Жабий суп

Дождь колотил в окна трактира «Утопленник» с таким усердием, будто сама природа решила выместить на этом месте всю свою злость. Трактир стоял на отшибе, у болот, и в такую погоду сюда редко кто забредал. Но сегодня дверь распахнулась, и внутрь, пригибаясь от ветра, ввалились пятеро.

Это были простые работяги. Лесорубы, землекопы — по их рукам, мозолистым и тёмным от въевшейся грязи, можно было читать целую повесть о тяжёлом труде. С них ручьями стекала вода. Пахло мокрой шерстью, потом и усталостью.

— Хозяин! — гаркнул первый, самый широкоплечий, с густой рыжей бородой. — Принимай гостей! Налей чего-нибудь горячего, продрогли до костей.

Трактирщик, мужчина лет пятидесяти с лицом, будто вырезанным из старого дуба, оторвался от своих бочек и оглядел вошедших. Люди простые, не разбойники. Опасности не представляют, а деньги у них, судя по набитым кошелям на поясах, водились.

— Проходите, — прогудел он, вытирая руки о передник. — Садитесь к очагу, там теплее. Сейчас подам.

Пятеро расселись за длинным столом, сбрасывая мокрые плащи на лавки. Огонь в очаге жадно лизнул сырые дрова, и вскоре по залу поплыло живительное тепло. Трактирщик принёс пять глиняных кружек, наполненных горячим напитком с пряностями. Работяги пили жадно, крякали, вытирали рты рукавами. Жизнь понемногу возвращалась в их замёрзшие тела.

— Хорошо, — выдохнул рыжебородый. — А теперь бы чего покрепче. И перекусить.

Хозяин принёс хлеб, сыр, вяленое мясо. Пятеро ели молча, сосредоточенно, восстанавливая силы. И только покончив с едой, они наконец огляделись по сторонам.

Трактир был почти пуст. Лишь в самом тёмном углу, у догорающего очага, сидела старуха. Она была так неподвижна, что поначалу её можно было принять за груду тряпья. Тёмный платок низко надвинут на лицо, руки сложены на коленях. Она не ела, не пила, просто сидела. И, казалось, не дышала. Самая обычная сухонькая бабка, каких в деревнях полно.

— Гляньте-ка, — хмыкнул один из путников, молодой парень с бегающими глазами и кривой ухмылкой. — Бабка тут. Давно сидит?

— Не знаю, — пожал плечами трактирщик, собирая пустые тарелки. — Она пришла утром, когда я открылся.

— Да брось, — рыжебородый уже достал из-за пазухи замусоленную колоду карт и хлопнул ею по столу. — Старуха как старуха. Давайте-ка перекинемся. Кто со мной?

Четверо тут же пододвинулись ближе, включая того самого молодого с бегающими глазами.

— А давайте её позовём? — он понизил голос. — Старухам ведь скучно одним сидеть. Глядишь, проиграет нам пару медяков. Всё веселее.

— Ты спятил? — рыжебородый покрутил пальцем у виска. — Она, поди, и карт-то в руках не держала.

— А я позову.

И, не слушая возражений, парень поднялся и направился к тёмному углу. Тень от очага качнулась, когда он приблизился.

— Бабушка! — сказал он громко, словно говорил с глухой. — Не желаешь с нами в картишки перекинуться? Мы народ простой, играем по маленькой.

Старуха медленно подняла голову. В полумраке блеснули глаза. Голос её был тих, но каждое слово доносилось отчётливо.

— Отчего же не сыграть, сынок. Я люблю карты. Только уговор: играем честно.

— А то, как же! — хохотнул парень. — У нас всё честно.

Старуха поднялась и шаркающей походкой подошла к их столу. Теперь, когда она оказалась рядом, работяги видели лишь сгорбленную фигуру, морщинистые руки и выбившиеся из-под платка седые пряди. От неё пахло сухими травами.

Игра началась. Колода ходила по кругу. Старуха играла молча, не глядя на лица, но карты в её руках словно оживали.

И она начала выигрывать.

Сначала ушли медяки, потом серебро. Рыжебородый мрачнел. Молодой парень кусал губы. Остальные нервно переглядывались. Время шло. За окнами совсем стемнело, дождь превратился в ливень, барабанивший по крыше с утроенной силой. Час сменялся часом. Пятеро работяг, забыв об усталости, бросали карты снова и снова, и снова проигрывали.

Трактирщик уже несколько раз подходил к столу, подливал эля, подкладывал дрова в очаг. Но когда свечи догорели до половины, а спор за столом стал громче, он кашлянул и заявил:

— Почтенные, время позднее. Полночь скоро. Мне заведение закрывать надо. Допивайте — и расходитесь.

Рыжебородый вскинул голову. Его глаза покраснели, на лбу выступила испарина.

— Хозяин, дай доиграть! Мы не можем сейчас бросить. Мы почти отыгрались.

— Верно! — поддержал молодой. — Мы быстро. Час, не больше.

Трактирщик нахмурился, но тут старуха, ни слова не говоря, опустила руку в складки своего тёмного платья и выудила золотую монету. Тяжёлую, старинную, с изображением змеи, кусающей собственный хвост. Монета глухо звякнула о столешницу.

— Этого хватит, хозяин? — спросила она тихо. — Чтобы мы могли доиграть спокойно.

Трактирщик взял монету. Она была холодной, неестественно холодной для золота, которое только что лежало у человека за пазухой.

— Ладно, — буркнул он, пряча монету в карман. —  Но, чтобы тихо. Спать пойду. Как закончите разбудите меня, я закрою за вами.

Он зажёг им новую свечу, поставил кувшин и, тяжело ступая, поднялся по лестнице в свою каморку. Хлопнула дверь. Спустя несколько минут оттуда донёсся мерный храп.

В зале остались только шестеро игроков и тени.

Тишина сгустилась. Старуха тасовала колоду, и карты в её пальцах шуршали, как сухие листья на ветру. Её губы кривились в слабой, едва заметной улыбке. Удача словно прилипла к её морщинистым рукам.

Рыжебородый переглянулся с молодым. Молодой кивнул. Затем оба посмотрели на третьего, тощего, с крысиным лицом. Тот запустил руку в рукав и вытащил краплёную карту — туза пик, с чуть загнутым уголком.

— Слушай, старая, — голос рыжебородого стал вкрадчивым, почти ласковым. — Мы тут подумали... может, сыграем одну решающую? Мы ставим всё, что у нас осталось. А ты ставишь всё, что выиграла. По-честному. Один бросок. Победитель забирает всё.

Ведьма подняла глаза. В них всё ещё теплилась старческая безобидность.

— По-честному, говоришь? — прошелестела она. — Ну что ж. Я согласна. Только — уговор дороже денег. Играем честно.

— Честнее некуда, — ухмыльнулся молодой, пряча взгляд.

Старуха раздала. Каждому по пять карт. Рыжебородый взял свои, развернул веером, и на его лице отразилось удовлетворение. Хороший расклад. Очень хороший. Но главное было не в этом. Главное происходило под столом.

Тощий с крысиным лицом, пользуясь тем, что ведьма, казалось, сосредоточена на своей руке, ловко передал краплёного туза рыжебородому. Тот уже тянулся принять карту, спрятать в ладони, но вдруг — всё замерло. Словно невидимая сила сковала его запястье.

Старуха смотрела прямо на него. На его пальцы, сжимающие краплёную карту.

И вот тут, прямо на глазах у оторопевших путников, она начала меняться. Сгорбленная спина с влажным хрустом распрямилась, сделав её на голову выше. Морщины на лице разгладились, натянув кожу в жуткую, слишком молодую улыбку. Глаза, только что бывшие мутными и слезящимися, налились расплавленным золотом, а зрачки вытянулись в вертикальные, как у жабы, щели. Платок упал, открыв седые космы, которые теперь казались змеями.

В зале вдруг стало очень тихо. Огонь в очаге, до того мирно потрескивавший, вздрогнул и опал, словно испугавшись. Свеча на столе замигала, и пламя её из жёлтого стало зелёным.

— Значит, вот как? — голос ведьмы изменился. Он больше не был старческим, скрипучим. Теперь он звучал низко, влажно, будто слова поднимались из глубокого колодца. — Обмануть меня решили? Карты друг другу под столом передавать? Впятером против одной старухи?

Она медленно поднялась во весь свой новый, пугающий рост. Рот растянулся, обнажив слишком ровные, слишком белые, слишком молодые зубы.

— Вы хотели играть нечестно, — прошептала она, и каждое слово падало, как камень в воду. — Так станьте же теми, кем вы являетесь на самом деле. Скользкими, холодными, пучеглазыми тварями, готовыми проглотить друг друга ради медяка.

Рыжебородый попытался вскочить, но ноги не слушались. Его руки на глазах начали усыхать, кожа натягивалась на костях, покрываясь буграми и слизью. Он хотел закричать — но из горла вырвалось лишь булькающее кваканье.

Та же участь постигла остальных. Молодой парень рухнул на пол, его тело сплющивалось, сжималось, втягивалось в себя с омерзительным хрустом ломающихся костей. Тощий с крысиным лицом ещё пытался ползти к двери, но через мгновение уже шлёпал по полу перепончатыми лапами. Двое других корчились на лавках, цепляясь друг за друга, пока и их не вывернуло наизнанку, превращая в скользких тварей. Их одежда осела пустыми мешками, а из-под неё, обезумев от ужаса, выпрыгнули пять огромных жаб.

Они квакали громко, надрывно, словно пытались вымолить пощаду. Их выпученные глаза вращались в орбитах, храня последние проблески человеческого разума и бесконечного, всепоглощающего ужаса.

Ведьма обошла стол. Её посох мерно стучал по половицам. Она собрала всё — серебро, медь. Забрала даже краплёную карту, повертела в пальцах, усмехнулась и разорвала в клочья. Затем, не торопясь, она подобрала с пола и лавок одежду игроков — пять плащей, пять курток, сапоги, пояса с пустыми кошелями. Всё это она сгребла в охапку и швырнула в очаг. Пламя жадно набросилось на тряпьё, и вскоре от него остался лишь пепел, смешавшийся с золой. Ни следа, ни улики.

У двери она обернулась. Жабы рванулись к ней, но невидимая сила отшвырнула их обратно.

— Сидите смирно, — бросила она почти ласково. — Утром хозяин вас покормит. Или вы его. Как повезёт.

Дверь распахнулась сама. Ночь и туман поглотили ведьму, а жабы остались в темноте, квакая и шлёпая мокрыми телами по холодным доскам.

Утро пришло серое, промозглое. Дождь наконец стих, уступив место вязкому туману, который лип к окнам, точно мокрая вата. Трактирщик проснулся, зевнул, поскрёб щетинистый подбородок и спустился в зал.

Первое, что он увидел, — пять огромных, жирных жаб, вяло ползавших по половицам. Они квакали жалобно, словно обессилели за ночь, и смотрели на него выпуклыми глазами, полными какой-то необъяснимой, почти человеческой тоски. Зал был пуст.

— Что за чертовщина? — трактирщик почесал затылок. — Откуда вы тут?

Он обошёл зал, заглянул под столы, на лестницу. Ни души. Игроки исчезли. Он снова посмотрел на жаб. Те не двигались. Только квакали, словно силились что-то сказать. Трактирщик был человеком простым и практичным. Голод в его заведении был гостем более частым, чем путники. А на стене, в рамке под стеклом, висело меню — выцветшее, написанное ещё покойной бабкой. И среди «Похлёбки луковой» и «Пирога с требухой» значилось: «Суп жабий — кушанье сытное, от любой хвори помогающее».

— А чего добру пропадать? — рассудил он вслух, взглянув на меню и переведя взгляд на жаб. — Сами виноваты. Нечего было в трактире ночевать.

Он закатал рукава, взял метлу, загнал жаб в угол, а затем одну за другой отнёс в кухню. Жабы не сопротивлялись. Только самая большая, с рыжеватым отливом на пупырчатой шкуре, дёрнулась в его руках и квакнула особенно громко, почти по-человечески отчаянно.

— Ишь ты, — хмыкнул трактирщик. — Будто понимает.

Через час в котле булькало наваристое варево. Пахло чесноком, тимьяном и чем-то неожиданно сладким — не то мясом, не то болотными травами. Трактирщик попробовал, причмокнул, добавил соли.

Ближе к обеду скрипнула входная дверь. На пороге стояли трое — путники, замёрзшие и продрогшие. Судя по одежде, торговцы. Дорога в такую пору — дело нелёгкое.

— Хозяин! — позвал один, стряхивая капли тумана с плаща. — Топится ли печь? Найдётся ли горячая похлёбка? Заплатим сполна.

Трактирщик расплылся в улыбке. Он схватил три чистые миски, наполнил их до краёв ароматным бульоном с кусками белого, нежного мяса и поставил перед гостями.

— Отведайте, добрые люди. Суп из особого мяса. Секретный рецепт, от самой бабки. Жабий.

Первый путник поднёс ложку ко рту, подул и осторожно глотнул. Его лицо просветлело.

— Вкуснотища! — сказал он, облизывая губы. — Вот уж не думал, что жабий суп бывает таким наваристым. Первый раз пробую, и просто объедение!

Путники переглянулись, пожали плечами и продолжили есть. Суп и впрямь был отменным. Горячий бульон разливался теплом по телу, отгоняя промозглую сырость долгой дороги. Они ели молча, с аппетитом, макая в миски разломанный хлеб. Никто не находил в супе ничего странного — только нежное мясо, лук да пряные травы.

А за окном снова начинал накрапывать дождь. Трактир «Утопленник» понемногу просыпался, наполняясь запахом дыма, хлеба и чеснока. В углу, у очага, ветер шевельнул кучку пепла, и на мгновение обнажился забытый кем-то обрывок игральной карты. Краплёный туз пик с загнутым уголком. Единственное, что осталось от пятерых незадачливых игроков.