Счастливого пути. Часть 1

              Мария стояла у оконного переплёта, сложив руки на груди. За окном валил ленивый мартовский снег — не хлопьями, а как будто небо сыпало в промёрзший город мелкую манную крупу. В комнате пахло нафталином, сухими цветами и уходящим теплом.
              Степан, её муж, человек основательный, ширококостный, с привычкой хмурить брови даже во сне, стоял на коленях перед раскрытым чемоданом.  Этот чемодан они купили в Алуште в том незабвенном июле, когда обжигались о гальку, пили мускат, пахнущий смолой, и клялись друг другу в вечности. Тогда казалось: что они с этим чемоданом будут возить своих внуков на юг к морю. Теперь он стоял раскрытый, и Степан методично утрамбовывал в него свои вещи.
— Ты бы, Степан, рубахи-то не комкал, — сказала Мария тихо. — Анна Кирилловна, женщина аккуратная, зачем ей твои мятые тряпки?
Степан поднял голову, глянул исподлобья — тяжёлым взглядом.
—  Сойдёт и так. Не учи учёного.
Она промолчала. Разглядывала его руки. Большие, в рыжеватом волосе, с широкими ладонями. Эти руки гладили её по голове, держали за талию на кухне, пока она мыла посуду, он подходил сзади, обнимал и шептал ей на ухо  что-то глупое, тёплое.
— Не забудь свитер, тот шерстяной, зелёный, который я тебе связала к твоему дню рождения.
— Я его взял, — буркнул Степан, — Тёплый.
Мария усмехнулась — горько, беззвучно.
— Тёплый, говоришь. А ты, главное, не простудись. Смотри, холода нынче ранние.
Он не ответил. Защёлкнул один замок, потом второй — сухо, решительно, как ставят печать на приговоре.
— Маша, что тебе ещё  сказать? — спросил он, поднимаясь с колен.  — Всё уже сказано.
А ведь, правда: всё было сказано вчера. За ужином. Степан тогда дожевал картофельную запеканку, вытер усы салфеткой и изрёк — без крика, будто сводку с фронта читал:
— Маша я ухожу от тебя. Завтра перееду. Бумаги сам подам на развод.  Ты всё понимаешь.
Она понимала. И всё равно было больно — не от слов, а от того, как он их произнёс. Без интонации, без сожаления. Как будто не двадцать лет рядом, а двадцать копеек сдачи отдал на базаре. Маша не плакала. Только спросила:
— А квартира?
— Квартира твоя, Маша. Мне ничего не надо.
              Собрал посуду со стола, вымыл, и ушёл курить на лестничную площадку. Курил долго. Вернулся, молча оделся. Взял чемодан.
— Я вызову такси, — глухо произнёс он у порога.
— Не надо, — ответила Мария. — Я сама.
Он нахмурился, не понял.
— Что сама?
— Такси…  я вызову сама.
Она надела своё драповое пальто — то самое, которое он дарил ей на прошлое Рождество. Обула сапоги на «молнии». Взяла с комода вязаную шапочку. Степан стоял, переминаясь с ноги на ногу, и казался чужим, неуклюжим.
— Ты куда это собралась, Марья? — спросил он. — На улицу? В такую-то метель?
— А тебе какое дело? — ответила она спокойно.
Отварила сама дверь, вышла в подъезд. Степан, помедлив, выволок чемодан за собой.
              На улице снег валил стеной — мелкий, злой, как будто не хотел падать, а его заставляли.
Мария уже шагала к торцу дома, где останавливалось такси.
— Ты с ума сошла, — крикнул Степан вдогонку. — Куда ты в ночь? Остановись!
Она не обернулась.
              Такси подошло быстро. Мария села на переднее сиденье, захлопнула дверцу. Водитель оглядел её внимательно.
— Куда путь держим, гражданка?
— На вокзал, — сказала она.
— А, что с вещами-то? — кивнул он на чемодан.
Она оглянулась. Чемодан стоял на тротуаре, а Степан рядом. Стоял, растерянный, и хлопал глазами, как филин на рассвете.
— Это не мой чемодан, — сказала Мария шофёру. — Это его.
И тут Степан подошёл к машине, постучал в стекло.
— Выходи, — сказал он. — Не дури. Куда ты поедешь?
Она опустила стекло ровно на три пальца.
— А ты не удерживай, Степан. Ты принял решение. А я своё приму. Оставайся, живи в квартире. А я уезжаю. Туда, —  она махнула рукой в белое месиво, — где нас с тобой никогда не будет.
Она подняла стекло. Водитель молча включил первую передачу. Машина тронулась. В зеркале заднего вида она видела, как Степан постоял секунду, потом пнул ногой чемодан, выругался — и всё-таки потащил его к подъезду обратно.
«Ну вот, — подумала Мария. — Остался в квартире. Без меня. Чего же он хотел? Чтобы я у порога стояла, платочком глаза вытирала? Дудки».
              Всю дорогу до вокзала она сидела молча. Водитель что-то говорил про погоду, про цены на бензин. Она не слушала, смотрела в окно на снег, на фонари, на чужие дома. И думала: двадцать лет прожить вместе — не шутка. Всё было: и любовь, и ссоры, и Крым, и этот дурацкий свитер, который она вязала три месяца, распускала и снова вязала, потому что он жаловался: «Жёстко, Маша, колется». Она перевязывала. Смягчала. Душу вкладывала.
              На вокзале она купила билет до Симферополя. До отхода поезда оставалось двадцать минут. Мария прошла на перрон, села на скамейку, положила руки на колени. Рядом на скамейке  сидел какой-то военный, курил сигарету и косился на неё с сочувствием. Она поймала его взгляд, покачала головой: мол, не надо, всё в порядке.
              Достала телефон. Написала коротко: «Не волнуйся. Я на вокзале. Степан, спасибо за всё».
Ответ пришёл через минуту. Она ожидала чего угодно — «вернись», «остановись». Но он написал  всего два слова «Счастливого пути». Она прочитала дважды. Усмехнулась.
— Вот так, Мария, — сказала она себе вслух. — Не надо было тебе ему жизнь смягчать. Не надо было  свитер перевязывать. В жёстком, глядишь, уютнее бы грелся.
 Поезд подошёл по расписанию. Проводница, румяная женщина в форменной фуражке, помогла пройти в купе. Мария зашла, разделась, повесила пальто на крючок. Из ручной клади у неё была только дамская сумочка да старенький саквояж, отцовский, который она взяла из чулана в последнюю минуту. Саквояж был мал, потёрт, но надёжен. В нём — смена белья, расчёска, зеркальце и деньги в конверте на первое время. Она легла на нижнюю полку лицом к стене. Поезд дёрнулся. За окном поплыл город — вокзальные огни, семафоры. Потом потянулись окраины. Мария закрыла глаза. Думала о том, что через сутки будет в Крыму. Одна без него. Без чемодана. Там, где море — даже в марте холодное, но родное. Саквояж на верхней полке тихо скрипел на стыках — жалобно, по-собачьи, будто вздыхал вместе с ней.
— Ничего, — прошептала она в темноту купе. — Справлюсь.
И поезд уносил её в пустоту, в начало, в ту жизнь, где Степана больше не будет. Но где, может быть, встретится кто-то другой. Или никто не встретится. И это, подумала Мария, ещё не самое страшное. Страшное — разучиться вздыхать. Она вздохнула. Саквояж вздохнул следом. И оба замолчали.