Мое почти забытое психологическое прошлое

В работе над этим текстом я еще раз прочувствовал, с какого масштаба личностями и учеными мне повезло встретиться в годы моего студенчества и аспирантских лет. Это было время «оттепели» и короткого постоттепельного периода, когда кибернетика уже не была «продажной девкой буржуазии», биология освобождалась от давления лысенковщины, принципиально расширялась методологическая и инструментальная база психологии, с социологии не снималось определение «буржуазной науки», но уже не было жесткого запрета на проведение эмпирических, прикладных исследований. Я учился на одном самых либеральных факультетов ЛГУ – математико-механическом – и в полной мере, еще не понимая многого, дышал воздухом того времени.
Я постарался вспомнить здесь как можно большее число людей, которые помогали мне в выборе своего пути в науку, в освоении исследовательского опыта и принципов научной этики.
Всем им огромная благодарность.


Я понимаю, почему десять лет моего интереса к психологии и моих исследований в области психологии оказались мною во многом забыты, т.е. я никогда специaльно не писал обо все этом. Так, лишь кое-где, мимоходом. Объясняется это просто: у меня не было мечты, желания стать психологом, я не изучал систематически психологию, у меня нет психологического образования и уже более полувека я связан не  психологией, но лишь с некоторыми страницами ее истории. Вместе с тем, еще в 1970 году я защитил кандидатскую диссертацию по психологии и вполне мог стать психологом.
Уточню, забыто не само десятилетие 1960-1970 гг., но стерлось присутствие в нем психологии. Она не была основным видом моей деятельности, скорее научным хобби и приносила небольшой дополнительный заработок в студенческие и аспирантские годы. Тем не менее, случайности, многое определившие в моем движении в психологии, не были чужеродными, они мягко вписывались в общий характер моих научных интересов. Более того, отголоски того десятилетия я обнаруживаю в моих исследованиях 2010-х годов, а не сделанное тогда не было сделано и позже.


Всему начало – кибернетика

Все началось в конце 50-х со чтения популярных книг по кибернетике, именно тогда она превращалась из «буржуазной» науки в передовую, обещавшую обществу и человеку множество позитивных изменений. В частности, меня привлекали книжки по теории автоматов, выполняющих функции человека, в некоторых случаях изложение этой  темы дополнялось легкими экскурсами в психологию человека.
В 1959 году я поступил на математико-механический факультет ЛГУ, чтобы потом заниматься кибернетикой. Возможно, уже в конце сентября мой новый приятель – Лев Жуков, он с улыбкой указывал на несколько смешное сочетание в его имени «льва» и «жука», предложил мне послушать вечерами лекции по теме: «Человек и машина». На философском факультете их читал доцент Лев Маркович Веккер, в настоящее время известный советско-американский ученый, один из создателей целостной теории психических процессов. Веккер был выдающимся специалистом, и его лекции заложили во мне интерес к психологии, хотя я не мог знать, какое применение этим знаниям найдется уже в самом ближайшем будущем. Замечу, возможно, Лева Жуков уже тогда нечто смутное «психолого-педагогическое» ощущал в себе. Он – уникальный случай – поступил на мат-мех не после обычной школы, а окончив Ленинградское хореографическое училище, и в качестве основной специализации избрал астрономию. 2-3 года назад я хотел написать о нем и начал его поиски. К сожалению, опоздал, в начале 2020-х его не стало. Защитив кандидатскую диссертацию по астрономии в 1968 году, Л.В. Жуков перешел в Педагогический университет им. А.И. Герцена,  где разрабатывал вопросы преподавания астрономии будущим физикам. В 2000 году он стал доктором педагогических наук, профессором и в 2021 году опубликовал итог научной и педагогической деятельности – фундаментальный «Толковый астрономический словарь» - 11000 терминов.


На втором или в начале третьего курса мат-меха я начал ходить на семинар по «теории автоматов», который был еще трудноват мне, но я узнал о журнале «Проблемы кибернетики» и стал его регулярно читать. Наверное, в 1961 году я познакомился там со статьей тогда еще опального психофизиолога и пионера кибернетических подходов к анализу поведения человека Николая Александровича Бернштейна (1896-1966). На меня эта статья произвела столь сильное впечатление, что переполненный новой кибернетической информацией и не зная, что с ней делать, написал статью на эту тему в стенную газету факультета. Не помню, дорабатывал ли я ее или нет, но статья была вывешена и задала мое профессиональное развитие. Ее прочел недавний выпускник мат-меха Олег Калинин, нашел меня и пригласил поговорить. Кто знал, что эта встреча станет одним из определяющих событий в моей жизни? Мы оба были молоды, поначалу я подумал, что передо мной старшекурсник, и по привычке сразу начал «тыкать».


Биометрический семинар

Олег Михайлович Калинин (1937-2025) был нестандартен во всем. Во взглядах на роль математики в познании мира, в понимании многих космических явлений и закономерностей микромира, он стремился к синтезу многих собственно математических построений, законов физики и открытий в различных разделах биологии и медицины.
Меня интересовала теория движения гироскопа (волчка), классическое и одновременно активно развивавшееся направление математического анализа, и потому даже курсовые работы я не мог делать под его руководством. Одновременно я все более погружался в биометрику – область применения методов математической статистики в биологии. Калинин давал мне читать статьи по этой теме, и мы вели многочасовые беседы, он считал это необходимым километражем разговоров, разбирая возможности математики при описании биологических закономерностей.


Вскоре Калинин организовал Биометрический семинар, активным участником которого был и я. Мы не ограничивались изучением собственно математических алгоритмов, но вырабатывали свою философию применения математических методов и взаимодействия, общения с биологами. И когда на семинар заглянул доцент факультета психологии ЛГУ Иосиф Маркович Палей (1926-2009), чтобы кто-либо помог ему понять, что такое «факторный анализ» (ф.а), Калинин попросил заняться этим меня, он знал, что я слушал лекции Веккера.

Знакомство с факторным анализом

Насколько я помню, у Палея была переписанная от руки статья классика советской психологии Бориса Михайловича Теплова (1896-1965), которому принадлежит честь возвращения ф.а. в отечественную науку. Вместе с Палеем мы разбирали эту статью, цель ф.а. можно было понять, можно было воспроизвести вычислительную схему метода, труднее было с выяснением ее происхождения. На мое счастье в 1963 году вышел перевод с английского книги Теодора Андерсона «Введение в многомерный статистический анализ», где все было изложено в четкой матричной (алгебраической) форме, с которой студентов-математиков знакомят уже на первом курсе. Кроме того, там была богатая библиография по ф.а., открывавшая двери в огромную математико-психологическую область науки. До начала сотрудничества с Палеем ни Калинин, ни я ничего не слышали о ф.а., но уже достигнутый уровень математической подготовки делал мое погружение в ф.а. быстрым и весьма интересным. До этого на Биометрическом семинаре мы плотно изучали дискриминантный анализ (д.а.), и именно он позже был темой моего дипломного исследования и первых публикаций. Ознакомившись с ф.а., я несколько раз выступил на семинаре, и эта новая математика и методология легко прижились у нас.


Дискриминантный анализ – это мощный статистический метод разделения двух и более совокупностей, относительно сходства которых – например, принадлежности к одному биологическому виду – исследователь (биолог) сомневается. Так, я работал с измерениями земляных блошек, изучением которых многие годы занимался выдающийся энтомолог, систематик и философ естествознания Александр Александрович Любищев (1890-1972). В начале 60-х с ним познакомился Калинин, и Любищев неоднократно выступал на Биометрическом семинаре.  Встречались мы и дома у Калинина.
Факторный анализ имеет другую цель – выявление природы латентных факторов, объясняющих связь наблюдаемых переменных. Первооткрыватель ф.а. английский психолог и психометрик Чарльз Спирмэн (1863-1945), изучавший умственные способности человека, открыл существование «общего фактора», определяющего общую успешность обучения, и частных факторов – способностей к конкретным группам предметов. Поскольку я шел к ф.а. от математики, не от психологии, по-началу я не придавал особого значения специфике задач, которые решали ленинградские психологи, относился к ним несколько формально, прежде всего считая, что от меня требовалось создание математической программы для обработки собранных материалов на ЭВМ. Наверное, интуитивно я поступил верно, не погружался в специфику измерений И.М.Палея и его коллег, но изучил входивший тогда в моду язык АЛГОЛ-60 и создал пакет необходимых программ.


Тогда для обработки больших по критериям того времени массивов «машинное время» выдавали ночью. Помню свой первый выход «на машину», где-то под утро, промаявшись ночь, я получил первые результаты обработки. Безусловно я плохо понимал полученные результаты, но видел, что в найденном факторном решении есть намек на то, что ожидал Палей. Я сразу поверил в работоспособность ф.а., а мой восторг был настолько велик, что я смог привести себя в «норму» лишь подставив голову под кран с холодной водой.
Окончив зимой 1964 года университетскую программу мат-меха, я сразу продолжил свое обучение в аспирантуре, так что никаких серьезных изменений в моей жизни не произошло. Диссертационная тематика в большей степени касалась д.а., но одновременно у меня была возможность для изучения теории, методологии и истории ф.а. Я продолжал работать с И.М. Палеем, постепенно понимая сущность того, что он делал и более широко – то направление исследований, которое задавал глава ленинградских психологов – академик Академии педагогических наук СССР Борис Герасимович Ананьев (1907-1972), экспериментатор, теоретик, ученый строивший общую теорию познания человека. Я начал иногда посещать семинар Ананьева, слушать его сообщения, знакомиться с его сотрудниками, пару раз выступал, рассказывая о ф.а., и опубликовал несколько статей в сборниках, редактировавшихся им. Поскольку у меня не было специального образования, приходилось много читать, для меня вхождение в новую область науки во многом связано с познанием ее истории. Несмотря на несколько десятилетий запрета психологии в СССР, в частности, всего связанного с тестирование различных аспектов личности, в библиотеках Ленинграда обнаруживались английские и американские книги и журналы, в которых рассматривались многие вопросы теории и применения ф.а., так же можно было отыскать  работы советских психологов, изданные в 20-х – 30-х годах. Поиску и изучению последних я отдал много времени и написанную статью рискнул показать Ананьеву. Борис Герасимович удивился тому, что я разрабатывал эту тему, и полученному результату, и рекомендовал статью в журнал «Вопросы психологии» - главному в мире советских психологов изданию.


Получилось так, что не именно по методам ф.а., а по общим вопросам статистической обработки информации я начал по-дружбе консультировать аспирантов Евгения Сергеевича Кузьмина (1923-1993), однго из первых в стране обратившего внимание на проблемы социальной психологии. Таким образом, через самостоятельное чтение, участие в работе семинара Ананьева, сотрудничество с учениками Е.С. Кузьмина, беседы с И.М. Палеем я довольно многое узнал и понял в психологии.


Неожиданное перемещение в социологию

В целом гладкая траектория моего профессионального движения была резко нарушена в июне 1967 года, когда я получил распределение на работу в Архангельк. Это стало неожиданностью не только для меня, но и для многих знавших меня на двух факультетах: мат-мехе и психфаке. Опускаю описание полугодовых поисков работы в Ленинграде, но все закончилось не менее неожиданно. Меня, не представлявшего, что такое социология и глубоко аполитичного, решил взять в свою социологическую группу один из лидеров становящейся советской социологии Андрей Григорьевич Здравомыслов (1928-2009), это уже был февраль 1968 года. В то время Здравомыслов разворачивал социологические исследования в Ленинградской высшей партийной школе. Исходно мы не были знакомы, но через много лет, когда наши отношения стали по-настоящему дружескими, я спросил его, почему он рискнул взять меня на работу. Среди ряда причин значимой была рекомендация Е.С.Кузьмина, в те годы ленинградские социологи и социальные психологи образовывали некую единую общность. Вспоминаю, когда, еще в студенческо-аспирантские годы я писал программу для ЭВМ, чтобы использовать ф.а., И.М. Палей договорился с Владимиром Александровичем Ядовым (1929-2015) об оплате моей работы. Именно Кузьмин при мне произнес: «Советская социология начинается с буквы Я».


Тогда я не знал Ядова и не знал о его и Здравомыслова проекте «Человек и его работа». Сегодня я могу уверенно сказать, что в социологию я пришел не просто как математик, нас было немало, но как математик с опытом сотрудничества с психологами.


Кандидатская диссертация по психологии

1968-1969 гг. пролетели быстро, то было время освоения азов социологии и знакомства с новым профессиональным окружением. Времени на поддержание контактов с университетскими математиками и психологами стало значительно меньше, тем не менее я старался не рвать с Биометрическим семинаром и помогать Палею в работе с ф.а. Одновременно я стал часто задумываться о необходимости завершения кандидатского исследования, фактически прерванного после не принятого мною распределения в Архангельск. Я обсуждал направления математических поисков с Олегом Калининым, но он еще не имел кандидатской диссертации и не мог быть моим официальным руководителем. Таковым был тогда кандидат физ-мат наук Виктор Павлович Скитович (1921-1995), имя которого известно многим специалистам по теории вероятностей по теореме Дармуа-Скитовича. Завершение кандидатской и выход на защиту осложнялся тем, что мат-мех в тот момент перестраивался, и в октябре 1969 года из него выделился новый факультет прикладной математики-процессов управления. Наверное, я мог подождать пару лет, когда заработают Советы по защитам, тем более, что уже доктор наук Скитович был заместителем декана нового факультета.


Осенью 1969 года события стали развиваться неожиданным образом, ознакомившись с моими подготовительными материалами к диссертации, сотрудник Ленинградского отделения математического института АН СССР О.В. Шалаевский сказал, зачем тебе ждать, можно быстро защититься по психологии, у тебя и публикаций достаточно. Обсудив этот вариант работы над диссертацией с Калининым, Палеем и Здравомысловым и получив их одобрение, я «запрягся». Сложности были: руководителя у меня не было, я не имел ни малейшего представления о том, как строится диссертация по психологии и многое другое. И все же, я изобрел название и начал писать текст. Факторный анализ был темой новой, никаких кандидатских диссертаций по этой проблематике я не нашел. Тем не менее, к началу лета 1970 года, перед студенческими каникулами, первый вариант текста был готов. Помню неуверенность в том, что я сделал, но надо было двигаться вперед.
Новые силы появилась благодаря И.М. Палею, ознакомившись с материалом, он отклонил мое предложение стать титульным руководителем и предложил обратиться к Б.Г. Ананьву. Борис Герасимович был деканом факультета психологии, у дверей его кабинета я часто видел очередь желающих встретиться с ним. Помог А.Г. Здравомыслов, позвонил Ананьеву, и я пошел к оговоренному времени. К моему удивлению, все прошло очень быстро и с вполне обнадеживающим результатом. Ананьев сразу согласился стать титульным руководителем диссертации и, бегло просмотрев текст, попросил меня об одном. Обстоятельнее изучить тему миграции ф.а. внутри психологии. Не уверен, что я верно понял слова Бориса Герасимовича, но все же начал работать в этом направлении, все было интересным и, как оказалось в будущем, весьма плодотворным.


В начале осени я пришел к Ананьеву отчитаться о сделанном, он все принял и хотел сразу же обсудить вопрос об оппонентах и времени защиты. Пригласил секретаря Совета и тут выяснилось, что у меня не сданы кандидатские экзамены по психологии. Ананьев никак это не комментировал, а просто попросил Секретаря назначить день экзаменов через пару месяцев. Я не отказывался, не понимая, на что я себя обрекаю. Это и хорошо, но я все сделал, и защита была назначена на конец 1970 года.
Первым оппонентом был сразу же назван Владимир Дмитриевич Небылицын (1930-1972), чл.-корреспондент АПН, ученик и последователь Б.М.Теплова, один из первых в стране, кто начал использовать факторный анализ. Наверное за пару недель до защиты я поехал в Москву, знакомиться с Небылициным и передать ему диссертационный «кирпич». Не помню, факультет психологии МГУ или Институт психологии размещались на территории старого здания МГУ на Моховой улице. Бродил я там долго, не мог найти нужного мне дома, обратился к шедшему мне навстречу высокому заметно седому, модно одетому человеку, как найти нужное мне здание. Он сказал, что идет в ту сторону и узнал, что мне там надо. Короче, это оказался Небылицын, он довел меня до своего кабинета, никакого разговора у нас уже не было, просто передал ему письмо Ананьева и диссертацию.


О положительном характере отзыва Небылицына я узнал от него лишь утром в день защиты, когда встретил его, приехавшего с женой, на Московском вокзале. В то время в момент прибытия в Ленинград фирменного поезда «Стрела» начинала звучать мелодия Рейнгольда Глиэра «Гимн Великому городу». На вопрос Небылицина, что это за музыка, я ответил - «Гимн Ленинграда». Его реакция была для того времени, скажем, «нестандартной», потому и запомнившейся: «А что, пока мы ехали Ленинград вышел из СССР?»


Вторым оппонентом был, вскоре ставший доктором наук и профессором Владимир Александрович Ганзен (1927-1997), физик по базовому образованию, многие годы отдавший исследованиям в области инженерной и общей психологии.
Защита прошла гладко, и летом следующего года я получил диплом кандидата наук. Диссертация называлась «Факторный анализ в психофизиологическом исследовании человека».
Сейчас мне показалось интересным узнать, ссылаются ли в настоящее время на мою кандидатскую работу. Нашлись две докторские диссертации, в которых упоминается и мой автореферат: А.М. Пырский (С.-Петербург, 1999) и Н.О. Вербицкая (Екатеринбург, 2002).


Неожиданное завершение работы по ф.а.

Скорее всего в начале 1969 года моя коллега по Высшей партийной школе познакомила меня с завершавшим мат-мех Владимиром Федоровым, он задумывался о теме дипломного исследования. Поговорив немного о его интересах, я предложил ему разобраться с математическими основами и перспективами использования латентно-структурного анализа. Этот метод, который можно трактовать как факторный анализ дихотомических (два значения - «да» и «нет») переменных был разработан Полом Лазарсфельдом в 1945 году и фактически не был знаком советским математикам и обществоведам. Владимир оказался весьма обязательным человеком, тщательно работал и, помнится, по итогам дипломного проекта написал статью, опубликованную в одном из факультетских сборников. У меня есть основания думать, что это была одна из первых работ в Союзе по латентно-структурному анализу. Я тогда завершал свои дела на факультете и договорился с Б.Г. Ананьевым и И. М. Палеем о приеме Федорова на работу, и все благополучно завершилось. Вскоре я узнал, что Владимир Федоров – хочу подчеркнуть это было полвека назад - поступил в Ленинградскую Духовную семинарию, но как имеющий высшее образование он будет учиться в Духовной академии. И еще мне рассказали, что факультет, по существовавшему тогда порядку, должен был по запросу Ректората дать характеристику Федорову. Собрались представители администрации, партбюро и профкома и внутри своего круга пришли к выводу о том, что Владимир Федоров — «истинный христианин». А в Ректорат была направлена положительная характеристика.


Прошли годы, протоиерей Владимир Филиппович Федоров (1945 г. р.) – уникальный православный священник. В сегодняшнем мире, пропитанном фундаментализмом, религиозными и национальными войнами и конфликтами, бытовым национализмом и шовинизмом, он проповедует толерантность, терпимость и многое делает в области налаживания взаимопонимания между представителями разных религиозных направлений.
Он оставил область ф.а., но не ушел из психологии. 20 декабря 2018 г. я получил такое электронное письмо: «Дорогой Борис, не пишу, но практически ежедневно помню и посылаю благодарные импульсы и Вам, и Тому, Кто все промыслительно устроил. Последние 15 лет я снова провел по совместительству на факультете психологии. Правда, этот семестр пропускаю, но с февраля опять уговаривают продолжить. Основной мой курс «Психология этно-религиозных конфликтов», который я трансформирую в «Религиозную конфликтологию».


После защиты диссертации, уже осваивая методологию и методы социологии, я предполагал, следуя совету Б.Г. Ананьева, сосредоточиться на изучении зарождения ф.а., рассматривая его как одно из направлений исследования взаимосвязи между признаками, изучаемыми в биологии и психологии. Думалось объединить знание математической теории корреляции и опыт сотрудничества с биологами и психологами. Но драматические события 1972 года помешали реализации этого замысла. 18 мая 1972 года после серии инфарктов в 64 года умер Б.Г. Ананьев, на похоронах я встретился с В.Д. Небылициным. Не о чем я с ним не говорил, кладбище – не место для обсуждения научных планов. А 1 октября 1972 года в авиакатастрофе при вылете самолета из Адлера погибли В.Д. Небылицын и его жена; ему было лишь 42 года.


От Фрэнсиса Гальтона к Джорджу Гэллапу

Все изложенные воспоминания относятся к 1960-м и первым годам 70-х, следующие четверть века были отданы изучению методов проведения опросов общественного мнения; по этой тематике в 1985 году была защищена докторская диссертация. Эта уже была социология, и все биометрико-психологическое уходило в прошлое. Лишь одно напоминало о нем, я много лет собирал материалы о Карле Пирсоне (1857-1936), думая написать о нем книгу. Не сложилось, недавно я написал небольшой текст - «Карл Пирсон – неспетая песня моя».
Пропущу годы, десятилетия, на рубеже веков, уже живя в Америке, я начал изучать биографию и творчество Джорджа Гэллапа (1901-1984), создателя научной, современной методологии проведения опросов общественного мнения. Это стало продолжением моей работы в СССР / России по зондированию мнений населения и «тихой» работы над биографией Пирсона. Довольно быстро интерес к Гэллапу нашел отражение в серии статей и полудюжине книг, тем не менее одна важная линия в характере его творчества оказалась нераскрытой, хотя исходно были все основания разместить ее среди ведущих. Это тематическое направление можно назвать «Джордж Гэллап как психолог».


В 2007 году была опубликована моя статья «Учителя и учителя учителей. К построению траектории преемственности» (Телескоп: журнал маркетинговых и социологических исследований, №2), в которой подробно анализируется университетская подготовка Гэллапа по циклу психологических дисциплин. Приведу небольшой фрагмент этой статьи: «Еще одна цель статьи – методолого-методическая: обращение к творчеству учителей Гэллапа и учителей его учителей позволяет лучше увидеть и глубже понять особенности пути Гэллапа в науку и обнаружить корни его методолого-методических построений и инструментальных решений. Показано, что система шкал, вопросов, применявшихся Гэллапом при измерении общественного мнения, базируется на фундаменте классических исследований по тестированию различных свойств интеллекта, начатых Фрэнсисом Гальтоном и проводившихся тремя первыми поколениями американских психологов.


Работа над материалом, обсуждаемым ниже, началась осенью 2002 года, но так случилось, что он нигде не публиковался. Исходно эта тема представлялась вспомогательной, внутренней: хотелось знать, с каким теоретическим и методическим багажом Гэллап завершил обучение и приступил к самостоятельным научным разработкам. Потом появились новые, внешне более интересные темы, а эта разработка отодвинулась на второй план и, почти завершенная, не была включена в книгу по истории американских опросов общественного мнения (Докторов Б.З. Отцы-основатели: история изучения общественного мнения. М.: ЦСП. 2008)». Отсутствует этот сюжет и в более обстоятельной монографии «Реклама и опросы общественного мнения в США: История зарождения. Судьбы творцов». — М.: ЦСП, 2008, и лишь в книге 2011 года «Джордж Гэллап. Биография и судьба», опубликованной на русском и английском языках эта тема рассматривается, но в сокращенном виде.


В начале университетского обучения Гэллап предполагал стать журналистом, но, получив блестящую по тому времени подготовку в области психологии, стал психологом. Проведя интервью большого числа читателей газеты «Des Moines Register», выходившей в столице штата Айовы, но читавшейся на всем Среднем Западе страны, Гэллап подготовил работу “An Objective Method for Determing Reader Interest in the Content of a Newspaper», за которую ему была присвоена степень доктора наук (Ph. D) по прикладной психологии. В последующие несколько лет, уже будучи университетским профессором, им была изучена читательская аудитория ряда журналов и получена ценнейшая для газетчиков и специалистов по рекламе информация о читательских предпочтениях разных групп населения и о восприятии рекламы. Все это был опыт, позволивший Гэллапу в середине 1930-х перейти к изучению электоральных установок.
В моей статье «Гэллаповское наследие: прошлое и настоящее одного из наиболее известных социологических индексов», опубликованной в двух номерах журнала «Телескоп» (2001, №№1 и 6), рассматривается долгий путь Гэллапа к конструированию шкалы отношения к действующему президенту. Он задумался об изучении установок к действующему главе государства в 1936 году и впервые по-настоящему использовал найденную конструкцию лишь в 1945 году. Во всем этом был виден Гэллап-психолог.


Сейчас я отчетливо понимаю, не было бы статьи «Учителя и учителя учителей», если бы в конце 60-х Б.Г. Ананьев не предложил мне заняться миграцией ф.а. Тогда (для себя) я попытался проследить, как математика вошла в психологию, и немного познакомился с наследием Густава Фехнера (1801-1887), Германа Гельмгольца (1821-1894) и Гальтона. И мне приятно было осознавать, что именно эти ученые открывают список «учителей учителей» Гэллапа.
К сожалению, в последние два десятилетия у меня не было времени и условий для того, чтобы рассмотреть движение и деятельность Гэллапа в поле моих давних интересов к кибернетике-психологии.
Один пример: в марте 2022 года до меня добралась из Финляндии от моей соученицы на мат-мехе фотография, на которой мы и наши товарищи отдыхаем под жарким целинным солнцем. Было это летом 1962 года. Неожиданный подарок дал мне повод написать рассказ «Встреча с собою через 60 лет» <http://proza.ru/2022/04/27/148>, в котором я попытался вспомнить себя в то далекое время. В частности, память подсказала, что на целину я прихватил с собою книгу Ф. Мостеллера и Р. Буша «Стохатстическое модели обучаемости», что в полной мере отвечало моим интересам того времени. Это была кибернетика и психология.


Публикации Фредерика Мостеллера (1916-2006) я и позже просматривал достаточно часто, он является одним из известнейших специалистов XX века в области математической статистики, избирался президентом Психометрического сообщества и ряда американских статистических ассоциаций. Моя последняя встреча с работой Мостеллера произошла в начале этого века. Изучая причины и последствия известного всем исследователям общественного мнения «фиаско-1948», я впервые узнал, что именно «Комиссия Мостеллера» должна была дать заключение о причинах ошибочных прогнозов итогов президентских выборов в США в 1948 году,  сделанных Дж. Гэллапом, А. Кроссли и Э. Роупером. В названную выше книгу «Отцы-основатели: история изучения общественного мнения» я включил параграф «Комиссия Мостеллера». Однако значительно раньше описания работы «Комиссии», в раздел, рассказывающий о том, как академические ученые становились полстерами, помня о давнем «знакомстве» с Мостеллером, я ввел абзац: «В 1940–1941 годах информацию для OPOR (Office of Public Opinion Research, OPOR). собирал Институт Гэллапа. Серию методических экспериментов по работе с небольшими выборками, от 100 до 300 человек, начал проводить студент Фредерик Мостеллер, впоследствии ставший известным специалистом по математической статистике».


Прошлое вдруг напомнило о себе

Не думал я, что обстоятельства заставят меня всего 15 лет назад вспомнить результаты моих исследовании по ф.а. Все произошло, как в некоторых рассказах Александра Грина. Утром 19 июня 2011 года я получил следующее электронное письмо: «Здравствуйте, Борис Зусманович! Меня зовут София Федоровна Случевская. Ваш адрес я нашла на Вашем сайте и была очень обрадована, так как слышала из разных уст, что Вы когда-то очень давно общались с моим отцом. В этом году, кафедра психиатрии, которой он заведовал вплоть до самой смерти в 1993 году, организовывает конференцию, посвященную 80-летию со дня рождения Федора Измайловича Случевского (1931–1993). Мы составляем сборник, включающий в том числе и воспоминания о папе. Если у Вас найдется немного времени, я буду очень рада Вашему письму!»
Получив предложение участвовать в сборнике памяти Случевского, я недолго был в растерянности, почти сразу согласился, вот мой ответ; «Дорогая София Федоровна... бывает же такое... понимаете, я исхожу из того, что нельзя уклоняться от просьб вспомнить ситуацию или человека... ибо история, есть только если она написана...  безусловно, встречи с Федором Измайловичем были давно, в конце 60-х., но все равно я напишу...  не столько о нем, но о том, что он (в моих воспоминаниях он был уже в возрасте... а ему и сорока не было) был среди тех, кто в те годы поддерживал развитие математических методов в психиатрии... в частности - факторного анализа... у меня с ним была пара статей по различению шизофрении и шизофреноподобных состояний...по-моему, эта тема тогда его интересовала...пожалуйста, черкните про сроки...». И через несколько минут: «...Спасибо большое, что Вы откликнулись! Удивительно, но мы как раз хотим в этом же сборнике переиздать в том числе и эти статьи! Будет очень здорово, если Вы именно напишите про то время! Мне самой кажется, что ценность воспоминаний не в отношении к тому или иному человеку, а в преломлении через него времени в котором он жил. Именно это обладает ценностью в смысле истории. Сроки у нас, к сожалению, не очень длинные. К 01.07. должны сдать в издательство! Спасибо, если Вы успеете! Объем - любой!!!!!».


Письмо С.Ф. Случевской было для меня полнейшей неожиданностью. Оно отправляло меня во вторую половину 1960-х, причем в ту предметную, исследовательскую нишу, из которой я почти сорок лет назад вышел. Я не помню, когда и в силу каких обстоятельств я специально «прокручивал» в моей памяти сотрудничество с Ф.И. Однако я согласился, так как считаю крайне важным фиксацию воспоминаний о прошлом. Иначе оно исчезает.
Ф.И. был тогда главным врачом Ленинградской психиатрической больницы № 3 им. Скворцова-Степанова, располагавшейся вблизи железнодорожной станции «Удельная». Эта часть города в те годы активно застраивалась, что-то строилось и на территории больницы. Тем не менее, многое в ней сохранялось с довоенного и дореволюционного периода: деревянные бараки, больничные строения с явными чертами архитектуры XIX столетия, кирпичная церковь. Иногда я немного ждал Ф. И и ходил по территории больницы. К тому времени у меня уже был опыт работы с медиками, бывал я в Мечниковской больнице, в клиниках Первого медицинского института и лабораториях Психоневрологического института им. Бехтерева, но, помню, мне было тяжело наблюдать гулявших психических больных.


Опущу многое и завершу этот сюжет еще одним письмом дочери Ф.И. Случевского, сохранившимся в моем электронном архиве (5 июля 2011 г.): «С огромным интересом прочитала само содержание, действительно отражающее само время! Это ведь очень ценно именно погружением в “туда”, куда уже никому не вернуться!! <…> На меня произвело впечатление как Вы с легкостью говорите медицинским и психиатрическими языком, учитывая Ваш математический background».
До 19 июня 2011 года я не мог и подумать о том, что мысленно вернусь к тому времени, когда я работал с Федором Измайловичем Случевским. Но это случилось. И мне приятно, что мысленно это произошло вновь.


Начиная работу над этим текстом, я думал, что все мое «психологическое» сосредоточено в далеком и узком десятилетии 1960-1970-е годы. Оказалось, оно проходит через всю мою жизнь.
Фото; усадьба Бобринских. В этом здании задолго до ремонта размещался психологический факультет ЛГУ.