Плоды безвременной кончины. Глава 21

Плоды безвременной кончины. Глава 21

Андрей Меньщиков

XXI.

Едва только раздосадованный и упрямый Шигона покинул великокняжеский терем, унося в душе черные помыслы о тайной мести, как в светлицу к Елене Васильевне вошел её родной дядя, князь Михаил Львович Глинский. Это был на редкость красивый, статный старик, сохранивший вопреки преклонным годам мужественную осанку, зоркий взгляд и твердую поступь прирожденного воина.

— А, дядюшка! Рада тебя видеть в добром здравии. Садись, — приветливо и ласково встретила его великая княгиня, отрываясь от своего жемчужного шитья. Однако, вглядевшись в суровые, плотно сжатые губы старика, она обеспокоенно добавила: — Да ты никак чем-то сильно удручен, князь? Что с тобой, дядюшка? Какая черная туча над твоей головой нависла?

— Забота у меня есть великая, царица-племянница, — глухо отозвался Глинский, присаживаясь на дубовую ламбу и не снимая тяжелой руки с рукояти сабли. — Тяжелая забота.

— В чем дело, сказывай скорей! Не томи мне душу, — поторопила его Елена.

— Удручен я и глубоко уязвлен той злой, ядовитой молвою, что ныне безудержной волной катится по всей Москве, заглядывая в каждый терем и на каждую паперть, — старик прямо и бесстрашно посмотрел племяннице в глаза. — Приблизила ты к себе слишком близко, племянница, и возвысила совершенно не по заслугам ратным князя Ивана Федоровича Овчину-Телепнева-Оболенского. Не спроста, ох не спроста, видно, он тобою так обласкан и над всей Русью поставлен! Сама ведь прекрасно знаешь, что русские люди испокон веков привыкли видеть на престоле и подле него великих князей, подвижников святой, чистой и честной жизни, а не выскочек. Покойный твой супруг, государь Василий Иванович, умирая на смертном одре своем, лично приказывал мне, крест целовавшим, свято блюсти тебя от всякого мирского соблазна и греха! А ты что творишь?

— Так вот ты о чем!.. — вся вспыхнув густым, яростным румянцем, прервала его Елена. Обида и гнев обожгли её, и она круто отвернула свой взор от непреклонного князя Глинского, судорожно сжав в кулаке бархатную ткань.

— Того не забывай, государыня, — продолжал твердо, ровным суровым голосом чеканить слова старик, — что твой малолетний сын-первенец Иван есть будущий русский царь, законный помазанник Божий! Спаси честь своих детей, Елена! Не дай воли этой злой, позорной молве погубить престол! О том слезно, на коленях прошу тебя, царица! — Михаил Глинский поднялся и чуть не до самой земли отвесил великой княгине низкий, скорбный поклон. — Еще попомни: как трепетно любил, как лелеял тебя супруг твой покойный! А теперь всё, что он создавал, всё, что любил больше жизни своей, безжалостно затоптано в грязь ради прихоти молодого щеголя...

— Ты всё сказал?! — Елена резко вскочила с кресла, и траурные шелка её платья яростно зашуршали. Глаза её сверкали неподдельным гневом. — Знай же, князь Глинский, я уже давно вышла из детского возраста, и учить меня уму-разуму поздно! Память покойного супруга я свято чту и без твоих сопливых поучений, детей своих младенцев люблю пуще жизни, а на ту глупую, злую молву, что в народе намеренно распространяют мои тайные вороги да завистники, я вообще мало внимания обращаю!

— Милая моя племянница... — попытался было унять её пыл старик, приподняв руку.

— Постой, постой, князь! Замолчи! — властно оборвала его Елена, делая шаг вперед и вскидывая подбородок. — Государыня я на Руси, правительница единоличная, и ты первого лица государства в моем тереме не забывай!

— Прости, государыня!.. — Михаил Львович горько склонил седую голову, но отступать от своей правды не собирался.

— Ну, сказывай, коль пришел, что дальше-то сказать хотел? Чего еще у тебя на уме?

— Дальше я уж и не знаю, стоит ли вообще говорить, коли уши твои закрыты, — всё по-прежнему твердо, без тени страха продолжал Глинский. — Вижу я, ослепла ты от страсти, племянница. Вижу, что князь Овчина-Оболенский тебе теперь дороже всех на свете сделался — даже дороже собственных детей-младенцев, кровных наследников престола!

— Молчи, князь! Переходишь грань! — закричала Елена, бледнея от ярости. — Не забывайся, что говоришь ты сейчас не с покорной племянницей в литовском доме, а с грозной государыней всея Руси!

— Коль так, государыня... — старик с достоинством расправил широкие плечи, и в его голосе проступила глубокая усталость. — Прошу тебя, уволь меня от всяких государственных дел, сними с моих плеч эту обузу. Отпусти меня с миром в мою дальнюю лесную усадьбу, с глаз долой. Там, в тишине и покое, вдали от кремлевской грязи, я мирно доживу остаток дней своих, молясь за Русь. Но знай, Елена: я люблю тебя, как родную дочь, и сердце мое исходит кровью. Плачу я и скорблю ежечасно о том, какие позорные слухи слышу о тебе из каждого угла...

— И ты... ты, родной мой дядя, веришь этой гнусной, бабьей клевете?! — Елена в упор посмотрела на него.

— Не буду верить, — глухо отозвался Глинский, — когда ты делом докажешь обратное. Отдали от себя князя Ивана. Немедленно наложи на Овчину строгую государеву опалу, сошли его с Москвы! Слезно, ради памяти мужа твоего, о том прошу тебя, царица.

— Кто?! Кто смеет чернить меня перед народом, скажи?! Назови мне имена этих псов! — Елена подлетела к столу, ударив по нему ладонью. — Я сумею найти на них управу! Достойною, лютою казнью на плахе накажу любого клеветника, чтоб другим неповадно было!

— Ты спрашиваешь меня, кто? — старик горько, печально усмехнулся. — Да весь народ московский про то на каждом перекрестке в голос говорит, Елена! От мала до велика. А людская молва — она ведь что морская волна: её никакими плахами да казнями не удержишь, все языки под корень не вырежешь.

— Догадываюсь я, княже, в чем тут истинная причина кроется! — Елена язвительно прищурилась, и на её красивых губах заиграла презрительная улыбка. — Знаю я, к чему ты клонишь. Тебе ведь просто властвовать на Руси одному хочется, единолично казной да думами ворочать, а молодые да сильные совместники тебе не любы, костью в горле сидят! Так знай же, князь Михайло: возвысила я Ивана Овчину-Оболенского исключительно за его верную, преданную службу лично мне и Руси святовой! Он — щит мой и опора. И вижу я теперь насквозь: не из великой любви ты меня тут жалеешь да плачешь, а из собственной, гнилой боярской корысти! Власть из рук упускать не хочешь!

— Грешно тебе... безумно грешно говорить так со мной, государыня! — старик отступил, словно его ударили наотмашь. Лицо его пошло багровыми пятнами от обиды.

— Дай тебе волю да безграничную власть — ты бы всю Русь по миру пустил, разорил бы под корень ради своего клана! — чуть не во всю глотку крикнула Елена, окончательно теряя самообладание.

— Ну, что ж! Коль так... — Михаил Львович медленно застегнул ворот кафтана и смерил племянницу ледяным, прощальным взглядом. — Делать мне при твоем дворе, вижу, больше совершенно нечего. Словно чужой стою. А всё же на прощание, перед тем как уйти навсегда, скажу тебе, царица-племянница: одумайся, пока бездна вас не поглотила! Побереги свой женский стыд, побереги честную боярскую честь, не забывай детей своих маленьких, сирот государевых! Прощай!

— Вон! — истошно, срывающимся на визг голосом крикнула Елена, указывая трясущимся пальцем на дверь. — Вон с глаз моих, старый безумец! Видеть тебя больше не желаю!

Михаил Глинский лишь на короткую минуту повернул свою седую голову у самого порога. Он бросил на раскрасневшуюся великую княгиню долгий, полный невыносимого упрека и отеческой скорби взгляд, после чего решительно вышел, тяжело прихлопнув за собой дубовую дверь палаты.

«Дерзкий, неблагодарный старик! — Елена осталась стоять посреди пустой горницы, тяжело и прерывисто дыша от кипевшей в груди злости. — Знаю я, прекрасно знаю, к чему ты на самом деле стремишься! Подмять меня под себя захотел, править за моей спиной?! Мне — расстаться с моим Ваней? С Иваном?! Да возможно ли такое вообще на этом свете?! Да скорее с тобою, старик ты сварливый да заносчивый, я навеки расстанусь, в сырую землю тебя упрячу, чем от него откажусь! Пугает он меня молвою народной, бунтом грозит... Да что мне эта глупая, стадная молва?! Говорят слишком много на Москве? Ничего, заставим молчать! Я лично велю вырвать эти дерзкие, грязные языки из поганых ртов, коли пикнуть посмеют против моей любви!»

Великая княгиня в страшном гневе, ровно раненая пантера, зашагала быстрыми шагами из угла в угол по своей роскошной горнице, на чем свет стоит хуля и проклиная родного дядю.

— Чем так сильно встревожена, свет мой государыня, великая княгиня? Кто посмел омрачить твое ангельское лицо? — раздался вдруг от дверей ласковый, вкрадчивый и бархатный голос.

Елена резко обернулась. В светлицу бесшумно вошел только что прибывший молодой князь Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский. Это был на редкость бравый, статный, широкоплечий и порочно красивый мужчина, чей облик сводил с ума половину кремлевских прислужниц. Одет фаворит был с вызывающей, баснословной роскошью. На нем красовался кафтан из тяжелого зеленого бархата, искусно обложенный по краям блестящим золотым позументом и густо обшитый крупным, отборным речным жемчугом. Широкий кожаный пояс его кафтана слепил глаза обилием драгоценных камней, переливавшихся в свете лампады. В ухоженных руках он небрежно держал низенькую бархатную шапку, отделанную пушистой собольей опушкой.

— Вовремя ты, князь Иван, пришел... Как под сердце подгадал! — Елена, позабыв про всякий стыд и этикет, бросилась к нему навстречу и порывисто положила свои тонкие руки на его крепкие мужские плечи. — Нас разлучить с тобой хотят, Ваня! Насильно развести задумали!

— Нас?! Разлучить?! — Овчина удивленно приподнял красивые брови, и на его лице проступила хищная, дерзкая ухмылка. Он властно обнял правительницу за талию. — Да кто же этот безумец, у которого шея лишняя отросла? Назови его!

— Дядюшка мой родной, князь Михаил Глинский...

— О, знаю, наслышан! Старый ворчун, — Оболенский пренебрежительно фыркнул, проходя к столу. — Большая я ему помеха у престола, поперек горла его семейному клану стою, все финансовые потоки перекрыл.

— Но ты не бойся, любимый, слышишь? Не бойся ничего! — Елена преданно заглянула ему в глаза, прижимаясь всем телом. — Только одна смерть, жестокая да неминуемая, может нас с тобой разлучить на этом свете!

— Ну, полно тебе, государыня... Рано нам еще с тобой о смерти-то думать, вся жизнь впереди, вся Русь у наших ног! — Овчина самодовольно рассмеялся, целуя её тонкие пальцы.

— Во власть твою полную я отдаю отныне князя Михаила Глинского, — твердо, с пугающим хладнокровием произнесла правительница, и взгляд её сделался мертвым. — Делай со стариком всё, что сам посчитаешь нужным. Твори его судьбу, разрешаю.

— Избавь меня от этого, государыня! — Оболенский поспешно выставил руки вперед, хотя в его глазах блеснул коварный огонек. — Хоть Глинский и первейший, самый опасный враг мне на Москве; хоть я и знаю прекрасно, что он теперь не остановится ни перед каким подлогом и ядом, чтобы от меня навсегда избавиться... Но всё-таки, положа руку на крест, скажу: велика и неоспорима услуга этого старого князя перед нашей родиной. Припомни сама, царица, — ведь именно его давняя, жестокая вражда с польским королем принесла нашей державе Смоленск! Да и тебе самой, государыня, если честно говорить, ты именно ему обязана своим нынешним великокняжеским троном! Он усадил тебя сюда, — с притворным жаром и благородством принялся защищать старика молодой фаворит, ведя хитрую политическую игру.

— Грубый он, спесивый и дерзкий старик! — гневно отрубила Елена, топнув ногой. — И лютая смерть должна быть ему единственным справедливым наказанием за такую дерзость перед лицом правительницы!

— И всё же... Такой скорый смертный приговор не прав будет перед думой, — вкрадчиво возразил Овчина, обнимая её за плечи и понижая голос. — Тебя же, государыня, бояре сразу обвинят в чрезмерной жестокости и сыноубийстве рода. Зачем нам лишние бунты на улицах?

— Ну, коль так... Пусть живет пока старик, Бог с ним, — недовольно поморщилась Глинская. — Только немедленно убери его с глаз моих, подальше от моего двора и Кремля! В ссылку его отправь, сию же минуту указ выпишем! Ну, хоть туда его упрячь, в ту самую дальнюю крепость, где он уже сидел под замком при моем покойном муже Василии. Пусть там, в сырости, спесь свою поумерит!

— Слушаю и повинуюсь, государыня. Всё исполню в лучшем виде, комар носа не подточит, — Оболенский победно улыбнулся. — А теперь давай займемся делами насущными, государственными. Враги наши, поляки проклятые, вовсю опустошают наши приграничные земли, жгут деревни. По твоему высочайшему указу уже собраны ратные, боевые дружины со всех уездов. Нужно лишь назначить главного человека — реши, кому быть верховным вождем над войском?

— Да кого ты сам выберешь, Ваня, тот и будет, мне безразлично, — Елена устало прислонилась к его плечу. — Твоему уму полностью доверяю.

— Назначь тогда, государыня, князя Василия Шуйского, — деловито предложил фаворит. — Он мужик тертый, опытен в ратном деле, не раз бывал в кампаниях.

— А ведь я думала... Я думала было тебя самого, Иван, назначить верховным вождем передового полка, — Елена с тоской посмотрела на его красивое лицо. — Но ты... ты слишком нужен мне здесь, на Москве. Без тебя я тут пропаду среди этих волков боярских.

— Не лишай меня, великая княгиня, воинской чести и великой славы на ратном поле! — Овчина вдруг порывисто опустился на одно колено прямо перед правительницей, преданно глядя на неё снизу вверх. — Дай и мне, молодому, сразиться с проклятыми врагами нашей отчизны, показать удаль ратную! Поверь, любовь моя, не лишним, не последним воином буду я на этой войне. Прошу тебя усердно, умоляю — отпусти меня со смоленскими полками!

Елена Глинская горько вздохнула, гладя его густые кудри:

— Делать нечего, коль сам так просишь... Нелегко мне, ох как нелегко расставаться с тобой, мой милый, мой единственный сокол! Но, с другой стороны... Чтобы на время заглушить эту грязную, ядовитую молву про нашу связь на Москве, я согласна. Назначаю тебя официальным вождем первого, передового полка! Но смотри у меня, князь Иван, берегись под стрелами! Ты ведь знаешь прекрасно: твоя жизнь для меня дороже всей казны государства. Береги воинов, береги лошадей, а главное — себя самого, Ванечка, пожалей ради меня, вернись живым!.. — нежно, с глубокой женской тоской воркувала Елена, прижимая его голову к своей груди.

— О, государыня моя! Милости твоей безграничной я вовек не забуду, до гробовой доски служить тебе буду! — Овчина вскочил с колен, торжествующе блестя глазами.

— Тяжело, невыносимо тяжело мне будет здесь одной без тебя, князь... — выдохнула правительница, смахивая слезу.

— Да ведь я не надолго уезжаю, любовь моя! — горячо заверил её красавец, поправляя дорогую саблю. — Разобьем мы этих спесивых поляков в пух и прах, погоним с нашей земли — и я мигом вернусь к тебе, государыня, весь покрытый неувядающей ратной славой! На руках носить буду!

— Верю тебе, Ваня, верю... — Елена взяла себя в руки и снова обрела царственный, строгий вид. — Да, чуть не забыла. Князь Иван, передай сегодня же Шигоне моим именем строгий наказ... Передай, чтобы он как можно скорее, не теряя ни единого дня, занялся капитальным укреплением Москвы. Пусть прямо завтра же, с первыми лучами солнца, сгоняет челядь и приступает к постройке новых, мощных каменных стен вокруг всего Китай-города! Крымцы проклятые нам со степей войной грозят, в Казани татары тоже зашевелились, неспокойно там — надо спешить, спешить с укреплением столицы, пока кольцо не сомкнулось!

— Слушаю и повинуюсь, великая княгиня! Всё передам Шигоне сию же минуту, — чинно поклонился Оболенский, пятясь к выходу.

— Ну, прости, любимый... Ступай по делам, — Елена устало улыбнулась ему на прощание, направляясь к боковой двери покоев. — Я к детям своим пойду, в детскую палату. Чай, заждались меня там маленькие сиротки мои, Ваня да Юрий... Пора мне.

С этими тихими словами правительница Руси скрылась за тяжелым бархатным пологом, оставив фаворита одного в опустевшей, залитой багровым светом лампады горнице. Судьба Смоленской войны и головы князя Глинского была решена в эти несколько минут.