Право говорить

          Трус рассуждает – мужик делает.  А ты кто?
   
 В ленте Дзена вал публикаций про беженцев: принимать, не принимать, а не станет ли мне от этого плохо?  Это щенячий плач на помойке, когда взрослая собака отняла кусок хлеба.  Да нет же – « писака» сидит за компьютером, в тепле и сытости, и рассуждает.

   Такой ублюдок будет точно так же рассуждать и тогда, когда на улице чужие люди будут бить его мать или отца.  Заступиться?  А может не надо?  Вдруг и самому попадет, и что я с этого буду иметь?

   Я не преувеличиваю:  мы сначала размышляем, потом делаем.  И если мы гнило размышляем и гнило делаем – мы и без размышления, на автомате, убежим и спрячемся.

      Россия – многонациональное государство.  У меня ближайшие родственники четырех национальностей.  И по жизни – с детского сада и до сопки, до выпускного в школе жизни – мы идем дружно, не разделяясь.  Если казах подрался с русским, это не межэтнические разборки, а разборка двух мужиков.

  Мне и остальным плевать, какой национальности человек.  Мне важно, что это за человек.  Различие между русскими и нерусскими только в одном: мы говорим на одном языке, а им нужно знать два.

  Придумали слово « мигранты».  Это такие же россияне, как и все остальные.  Если где-то конфликты – надо разбирать суть, но в ни коем случае не подчеркивать национальный характер.  Его нет, и быть не может.  В Россию едут работать и жить, а не делать перевороты.

   В поселке половина казахов, половина алтайцев, и немного русских.  Улица Лесовиков – крайняя, за ней пустырь.  В воскресенье сидим у друга, помощника лесничего, пьем водку, беседуем.  За окном на поляне собрались алтайцы, потом подошли казахи – и понеслось.
  --  А ведь хорошо  дерутся, от души, -- сказал я, наливая по стопочке.
  -- Да, -- согласился друг, вставая и проходя в сенцы за двумя цепями от бензопилы – сейчас забор разберут, -- озабоченно.

   Дошла очередь до забора.  Вылетаем с цепями для устрашения – толпа шарахнулась.  С других двухквартирных домов мужики, наблюдавшие за потехой, бегут.  А драчунов уже нет  -- разбежались.

   А завтра им вместе работать на лесозаготовке.  Их жены поведут детей в один садик и школу, а потом на работу.  Но это не значит, что в следующее воскресенье они снова не соберутся на поляне для своих разборок.  Соберутся.  Хотя бы для того, чтобы показать национальную взаимовыручку и что они не заячьей породы.

   Слабость в любом её проявлении, слабодушие и трусость мужикам не присущи.

   В молодости ходили на кулачные бои  -- улица на улицу, деревня на деревню.  В городе на льду зимой – квартал на квартал.  Дрались жестоко, некоторых увозили в больницу.  И не спрашивали кого бьем:  немца, русского или узбека.  И кто бьет нас.  Честь улицы или деревни дороже.

   А если ты сначала « откосил» от Армии, а потом начал рассуждать – нужно ли кому-то помогать или нет, если тебе плохо от того, что кому-то делают жизнь полегче ( в нашем случае – государство) – ты среднего рода существо.  Мужиком тебя не назвать.

   Честь России не должна быть запятнана.

   Мы обязаны помочь  -- как отдельные люди, как государство – тем, кто нас просит о помощи.  Тем более – своим соотечественникам, своим гражданам.

   А если ты после всего прочитанного ещё думаешь: « А мне-то что с этого будет?» -- то ты не умный, не  осторожный, не прагматичный.
   Ты просто трус.

   В России всегда побеждали не те, кто прятался и взвешивал выгоду.  А те, кто выходил с цепями от бензопилы – не убивать, а показать:  тронешь наше  -- ответишь.
   Беженцы  -- это не вопрос выгоды.  Это вопрос: мы ещё мужики или только клацаем по клавишам?
   Если мужики  -- поддержим и поможем.  Если нет – разбежимся.
   И тогда никакой России не будет.  Её просто некому будет защищать.


             Простить, чтобы не потерять.

  Моя двоюродная  сестра – мой навигатор по жизни.  Приду в гости – сидим вдвоем, разговариваем.  В это время что мои дети и внуки, что  её – не беспокоят, соседи тоже : брат с сестрой говорят.  Прихожу не часто, хоть и живем недалеко, и всегда по делу – решить какой-то вопрос, при решении которого я зашел в тупик.

   У женщин логика другая, чем у мужиков.  Они говорят от сердца – и потому всегда правы.  Мужик ломится в закрытые ворота, пока лоб не расшибет, женщина откроет ворота и спокойно зайдет.  Спорить с дочерью, сестрой, когда они чётко, коротко и ясно говорят о человеке или событии – бесполезное дело.  Ты ещё ломишься в закрытые ворота, не принимая истину, про себя возмущаясь, но уже начинаешь понимать: они ворота открыли, и не надо тупо разбивать свой лоб.
   
    А если обидятся и перестанут с тобой разговаривать – я начинаю паниковать: когда обидел, как обидел?  И с этой стороны зайду с разговором, и с другой; попрошу прощения ( не  зная, за что) – улыбнутся – мир.  Потом только спрашиваю у оттаивающего сердца, где и когда обидел.  По удивленным глазам понимаю: они предполагали причину.  Объясняют – Лена, Вера --  я же пошутил.  – Больше папа ( брат) так не шути.  – Постараюсь.

    Разговор двух родных людей, пенсионеров, начинается с того, что я выслушиваю от сестры жалобы на её болячки, потом переходит на обсуждение своих близких, -- какие они нехорошие, не так делают, не так поступают.  Про болячки я молчу – что тут скажешь?  Но когда она начинает обсуждать своих близких ( только со мной, эту тему Вера не распостраняет) я робко поправляю: ты не совсем права, она отмахивается, как от мухи, и продолжает: берет отдельный пример и превращает его в примерище огромного масштаба.  Все это надо выслушать, а я слушатель внимательный и сочуственный, который, выслушав, тут же забудет всю эту ерунду ( если она это прочитает – обидится).  И не одна беседа под занавес не обходится без нашего, моего и Вериного, наболевшего – о нашем брате, живущем под Харьковом.

   Сестра – очень добрый и отзывчивый человек, приветливая и светлая: все к ней тянутся и всех она любит, так же, как и все ближние родственники и очень дальние.  Таких крепких родственных связей, где бы родственники не жили, я не встречал.

  -- Сережа звонил.  Сказал, что опять приехал в Харьков.  Не пожилось ему в Германии, хоть и очень надеялся.
  -- Почему так?  Жена – немка, он взял её фамилию, променял звучную русскую Болгов на Вагнер.
  -- Коля, но ведь надо, как минимум, знать язык, обычаи.  А он и по украински не очень.  Испугался, решил уехать в Германию – ни работы, ни жилья.  Их много таких, Европа от них стонет.
   -- И в России  не получилось.
  -- Да все бы получилось.  В двадцатом году он  побегал, когда жил у меня, -- никто на работу предпенсионера не берет, хоть у него специальность дефицитная – наладчик газового оборудования.  В администрации района сказали:  покупай дом, поменяем паспорт и пропишем.  Мы ему предложили твой дом, который ты купил у Ирины, -- бесплатно, Ира согласна.  Нет, ему нужно всё готовое.  Попросил убежище и прописку у меня или Иры – мы ему отказали: одно дело – временный гость, другое – постоянный жилец.  Да ладно бы – рукастый мужик, а он ни кушать сварить, ни гвоздь прибить.
  -- Запусти в дом чужого – станешь чужим для своих, -- поддержал я сестру.  – Да и какую бы он здесь пенсию получал?  Променять цивильную жизнь на жизнь в глухой деревне, хоть и на Родине…   да и есть ли она у него – Родина?  На это надо решиться.  Он прожил в Украине более тридцати лет, но не стал украинцем, даже не выучил языка, -- так,  для понта, вставляет иногда украинскую мову.  И чего он испугался, пенсионер?  Веди призыв ему не грозит.
   -- А ты что, не помнишь, как он нас отматерил в двадцать третьем, когда точным ударом ракеты разнесло какой-то там цех, погибли люди.  И что мы, россияне, хотим погибели украинскому народу, что наша власть плохая, а значит – и мы.  И как ты его успокоил?
    -- Помню.  Сейчас-то он хоть нормально разговаривает; без истерики?
  -- Успокоился, попросил прощения у Иры.  Общаемся иногда.
  -- Общаться надо.  Сережа из той породы людей, которые не знают понятия « благодарность».  Прими как данность, немало мы с тобой повидали жестоковыйных людей.  И не держи на него обиды – себе дороже.
  -- Да это я уже поняла, Коля.  И на дураков не обижаюсь, жалею их.
 

   Я очень хорошо помню тот единственный разговор по телефону с братом.  Общались всегда напрямую, когда он приезжал к Вере в гости в отпуск.  Не любитель я общений по телефону.  Но это был исключительный случай.  Вера и Ира пришли ко мне с округленными от удивления глазами и сказали, как их обидел брат и дядя.  Я тут же попросил их позвонить и дать мобильник мне.
  -- У меня на счету мало денег, -- сказала Ира.
   Я тут же перевел тысячу, и когда деньги пришли, Ира набрала номер:
  -- Дядя Сережа, с тобой хочет говорить дядя Коля.  Дать ему трубку?
  -- Дай.
   Не здороваясь, я сразу перешел в наступление:
  -- Ты что творишь, брат?  Как ты посмел обидеть Веру и Иру?  Они всю жизнь помогали твоей матери во всем, пока она жила с дядей Колей.  После смерти дяди Коли Вера забрала её к себе, хотя твоя мать после похорон мужа стала заговариваться и терять рассудок.  Они до самой её кончины ухаживали за твоей мамой, похоронили без твоего участия – и получили за это                « благодарность» от тебя в виде упрека и мата.  Если у тебя нет понятия            « благодарность», то хотя бы совесть надо пробудить, потому и разговариваю с тобой.  В чем виновата Вера, Ира, я?  В том,  что российская армия отстаивает свои границы, борется с фашизмом на своей территории?  Ведь Крым и четыре области Украины перешли в Российскую Федерацию при всенародном голосовании, единодушно – не от хорошей жизни: украинские власти стали гнобить и уничтожать русскоязычное население.  Ты это должен понимать.  Ты в любом случае русский, хоть и без корня, и власти Украины добрались бы до тебя, хоть ты и поменял фамилию.  Но им сейчас не до мелких разборок.  Что нам делить, украинцам и русским?  Будь умницей, попроси прощения – единственная моя просьба.

   Слышно, как на том конце Сережа часто дышит в трубку.  Через минуту связь прервалась – отключился.

   Ира принесла с  собой самогон.  Сын Паша поставил стопки, я налил.  Выпили стоя, как по усопшему, не чокаясь, уселись на стулья и сидели  молча – о чем говорить?  Минут через десять разлил остатки, но выпить не успели.  Зазвонил у Иры телефон.  Ира ушла в другую комнату, громкую связь включать не стала – приму удар на себя.  Ира не говорила, только в начале разговора назвала себя, а потом слушала.  Слушала долго, минут десять, а потом просто отключила телефон и с просветленным лицом пришла к нам:
  -- Дядя просит у всех прощения.  Он тебе благодарен за разговор, дядя Коля.
  -- Хорошо, что хорошо кончается.  Давайте выпьем, чтобы у Сережи всё было хорошо, и чтобы он наконец понял: украинцы и русские были и останутся братьями.  Ведь и Русь пошла от Киева.
   Выпили.  Проводил девчонок до ворот.  Ира повисла у меня на шее и облабызала обе щеки, сестра слегка чмокнула в щеку, промолвила с лукавинкой в глазах:
  -- А ты молодец: нашел убедительные слова.
  -- Ничего не придумал, сказал, как есть.
  -- Но нас бы он не услышал.  Он всё знает, и тем не менее разум затуманен, ты этот туман разогнал.  Спасибо, Коля.
  -- Всегда пожалуйста.
   Мать с дочерью с просветленными лицами пошли домой.


                Право говорить.

  В двенадцатом году ко мне на работу в город Бийск нагрянул нежданный гость – младший сын приехал из Усть-Коксы.  Обнялись.  Потом, после отца сын обнял старшую сестру, со старшим братом поздоровался за руку, собрали стол отметить встречу.
  -- Батя, ты со спиртным сильно не увлекайся.  Хочу попросить тебя отвезти в Новосибирск; я в отпуске, хочу съездить к тёткам.
   Я маленько опешил от его решения, но виду не подал:
  -- За меня не беспокойся, я всегда норму знаю.  На эту тему завтра поговорим, сейчас гуляем.  Редко видимся.
  -- Как скажешь.
   А гулянки-то не получилось.  Так, по чуть-чуть выпьем и говорим, говорим.  Остаток дня – сын приехал в полдень, -- и до четырех утра: то мы его расспрашиваем, то он нас – о нашем житье-бытье.  Есть что вспомнить, что обсудить.

   Я работал в строительной организации снабженцем на своей машине и всегда держал её в идеале: проходил за счёт предприятия все технические проверки, и если какие-то были неполадки, тут же устраняли на СТО.  Объекты были по всему Алтайскому краю, и мне частенько приходилось из     « Жигулей»  садиться на « Газель», которую тоже нужно было держать в хорошем состоянии.  Предприятию выгодно – и мне тоже.  К приезду сына у меня был  небольшой перерыв в работе.

   Проснулись дети к десяти утра.  Я к этому времени сварил кушать и зачищал окислившиеся контакты у аккумулятора « Газели».  Поставил клеммы на место, закрепил, отдал ключи от машины нашему шоферу – он тут же уехал на строительный объект в городе.  На дальние расстояния он не ездил, такого трудового договора он не заключал.

   Когда покушали и вышли на улицу, сын спросил:
  -- Ну как, батя, на вокзал в Новосибирск увезешь?
  -- Садись в машину, я тоже сестер повидать хочу.
  --  Да ты что, батя?  На « семерке» почти семь тысяч километров.  А осилит ли она?
  -- Я на ней через день преодолеваю по  семьсот.  Деньги на бензин есть?
  -- Есть.
  -- И у меня есть.  Занимай место, неслух.

   К ночи мы проехали Алтайский край и Кемеровскую область.  Всю дорогу описывать не буду – это отдельная тема, а вот сказать про шофёрскую взаимовыручку обязательно надо.  Только остановишься на трассе перекусить или сходить к придорожным кустам – следующая за тобой машина остановится узнать, какие проблемы.  Возвращаешься – какая-нибудь машина дожидается, узнав, что все нормально, пожелав доброй дороги, уезжают.

   Каждый день сестры из Владивостока и Находки звонили Сереже и узнавали, как у нас дела, где мы сейчас находимся.  Сережа отчитывался, мне было не до разговоров – потом наговоримся.  Каждый день преодолевать по тысяче километров – дело серьезное, устаешь.  Когда въехали в Находку, Сережа набрал номер и доложил, что мы скоро подъедем.  Нужно проехать весь город, до мыса Астафьего.  Сестра ждала у подъезда.  При въезде на площадку с усталости я не заметил валуна и наехал колесом.  Сестра подбежала и не здороваясь отчитала меня по всей программе.  Я робко оправдывался  -- я всегда перед младшей робел.  Потом только обнялись и расцеловались.  Володя, муж сестры, загнал « жигули» на стоянку.
 

  Сердечная теплота  и уют объяли нас с Сережей.  Как будто не двадцать лет прошло с последней нашей  встречи, а вчера расстались – сегодня встретились.  Обед был готов, стол в гостиной  накрыт, вся родня Находки были в сборе: воскресенье.  Вначале обнимашки, и только потом позволили умыться и привести себя в порядок.

   Племянница Оксана, отец Оксаны Григорий.  И дети детей подросли.  Дети сына Григория Андрея, сам Андрей был на дежурстве.  Большая компания из пяти подростков, в середине их дядя – мой сын, племянница с мужем, Валя с мужем – и во главе стола двое пенсионеров: я и Григорий.  Володя посидел с нами десять минут, забрал у меня ключи от машины и удалился.  Большая и разговорчивая компания, подростки наперебой расспрашивали дядю о Горном Алтае – он отвечал, иногда взглядом просил у меня помощи – я приходил сыну на помощь.  Взрослые внимательно слушали.

   Через час с Григорием вышли на балкон – отдышаться и отдохнуть от вопросов и ответов.
  -- Гриша, а моей машины нету, -- промолвил ошеломленно.
   Григорий рассмеялся:
  -- Так ты же сам Володе ключи отдал.  Она на СТО, эвакуатор забрал.  К вечеру будет на месте.
  -- Да там вроде все нормально, только диск от колеса погнул.
  -- После такого перегона обязательно надо все проверить.
  -- А песню дети споют? – перевел я разговор.  – Или подзабыли свой язык?
  -- Внуки и внучки, взрослые подпоют.  Ничего мы, Коля, не забыли: между собой, когда нет русских, разговариваем только на украинском.
  -- Тогда пойдем за стол.
   Зашли, уселись по местам.
  -- Андрей, -- обратился Григорий к старшему внуку, сыну Оксаны.  – Дед Коля хочет послушать ваш хор.  Споем?
  -- А что дед Коля хочет послушать?
  -- Про маму, отчий дом.  Что-нибудь из репертуара Пала Доскоча.
   Андрей начал, подростки и взрослые подхватили:  « Ридна мати моя…»,      « Дружини…».  Я с Сережей сидели  завороженные – так красиво и задушевно, слеза прошибает.

    Григорий приехал в Находку с Украины по организованному набору в начале семидесятых ( он постарше меня) и больше на родине не бывал, предпочитая отпуска проводить в Усть-Коксе.  Но язык, традиции украинского народа бережно сохранил и передал как своим детям, так и внукам и внучкам.  А ведь есть что сохранять!

   Наступила ночь, когда гости попрощались, расселись по « Тойотам» и уехали по домам.  Валя прибралась, и мы трое перешли на кухню, предварительно уложив спать сына сестры – одиннадцатилетнего Максима.  Дожидались Володю, попивая чай и разговаривая.  Только в первом часу ночи услышали через открытую форточку звук подъезжающего грузовика.  Вышли на балкон.  Эвакуатор ставит машину на место.  Через малое время заходит Володя и отдает мне ключи:
  -- Наезд на валун не прошел даром: пришлось мастерам повозиться, чтобы привести все в порядок.  Я же, пока они устраняли неполадки, объездил весь город, чтобы найти диск  -- нашел в деревне недалеко от города.  В багажнике ещё и шина с камерой в запасе.  Так что будь спокоен.
  -- Спасибо.
  -- Пожалуйста, -- наливая себе борщ.

   Утром Володя с Валей ушли на работу, отдав запасные ключи от квартиры мне и наказав дожидаться Оксану.   Оксана пришла в десять часов с сыном, все попили чаю, расселись в « Жигули», пересекли  полуостров Трудовой и въехали в бухту, к открытому океану.
 
 
   Местные купаться не стали – купальный сезон начнется в третьей декаде июля, сейчас же только тридцатое мая.  Я с сыном и поныряли, поплавали от души.  Вода холодная, как в Коксе, а нам не привыкать: в Коксе и летом вода больше четырех градусов не поднимается – течет с ледников.

   На следующий день сын уехал к другу в поселок Волчанец – в Приморье много переселенцев с Усть-Коксинского района.  Я же, взяв у Вали фотоаппарат, уехал на автобусе в другой коней города, чтобы вернуться пешим порядком и запечатлеть на память достопримечательности.


       Здесь я после армии начинал трудовую деятельность, здесь женился, здесь родились мои дети.  Здесь меня « засватали» после окончания фельдъегерских курсов для работы в войсковой части.  Числился грузчиком в бригаде, сопровождал из части в часть различные грузы и документы, подчас не зная что.   Расписался --- получил, отдал – отчитался.  Между поездками работал на кранах в бригаде: снимали крановщицу, перебрасывая её на другой  объект.  Дома был редко  -- поднимут среди ночи, и в дорогу.  Быть всегда в отличной физической форме, проходить систематические физические и воинские тренировки, держать голову ясной и быть готовым в каждую минуту выполнить долг и работу во благо Родины – так мы жили.  И так надо жить.

   Да, если бы меня там не было, мою работу и обязанности выполнял бы кто-нибудь другой.  Но я там был в своё время, сейчас те же обязанности и работу делает другой, помоложе.  Надо каждому, где бы он не был поставлен и какую бы работу не выполнял, делать её с полной концентрацией, с душой и с полной отдачей сил, как будто это его последняя работа в жизни.  Ведь по сути жизнь может закончиться в любой миг.  Сварить еду без души, без внимания и концентрации  -- еда будет и невкусной, и не совсем съедобной.

   Человечество вроде как движется к прогрессу.  В семидесятых только писатели-фантасты писали о компьютерах и искусственном интелекте.  Прошло пятьдесят лет – и это наша жизнь.  Но всякое движение к прогрессу сопровождается катастрофическими изменениями в худшую сторону: и природы и человека.  Природа скудеет, человек тупеет.  Я не говорю про одаренных личностей, я беру в пример среднего, не очень глупого и не очень умного человека.  С одной стороны – писать и читать удобней при электрическом освещении, чем при керосиновой лампе.  Но при лампе я ходил в первозданный бор и собирал рядом с домом только определенный вид грибов или ягод; сейчас езжу на машине далеко и среди пней и чащи собираю что попадется.  Если попадется.

   Самое важное для существования человечества – окружающая среда, природа, которую мы планомерно уничтожаем.  Бытовым мусором, который в советское время в большинстве шел на переработку, промышленными и химическими отходами, отходами энергетики.  Но самое страшное – это отходы атомной энергетики.  Соленая вода разъест любой герметик и любой металл.

   Автоматикой управляет человек – какую программу задашь, такой и получишь результат.  На работе выдали дозаторы для измерения уровня радиации – толстый карандаш.  При опасной для жизни дозе лампочка загоралась, и он издавал противный шмелиный звук.  И вроде бы независимо от размера реактора защита человека от лучевого облучения должна срабатывать одинаково, но при работе на одной подводной лодке дозатор молчал, на другой – уже при подходе начинал мигать красной лампочкой, а внутри пищал беспрерывно.  И чтобы не смущать себя, мы перестали брать этот карандаш – работать-то надо.  А каково подводникам внутри лодки находиться длительное время?

   Никакой прогресс не обходится без человеческих жертв.  И при несовершенстве технологий нужно было защищать рубежи Советского Союза.  И люди шли на риск.  Никто ничего от нас не скрывал, никаких тайн об опасности облучения не делал.  Мы знали, на что идем.  Поселок периодически опустошался – кто на сопку, другие уезжали.  Набирали новых, завод не простаивал.
      
     За год до Чернопольской аварии взорвался реактор на подводной лодке.  Облако радиации захватило часть завода и ушло вдоль берега, в сторону от поселка.  И моя бригада была на смене, и нам пришлось помогать в ликвидации последствий аварии.  Никакие специальные меры защиты не помогли – все « хватанули» запредельные нормы.  Кого в скором времени унесли на кладбище, многие покинули поселок.  Я же переехал с семьей на север Приморья, в леспромхоз.  Там на природе, на корешках поправил, как мне казалось, своё здоровье и через год опять вернулся на завод.  Воинское братство – не пустой звук.  Да и забота государства о семейном благополучии сыграло свою роль.  И хватило крепости моего организма ещё на три года.  Все анализы в норме, никаких отклонений, но периодические боли внутри организма начали повторяться чаще – внезапные и острые, до потери сознания.  И, бросив всё, в начале девяностых я переехал в Горный Алтай, в Усть-Коксу.

   Помирать – так с музыкой.  Устроился чабаном в совхоз.  И при очередной пересменке, когда я поднимался на коне к белкам, чтобы сменить напарника, около чабанской стоянки меня схватил приступ.  Успел ноги освободить из стремян, перед  тем как упасть на землю бес сознания.  Очнулся в чабанской избушке от того, что мне, разжав зубы, из носика заварочного чайника влили очень горькую смесь.  Тело содрогнулось, я открыл глаза.  Озабоченные лица мужчины и женщины.  Алтайцы.  По-русски не говорят.  О чем-то перемолвились, помогли сесть, знаками попросили ещё отпить.  Сделал ещё пару глотков.  Горечь.  Настой из полыни не так горек.  Но организм принимает, и такое чувство, что перестраивается.  С проезжающими табунщиками передали весть, что я задерживаюсь и чтобы напарник меня не ждал.  Через малое время покормили и показали жестом, чтобы отдыхал.  Я спокойно уснул.

   Утром, хлебнув из чайника пару глотков, помог выгнать из пригона овечек.  Хозяйка отправилась со стадом, мы стали готовить завтрак.  Хозяин показал цветок, из которого был заварен настой.  Очень красивый, как и все цветы в округе.

   С хозяйскими хлопотами: дойкой своих коров, потом переработкой молока; зарядили коптильню мясом и разожгли под ней огонь: я периодически по пару глотков  опустошил заварочный чайник.  Положили ещё три цветка вместе со стеблем и на водяной бане настояли.  Из организма улетучивалась слабость, ушел с головы туман, мир засверкал новыми оттенками и красками.

   На следующий, третий день, ближе к вечеру, приехал молодой парень с грудничком в руках;  управлял конем ногами, с молодой женой – забрал прямо из роддома.  Не удивился, увидев меня, -- весть, что я нахожусь на стоянке, долетела и до поселка Баштала.  Поздоровались.  Юра отдал маленького прабабушке, а сам с женой и с нами при помощи двух собак загнали овечек в пригон.  Свечерело, завели генератор, поужинали; и начались расспросы.  Сказал, что приехал на родину жены с Приморья.  Про войсковую часть говорить не стал.

  -- Дедушка с бабушкой говорят, что все внутренности просят пощады, весь организм ослаблен.  Ты где-то нахватался радиации в больших масштабах      ( откуда знают?), и надо производить чистку.  Это растение очистит кровь, почки и всё остальное.  Дедушка показал, как надо заваривать.  Заваривай, пей, носи цветок всегда в кармане – жуй, и через полгода организм полностью восстановится.
  -- Спасибо.
  -- Спасибо скажи  дедушке с бабушкой.  Я только перевел, что они сказали.
   Я встал и со слезами на глазах поклонился.  Улыбнулись, принимая мое «спасибо».

   Утром с Юрой нарвали две гости цветов, я обнял бабушку, со всеми попрощался – и в путь.  До своей стоянки пара часов ходу.

   То, что не то что вылечить, а даже определить не смогли высококлассные медицинские работники, сразу же стало понятно безграмотным пожилым людям, никогда не выезжающим из своего поселка, живущим в ладу с природой и познавшим тайны окружающего мира.

   За три месяца организм полностью восстановился.  И ещё три месяца я пил настой для профилактики.  И сейчас пишу эти строки благодаря советам чабанов.

   Но если, предположим, жизнь дала шанс начать все заново, я бы начал с рыбного порта и войсковой части; я бы не раздумывал и бросился в гущу жизни.  Приятно чувствовать себя не просто человеком, зарабатывающим себе на пропитание, а приносящим пользу Родине.  Но колесницу жизни не остановить.

                Наши дни.
   Позвонила Оксана  с Находки и тусклым голосом сообщила, что сын подписал контракт, идет добровольцем.  В трубке послышалось: « Мама,  дай телефон, я поговорю с дедом Колей» :
  -- Здравствуй, деда Коля.
  -- Здравствуй, Артем.
  -- Деда Коля, успокой маму, а то она очень переживает.  Кому-то ведь надо делать и эту работу – защищать рубежи нашей Родины.
  -- Как же я, Андрюша, смогу успокоить свою племянницу, твою маму?  Ведь там настоящая война, там убивают, и оттуда можно не вернуться.  У тебя двое детей, можно и дальше жить спокойно.
  -- А что же ты, деда Коля, не стал жить спокойно?  Зачем тебе нужно было оставлять работу в порту и работать в войсковой части?  Ведь заработок одинаков.  Ведь ты подверг, пусть косвенно, и свою семью опасности, живя в поселке рядом с заводом.  У меня есть с кого брать пример: с тебя, с отца и деда, с прадедов, выгонявших с нашей Украины фашистов.  Ты сам учил, что человек, мужчина, должен всегда держать активную жизненную позицию и не прятаться за чужие спины.
  -- И много вас, держащих активную позицию?
  --  Во взводе украинцы и поволжские немцы, и двое русских.  Все мы родились здесь, родина – Находка.  И все мы знаем свой родной язык, наши обычаи и традиции.  Мы не разу не были на нашей исторической родине и вряд бы собрались её посещать.  Но с национализмом надо кончать.
  -- Одно напутствие, Андрей.  Не надо сдаваться в плен.
 
            
  -- Да мы во взводе обсуждали эту тему.  Будем держать одну гранату для себя.  Мы не хуже Гиви, есть и у нас мужественная жилка.
  -- Прибудешь на место, позвони.
  -- Обязательно, деда Коля.  Передаю телефон маме.  До свидания.
  -- Удачи.
  -- Я думала, ты его отговоришь.  А получилось наоборот.
  -- Молись, Оксана. До свидания.
  -- До свидания.

  Мир меняется со временем, а по сути – то, что было вчера, повторится сегодня и завтра.  Нет ничего нового под солнцем.  Остается неизменным одно – человеческий идиотизм.  Непрекращающиеся войны из столетия в столетие.  И нужно всегда быть готовым защищать свои границы.  Нам не нужно чужого, но и своего не отдадим.  Дорогой ценой достается независимость.  Что делим?



                Ума-то нету.

   Живу в своей деревне на краю бора, изрядно поредевшего, и полей.  Утром летом будят через открытое окно воробьи и скворцы, комары облепляют москитную сетку и пищат: « съедим, съедим».  Страшно, конечно.   А работать-то надо.  Соседки, слегка сбрызнув открытые участки тела спреем от комаров, идут доить коров; управятся – и на работу.

   Работы в трех поселках, расположенных на расстоянии трех километров друг от друга по краю бора, много:  четыре крупных предприятия, связанных с переработкой леса, разведением птицы, мясокомбинат, спиртзавод.  Люди приезжают на работу на служебных автобусах из города – местных рук не хватает.  Заработки довольно неплохие.  Есть и частный бизнес : разводят крупный рогатый скот – молоко и мясо, жгут древесный уголь, заготавливают лекарственные травы, собирают ягоды и грибы.  Это всё хорошо – стремление к лучшей жизни честным трудом всегда приветствуется.

   Но труд только для себя, без объединяющей силы, который был совхоз и леспромхоз, без обязательной, из страха наказания, работы на благо государства – разъединил людей, поделив на семейные кланы.  Породив тем самым обывательское мышление: « моя хата с краю».  Стало не зазорным делать то, что в советское время, какой бы жестоковыйный человек не был, и помыслить не мог: проехать на тракторе мимо застрявшей легковушки соседа, отобрать сегодня вчера подаренную из-за ненужности запчасть, не помочь соседу в беде, не заплатить за работу, оставить замерзать бабушку в развалившейся избушке.

   Хочу подчеркнуть, что не все такие.  Много доброжелательных и отзывчивых – на все общество грех писать напраслину.  Но мысль « без меня обойдутся» -- что у зажиточных, что у не очень – преобладает.  И только в этих трех деревнях.  А я объехал по работе весь Алтайский край, приехав с Приморского края.

   А если нет сочувствия к соседу, если тебе плевать, что замерзает бабушка, если тебе начихать, что в твоем поселке непорядок, если тебя волнует только твои собственные нужды и заботы – ты себя загнал в изоляцию от общества.  Ты вроде как здесь, но не как человек разумный, а как дерево, растущее у дороги.  Если нет любви к малой родине – к своей деревне, как она может появиться к России?

   С семьей соседа у меня нейтральные отношения – хорошо, если при случайной встрече поздороваемся, иногда забываем.  Сын соседа женился до армии, пошел служить на год по призыву, когда у них уже был ребенок.  Отслужив год, вернулся, и через год журавль принес вторую дочку.  Аистов у нас нет, а вот журавли пролетают.  Две семьи жили в одном большом доме.  Накопили на второй дом, и сын отделился – переехал в центр села.  С ним у меня сложился мало-мальский контакт – помогали друг другу и советом, и делом.

   Через год, как Женя пришел с армии, поздним вечером приходит ко мне пьяненький, весь в расстроенных чувствах – я таким его больше не видел ни разу ни до, ни после.  Жена осталась по ту сторону забора, умоляя его идти домой.  « С дядей Колей поговорю – и пойдем», -- был ответ.
  -- Добрый вечер, дядя Коля.
  -- Здравствуй, Женя.  Проходи в беседку.  Чай, кофе?
  -- А покрепче ничего нет?
  -- Редко употребляю, сам знаешь.
  -- Угощай кофе.
  -- Вот кофе, сахар, вода в самоваре кипит.
   Женя налил себе кофе, я сходил в дом, принес самодельные пряники, которые он всегда нахваливает.  Жена его, тоже Женя, не зашла, дожидалась мужа за забором.
  -- Что случилось, почему ты такой расстроенный? – спросил я.
  -- Пришла мобилизационная повестка.
  -- И что?  Рубежи нашей Родины надо защищать, надо гнать нечисть с нашей земли.  Я отслужил двенадцать лет, и это были мои лучшие годы.
  -- Дядя Коля, ты служил в мирное время.  А это война.  Сейчас не сорок первый, чтобы терять голову из-за какой-то там бойни.

   Мужика надо выручать.  Ума-то нету.  Не буду же я разглагольствовать о долге, если у него понятия такого нет.  И о том, что и в мирное время немало таких молодых парней сложили головы на защите рубежей Родины.

  -- Военком, Женя, ошибся, прислав тебе повестку.   Так же, как ошибся, когда я сюда приехал, прислав повестку моему сыну о призыве в армию, когда у него белый военный билет  -- освобождение от службы в связи с инвалидностью.  Тогда мне пришлось самому съездить в военкомат и доказывать его непригодность.  Тебя, с двумя детьми, не то что мобилизовывать на СВО, даже на переподготовку не более чем на две недели не имеют права призвать.  За исключением всенародной мобилизации.  Бери свидетельства о рождении детей и завтра же поезжай в военкомат, говори, что я тебе сказал.
   -- Так я и сделаю.  Спасибо за кофе и за совет.  До свидания.
  -- Доброй ночи.  Жену заморозил со своими заморочками.
  -- Все нормально, -- донеслось через забор.  Спасибо за совет.  До свидания.
  -- До свидания.
   Супруги пошли домой успокоенные и довольные.  Как я говорил, так и получилось.  Женя остался дома и работает, как и работал, на благо своей семьи.