слишком заметное.
Неужели он знает о надписях?
Гриша еще раз посмотрел на стену. Может быть, этот парень и есть тот самый человек, который занимается перепиской? Но зачем ему было так пристально наблюдать за Гришей? Хотел проверить, заметил ли тот новую запись?
В голове роились догадки. Однако спросить напрямую он не решался.
– Эй, Буранов! – раздался голос хозяина.
Гриша торопливо обернулся.
– Слушаю вас, Савелий Прокопович.
– Нужно сходить на почту, получить посылку. Бросай пока все и иди. Я тебе извещение дам.
– Хорошо.
Гриша взял бумажку и направился к выходу. По дороге через центральную площадь он заметил, что возле виселиц собралась толпа. Люди стояли молча, некоторые женщины плакали и причитали. Немецкие солдаты держались поодаль, наблюдая за происходящим.
Гриша хотел пройти мимо. Он уже привык не задерживаться возле таких мест, но вдруг увидел среди собравшихся нескольких женщин, лица которых показались ему знакомыми. Он подошёл ближе. И в тот же миг остановился как вкопанный.
На виселице висели трое его школьных одноклассников – двое парней и девушка. Те самые ребята, которые в первые дни войны приходили к нему домой и которых мать каждый раз прогоняла с порога.
На груди каждого была прикреплена табличка с одним и тем же словом: «Подпольщик». Гриша почувствовал, как внутри всё похолодело. Значит, они действительно боролись с оккупантами. Значит, мать не зря боялась за него. И, возможно, именно поэтому одноклассники приходили к нему несколько раз.
Хотели ли они предложить ему присоединиться к подполью? Собирались ли посвятить в свои дела? А что было бы, если бы мать однажды все-таки впустила их в дом? Если бы он согласился?
Гриша невольно посмотрел на виселицы. Может быть, сейчас рядом с товарищами висел бы и он… От этой мысли стало так страшно, что юноша невольно поежился. Ему захотелось немедленно уйти, скрыться от этого страшного зрелища, забыть увиденное.
Он постоял еще немного, а потом заставил себя отвернуться и поспешил на почту.
По дороге в голову полезли новые тревожные мысли. Немцы наверняка знают, что он учился вместе с казненными. Могут ли они заподозрить его? Начнут ли следить?
С другой стороны, он ничего противозаконного не совершал. Никому не помогал, ни в каких организациях не состоял. И уж точно не собирался становиться доносчиком.
Все же возвращался в кафе Гриша подавленным. Увиденное на площади не выходило из головы.
Он передал хозяину посылку и снова принялся за работу. Нужно было расставить посуду, проверить чистоту столиков, подготовить зал к приему новых посетителей.
Первый же гость, появившийся в кафе, направился именно к угловому столику.
Гриша подал ему обед, а после ухода посетителя поспешил убрать посуду. И тут же заметил на стене новую надпись. Он замер. Когда же ее успели сделать?
Сегодня за столиком сидел только один человек, и Гриша все время находился неподалеку. Значит, посетитель ничего не писал.
Оставался сменщик. Гриша медленно повернулся к буфету и встретился с ним взглядом. На этот раз парень не отвел глаз. Он смотрел на Буранова спокойно и твердо, словно давно ждал этого момента.
– И давно ты заметил нашу переписку? – негромко спросил он.
Гриша не сразу нашелся с ответом.
– Давно. Думаю, с самого начала. Буквы «А» и «Г», точки между ними…
– Чего же не доложил в гестапо или полицию?
– Бог с тобой! Я не предатель.
Парень внимательно посмотрел на него.
– А давай проверим? Заодно узнаем, умеешь ли ты держать язык за зубами.
Гриша непроизвольно напрягся.
– Что нужно делать?
– В гардеробе, в козырьке твоей кепки, зашито небольшое донесение. Отнесешь его в бывший пионерский лагерь за городом.
Гриша машинально коснулся лба, словно кепка надета на голову.
– Когда?
– Завтра у тебя выходной. Вот и сходи. Не откладывай.
– А пароль?
– Не нужен. Только будь осторожен.
Грише очень хотелось спросить, когда и кто успел зашить записку в его кепку. Но он вовремя прикусил язык. Если этот человек проверял его, лишние вопросы могли все испортить.
В зал вошли посетители, и разговор сразу оборвался. Сменщик вернулся к своим обязанностям, а Гриша принялся обслуживать гостей. Однако теперь его мысли были далеко от столиков и посуды. Он понимал, что впервые оказался участником настоящего подпольного дела.
Прошел примерно час. Внезапно с улицы донесся шум моторов. К кафе подъехали грузовик и легковая машина с немецкими солдатами. Сменщик выглянул в окно и резко повернулся к Грише. Лицо его стало напряженным.
– Похоже, это за мной, – быстро произнес он. – Обязательно скажи командиру в пионерском лагере, что в подполье завелся предатель. Несколько наших «пятерок» гестапо уже взяло. Это не может быть случайностью.
Он наклонился, достал из-под столешницы пистолет ТТ и проверил затвор. Гриша понял, что сейчас произойдет что-то страшное.
– Гриша, выйди в туалет. Быстро!
На этот раз он не стал задавать вопросов. Развернулся и поспешил в коридорчик.
Едва он скрылся за поворотом, как дверь кафе распахнулась и внутрь ворвались немцы.
– Игнатьев! Сдавайся! – закричал один из них на чистом русском языке.
– Ты окружен! Сопротивление бесполезно!
Вместо ответа прогремели выстрелы. Игнатьев открыл огонь. Судя по тому, что немцы не стреляли в ответ, они действительно получили приказ взять его живым.
Гриша стоял в коридоре, прижавшись к стене. Сердце колотилось так сильно, что ему казалось: его услышат даже за дверью. Он не видел происходящего, но каждый выстрел отдавался в груди болезненным толчком.
Раздался звон разбитого стекла. Кто-то громко закричал. Потом снова несколько выстрелов, короткая пауза и еще один. Наконец все стихло.
Гриша не сразу решился выйти. Он прислушивался, пытаясь понять, что происходит в зале. Там слышались тяжелые шаги, немецкая речь, резкие команды. Когда стало ясно, что сопротивление прекратилось, он осторожно показался из коридора.
Посреди кафе лежал Игнатьев. Парень был мертв. Позднее Гриша узнал, что тот успел застрелить пятерых немцев, а затем, когда понял, что живым не сдастся, направил оружие на себя. Всего прозвучало восемь выстрелов. Видимо, дважды он промахнулся.
Немцы обыскали кафе, допросили работников, осмотрели подсобные помещения и забрали тела погибших. Затем грузовик и легковушка уехали.
В зале царил страшный беспорядок. Перевернутые стулья, разбитая посуда, пятна крови на полу и стенах. Посетители давно разбежались, а работники стояли бледные и растерянные. Савелий Прокопович Кривой едва сдерживал слезы.
– Вот и доверяй людям… – пробормотал он. – Это ведь мой племянник. Сестра уговорила взять его на работу. А я ведь знал, что он комсомолец!
Он вдруг повернулся к Грише.
– Буранов, ты хоть не комсомолец?
– Нет, Савелий Прокопович, – честно ответил официант. – Я не комсомолец и никогда им не был.
Это была чистая правда. Когда одноклассников принимали в комсомол, Гриша болел, много пропускал занятий, отстал в учёбе и физической подготовке. Поэтому его так и не приняли, хотя он очень хотел быть таким, как остальные.
– Ну, хоть это хорошо, – с облегчением вздохнул Кривой. – Не стой, Гриша! Видишь, какой бардак? Нужно наводить порядок. Работай, действуй!
Работники принялись убирать помещение. Мыли полы, собирали осколки, переставляли мебель, вытирали кровь. Гриша трудился молча, стараясь не смотреть на то место, где совсем недавно лежал Игнатьев.
Уходил он одним из последних.
Перед тем как покинуть кафе, Буранов подошел к угловому столику и тщательно стер надпись на обоях. Если немцы обнаружат ее, могут решить, что у Игнатьева были сообщники среди работников кафе. Гриша не хотел, чтобы из-за этой стены пострадали другие люди.
Вечером он долго не мог уснуть. Перед глазами стояло неподвижное тело Игнатьева, звучали выстрелы, вспоминалось лицо хозяина, когда тот рассказывал о племяннике.
Но больше всего Гришу занимало завтрашнее задание. Он несколько раз брал в руки кепку, ощупывал козырек, пытаясь нащупать записку. Однако ничего не чувствовал. Может быть, сообщение было написано не на бумаге, а на тонком кусочке ткани? Или зашито так искусно, что его невозможно обнаружить на ощупь? Вопросов было много, но ответов пока не было.
На следующий день он вышел из дома только после обеда. В городе шли массовые облавы. Немецкие патрули останавливали прохожих, проверяли документы, заглядывали во дворы и обыскивали дома.
Особенно усердствовали местные полицаи. Они старались угодить новым хозяевам, порой проявляя такую рьяность, что даже немцы смотрели на них с нескрываемым презрением.
Чтобы пересечь половину города, Грише понадобилось несколько часов. Он несколько раз менял маршрут, пережидал патрули и старался держаться подальше от больших улиц.
К вечеру стало ясно, что добраться до пионерского лагеря засветло уже не получится.
Выйдя из дома, Гриша рассчитывал, что к этому времени будет уже на месте и, возможно, его там покормят. Но теперь приходилось думать о другом. Ходить по городу во время облав с котомкой еды было опасно, поэтому он отправился налегке.
Пионерский лагерь находился примерно в десяти километрах от города, в лесу. Гриша знал, что неподалеку, на самой окраине, живут его дядя Семен, папин брат, и тетка Лукерья. Их дом стоит через дорогу от леса.
Он решил зайти к родственникам, немного отдохнуть, поесть и дождаться утра. Когда Гриша постучал, дверь открыл дядя Семен.
– Гриша? – удивился он. – Ты? Случилось чего?
Семен выглянул во двор, оглядел улицу и только потом снова посмотрел на племянника.
– Ты чего его в дверях держишь? – раздался из комнаты голос тетки Лукерьи. – Заходи, Гришенька! Проходи, не стой на холоде. Добрый вечер! Присаживайся к столу. Семен, я тебе удивляюсь. Разве не знаешь, какие у нас соседи?
Семен смущенно отступил в сторону.
– Не подумал. Никак не ожидал увидеть Гришу в такое время.
Он пропустил племянника в дом и плотно прикрыл за ним тяжелую дверь. В избе было тепло и пахло домашней едой. После целого дня, проведенного на ногах, Гриша почувствовал, как приятно оказаться в знакомой обстановке, среди родных людей.
– Ужинать будешь? – спросил дядя.
– Буду, – улыбнулся Гриша. – И, если честно, хорошо бы еще немного еды с собой взять.
Семен удивленно поднял брови.
– Ты куда-то собрался на ночь глядя?
– Не приставай с расспросами, не нашего это ума дело, – вмешалась Лукерья. – Человек с дороги, проголодался. Сначала накормим, а там разберемся.
Она быстро поставила на стол тарелку вареников с картошкой и творогом, налила в кружку молока. Гриша ел с таким аппетитом, словно не брал в рот ничего целый день.
Пока он ужинал, тетка собрала ему в узелок несколько вареных картофелин, большой кусок ржаного хлеба, соленое сало и две крупные помидорины.
Дядя Семен достал старую стеклянную флягу, еще дореволюционных времен, и наполнил ее водой.
– Держи, племяш. В дороге пригодится.
Гриша поблагодарил родственников. Поев, он почувствовал, как по телу разливается приятное тепло, а усталость постепенно берет свое.
– Может, переночуешь у нас, а утром пойдешь? – предложила тетка.
Гриша уже собирался согласиться, но вдруг ощутил необъяснимую тревогу. Отец когда-то учил его прислушиваться к собственным чувствам. Говорил, что иногда человек еще не понимает, откуда исходит опасность, но внутреннее чутье уже подсказывает: нужно быть настороже.
Сейчас это чувство было особенно сильным. Оставаться в доме он больше не хотел.
– Нет, – решительно покачал головой Гриша. – Нужно идти. Спасибо вам огромное! До свидания. И если кто спросит, меня у вас не было.
– Хорошо, – тихо ответила Лукерья. – Если понадобится, придумаем, как выкрутиться.
Родственники проводили его до двери. Перед выходом в доме погасили свет, чтобы соседи не заметили, кто покидает двор. Гриша шагнул в темноту, перешел дорогу и остановился. Идти ночью в лес он не решился. В темноте легко было заблудиться, оступиться или получить травму.
На улице тишина. Собаки, которых раньше было много в каждом дворе, немцы перестреляли еще в первые дни оккупации. Но это не означало, что лес стал безопасным.
Гриша немного постоял, обдумывая, как поступить.
Затем тихонько вернулся во двор дяди и тетки, прошел к сараю и без спроса взял конскую попону. Он снова пересек дорогу, но теперь направился не к дому родственников, а к соседнему участку. Там росли высокие заросли сухого бурьяна.
Гриша наломал стеблей, устроил на земле подобие подстилки, расстелил попону и лег, прикрывшись ее краем. Место было не слишком удобным, зато с дороги его почти не было видно. Он ещё некоторое время прислушивался к ночным звукам, а потом незаметно для себя уснул.
Проснулся Гриша под утро от резкого скрипа автомобильных тормозов. Он приподнял голову и осторожно выглянул из своего укрытия. Напротив дома дяди остановились два грузовика с немцами и полицаями.
Из машин высыпали вооруженные люди. Один из соседей уже стоял возле ворот и что-то возбужденно объяснял немецкому офицеру. Солдаты направились к дому Семена.
– Открывай! – закричал кто-то по-немецки, а затем несколько раз ударил прикладом в дверь.
Через минуту перед ними появились полураздетые дядя Семен и тетка Лукерья. Немцы сразу принялись обыскивать дом. Заглянули в комнаты, осмотрели печь, чердак, сарай и хозяйственные постройки. Полицейские переворачивали вещи, заглядывали в сундуки и под кровати.
Гриша лежал неподвижно. Даже дышать старался как можно тише.
– Никого, – доложил толстый фельдфебель, обращаясь к офицеру.
– Этого не может быть! – взволнованно выкрикнул сосед. – Я сам видел, как к ним кто-то входил! И не видел, чтобы выходил! Они его где-то прячут! Разрешите, я сам поищу!
Офицер холодно посмотрел на доносчика и коротко кивнул. Обыск начали заново. На этот раз особенно тщательно проверили хозяйственные постройки, заглянули в каждую щель, осмотрели двор и даже заглянули под крыльцо. Ничего не нашли.
– Господин обер-лейтенант, – доложил старший из полицаев, – здесь точно никого нет. Спрятаться негде.
Немцы тем временем осмотрели копны сена напротив дома. Гриша лежал совсем рядом, в нескольких десятках шагов от них, и видел, как солдаты ходят по двору. Казалось, ещё немного – и кто-нибудь обязательно заметит его укрытие. Но никто не подошёл.
– Никаких следов, – скупо отрапортовал фельдфебель.
Обер-лейтенант повернулся к соседу. Его лицо выражало откровенное раздражение.
– Что, свинья, положил глаз на соседскую корову или коня? Или на соседку? Думал, мы соседа убьем, а ты поживишься его добром?
Доносчик попытался что-то сказать, но не успел. Немец выхватил пистолет и хладнокровно выстрелил ему в грудь. Все произошло настолько быстро, что сосед даже не успел вскрикнуть. Он рухнул на землю, а офицер спокойно убрал оружие в кобуру.
– Поехали! – приказал он.
Солдаты и полицаи погрузились в машины. Через несколько минут грузовики скрылись за поворотом.
Гриша еще долго не шевелился. Только когда дядя с теткой вернулись в дом и закрыли за собой дверь, он осторожно поднялся. Первым делом он вернул попону в сарай. Потом снова вышел на дорогу и направился к лесу.
Теперь он понимал, что его тревога была не напрасной. Сосед видел, как он пришел к родственникам, и донес на них немцам. Если бы он остался ночевать в доме, неизвестно, чем все закончилось бы. Возможно, он сам оказался бы в руках гестапо.
Гриша шел от дерева к дереву, часто останавливался и прислушивался. Ему казалось, что за каждым поворотом может скрываться немецкий патруль. Он старался не выходить на открытые места, внимательно смотрел под ноги и время от времени оглядывался. Ощущение близкой опасности заставляло его двигаться быстрее.
К полудню он добрался до бывшего пионерского лагеря. К лагерю Гриша подошел, не таясь. Видимо, от усталости и волнения он уже не думал о том, что его могут принять за чужого. Но дозорные заметили незнакомца издалека.
– Стой! Кто идёт?
Гриша остановился и поднял руки. К нему подошли вооруженные люди. Его обыскали и отвели к командиру.
– Вот, поймали, – доложил один из дозорных.
Гриша стоял посреди помещения, растерянно оглядываясь по сторонам. Здесь находились люди в военной форме, на столе лежали карты, возле стены стояли винтовки. Он еще не успел толком рассмотреть обстановку, как командир повернулся к сопровождавшему его бойцу.
И тут оба замерли. Перед Гришей стоял его отец.
– Папа! – вырвалось у юноши. – Папа, это ты?!
Он не мог поверить собственным глазам. Еще мгновение назад он думал, что попал в неизвестный партизанский отряд, а теперь перед ним был самый близкий человек, которого он считал пропавшим без вести.
Отец тоже не сразу нашел слова. Он шагнул навстречу сыну, внимательно посмотрел на него, словно убеждаясь, что это действительно Гриша.
– Сынок… Ты как здесь оказался?
– Папа! Вот так встреча! Ты же на заработках был! Мы думали…
– Нет, сынок. Я с первого дня на войне. Сначала пришлось действовать отдельно, а теперь я командую отрядом. Но ты-то как сюда попал?
Гриша все еще не мог успокоиться. Он торопливо, сбивчиво рассказал отцу обо всем, что произошло за последние недели: о приходивших одноклассниках, о виселицах на площади, о гибели школьных товарищей, о загадочных надписях на стене кафе и о сменщике Игнатьеве.
Рассказал и о предателе, который, по словам погибшего, выдал несколько подпольных групп. Не забыл упомянуть об облаве, ночном визите к дяде Семену и тетке Лукерье и о том, как ему пришлось спать под открытым небом, скрываясь в зарослях бурьяна. В конце Гриша снял кепку и протянул ее отцу.
– Вот. Сказали, что в козырьке должно быть донесение.
Отец взял головной убор и подозвал начальника разведки. Тот осмотрел козырек, затем достал нож и осторожно распорол швы. Он тщательно проверил подкладку, но ничего не обнаружил.
– Ничего нет, товарищ командир. Похоже, Игнатьев проверял вашего сына.
Гриша опустил глаза.
– Значит, не доверял мне…
Отец положил руку ему на плечо.
– Не расстраивайся, сынок. Время сейчас такое. Никому нельзя доверять сразу. Сначала нужно проверить человека, убедиться, что он надежный. Игнатьев поступил правильно. Он рисковал не только собственной жизнью, но и жизнями товарищей.
– Но я ведь ничего не сказал немцам!
– Я знаю. И теперь мы тоже это знаем.
Отец некоторое время внимательно смотрел на сына, а затем спросил:
– А ты как? Готов стать нашим связным?
Гриша даже не задумался.
– Конечно! А что мне нужно делать?
– Все просто. Когда в кафе на обоях будет появляться новая надпись, ты должен будешь приходить к нам и приносить этот самый картуз. В нем будут сообщения для нас. Мы будем зашивать их в козырек, а ты возвращаться в город.
Гриша слушал внимательно, стараясь запомнить каждое слово. Теперь все становилось на свои места. Загадочные буквы и цифры, сменявшиеся надписи, странное поведение посетителей – все это было частью подпольной связи.
Он вдруг понял, что уже давно находится рядом с людьми, которые ведут борьбу с оккупантами. Просто раньше не осознавал этого.
– Папа, – после короткого молчания спросил он, – а можно маме сказать, что я тебя видел?
Отец задумался. Он понимал, что такая встреча станет для Евдокии огромной радостью, но одновременно боялся подвергнуть семью опасности.
– Хорошо, скажи. Только осторожно. Я постараюсь найти возможность увидеться с ней, а потом забрать ее и остальных детей из города.
– А я останусь здесь, чтобы поддерживать связь?
– Нет, сынок. Тебя тоже заберем. Если немцам станет известно, кто командир партизанского отряда, вам всем будет грозить смертельная опасность. Понимаешь?
Гриша кивнул. Ему очень хотелось остаться с отцом, поговорить с ним подольше, расспросить о войне, о том, где он был все эти месяцы. Но он видел, что отец занят важными делами, и не хотел мешать.
Тем временем ему принесли горячий кулеш с тушенкой. Гриша с удовольствием поел. После долгой дороги и пережитых волнений горячая еда казалась настоящим подарком.
Он немного посидел рядом с отцом, а потом командир вызвал одного из бойцов.
– Нужно доставить парня на противоположную окраину города. Пусть войдёт, с другой стороны, не от лагеря. И проследите, чтобы за ним никто не увязался.
– Слушаюсь!
Гриша понял, что пора прощаться.
– Уже уходить? – с сожалением спросил он.
– Нужно, сынок. Пока никто не знает, что ты здесь. Так и должно оставаться.
Отец обнял его за плечи.
– Я очень рад, что ты пришел. И горжусь тобой. Ты не испугался, не предал товарищей и сумел сохранить то, что тебе доверили. Запомни: сейчас главное – осторожность. Никакого геройства без необходимости. Понял?
– Понял, папа.
– Люблю тебя, сынок.
– И я тебя очень люблю!
Гриша ещё раз крепко обнял отца, стараясь запомнить каждую минуту этой встречи. Ему было трудно уходить, но он понимал: так нужно. Вскоре его проводили к машине, которая должна была доставить его на другой край города.
По дороге Гриша смотрел на мелькавшие за окном деревья и думал о том, как сильно изменилась его жизнь за последние дни. Еще недавно он был обычным официантом, который старался не привлекать к себе внимания и мечтал только о том, чтобы пережить оккупацию.
Теперь он знал, что отец жив, что воюет с фашистами и что сам Гриша тоже может внести свой вклад в борьбу. Он уже не был случайным свидетелем чужой тайны. Ему доверили важное дело.
На обратном пути Гриша мысленно поблагодарил судьбу за эту встречу. Сколько тревог и страхов пережил он за последнее время! А теперь у него появилась надежда.
Отец жив. Мама скоро узнает об этом. И, может быть, совсем скоро вся семья снова будет вместе.
Гриша представил, как обрадуется мама, когда услышит, что муж жив и скоро заберет их из города. Представил младших братишек и сестренок, которые будут прыгать от радости, узнав, что отец вернулся. Он улыбнулся.
Впервые за долгое время будущее уже не казалось ему таким мрачным. Война продолжалась, впереди оставалось немало опасностей, но теперь Гриша знал, ради чего ему нужно быть осторожным и смелым.
Он стал связным партизанского отряда и городского подполья. И это было только начало.