Плоды безвременной кончины. Глава 23

Плоды безвременной кончины. Глава 23

Андрей Меньщиков

XXIII.

Настала глухая, непроглядная декабрьская ночь. Плотные, свинцово-черные тучи тяжелым саваном заволокли все небо, окончательно скрыв бледный лик луны. На московских улицах воцарилась такая кромешная тьма — хоть глаз выколи. В наступившей влажной тишине оттепели Никита, словно тень, тихо пробирался по закоулкам Воздвиженки к мрачному терему боярина Шигоны. В руках у парня был лишь маленький потайной фонарик, тусклым лучом которого он едва-едва освещал себе обледенелый путь под ногами.

Подойдя к условленному месту у глухих боярских ворот, Никита замер, прислушался и аккуратно стукнул в дубовую плаху ровно три раза. Тяжелая калитка тут же бесшумно отворилась. Из темноты показался старик-истопник, который пугливо шепнул:

— Ты, Никита?

— Я, я, дядя Иван, свой, — так же тихо отозвался парень, шагая вглубь двора.

— Спрячь фонарь немедленно и иди строго за мной, под ноги гляди, — скомандовал старик.

Истопник уверенно повел Никиту в самую отдаленную, заброшенную часть обширного боярского двора, которая летом густо зарастала сорной травой, а сейчас была завалена серым рыхлым снегом. В самом глухом углу, у высокого бревенчатого забора, сиротливо стоял приземистый бревенчатый сарай. Тяжелая дверь его была наглухо заперта на массивный железный замок. Около крыльца, привалившись спиной к косяку, сладко и безмятежно спал дюжий дворовый парень-охранник, намертво зажав в бесчувственных руках толстую дубину.

— Видишь ты этот сарай? — еле слышно выдохнул истопник, указывая пальцем в темноту.

— Вижу, вижу, дядя Иван, — кивнул Никита, гася фонарь.

— Так вот, в сарае этом вырыт погреб — глубокий-преглубокий, ледяной, ровно колодец. В нем-то сейчас и сидит твой боярич, Борис Васильевич. Сам погреб внутри тоже заперт на большой висячий замок, а заветный ключ от него Шигона уволок к себе в опочивальню. Придется нам этот замок силой сшибать, ломом... — И с этими словами старый Иван ловко вынул из-под полы своего широкого кафтана небольшой, но тяжелый железный лом.

— Благодетель ты наш! — Никита от избытка чувств едва не закричал. — Чем же мы со стариком Дятловым вообще сможем отплатить тебе за такую великую послугу?

— Мне за это, парень, давно наша добрая боярышня Надюшка сполна заплатила, — истопник горько усмехнулся в бороду. — Раз как-то хозяин наш, Шигона, смертно на меня прогневался за пустяк и приказал на конюшне до смерти забить батогами. Так боярышня, ангел голубчик, на коленях со слезами умоляла свирепого отца пощадить старика. Грозный боярин тогда внял мольбам любимой дочери и простил меня, отменил казнь. Вот я еще тогда и задумал, что коли придет час — хоть немного отплачу добром за добро нашей боярышне, спасу из злой неволи её любимого жениха. Пусть сам от рук Шигоны погибну, на плаху пойду, а боярича Бориса из этой могилы вызволю! Подождем еще самую малость, пока полночь окончательно воцарится — и тогда двинем за дело.

— А сторож как же? — Никита обеспокоенно кивнул на дрыхнущего у двери детину.

— Его мы в четыре руки мигом скрутим, опомниться не успеет. А чтобы хайло свое не разевал да не кричал на всю усадьбу, заткнем ему рот заранее приготовленной тряпицею.

Между тем несчастный Борис Дятлов, брошенный на самое дно этого сырого и глубокого подвала, находился уже почти без сознания. Накануне ночью раболепные холопы Шигоны, слепо и бездушно исполняя жестокий приказ своего господина, волоком притащили избитого ловчего через весь двор и безжалостно спихнули его в ледяную тьму, заперев внутренние дверцы погреба на крепкий замок. Для верности они заперли и наружные двери самого сарая.

Борис очутился в абсолютном, непроницаемом мраке, где не было ни единого лучика света. Ловчий задыхался от спертого, гнилого воздуха, пахнущего плесенью и сыростью; его мучила невыносимая, сжигающая горло жажда. Он несколько раз пробовал приподняться на локтях, но тщетно: руки его за спиной были настолько крепко скручены пеньковыми канатами, что намертво отекли и потеряли всякую чувствительность. Борис чувствовал во всем своем теле сильную, ноющую боль, голова его страшно кружилась, и бедняга в конце концов впал в тяжелое, полузабытье.

Никита и истопник Иван, мастерски воспользовавшись спасительной ночной темнотой и полным безмолвием на притихшем боярском дворе, бесшумными тенями скользнули к крыльцу. В одно мгновение они навалились на спавшего сторожа. Тот было дернулся, открыл глаза и попытался закричать, созывая помощь, но Никита мертвой хваткой навалился сверху и наглухо завязал ему рот грязной тряпицей, оборвав крик на полувздохе. Охранника накрепко привязали к опорному столбу.

После этого небольшого труда стоило сильному Никите с помощью тяжелого лома в два счета сбить висячие замки сначала с наружных дверей сарая, а затем и с внутренних дубовых дверец самого погреба. Железо глухо звякнуло в ночи.

Парень порывисто приподнял тяжелые створки лаза и посветил потайным фонариком в черную бездну.

— Господи милостивый... Да ведь это хуже любой тюрьмы, чистая могила! — ахнул Никита, всматриваясь вниз. — Боярич! Борис Васильевич! Живой ли?! — негромко позвал он в темноту.

Никита низко нагнулся над лазом, изо всех сил стараясь разглядеть своего хозяина, но тусклый свет маленького фонаря был слишком слаб и никак не мог пробить плотную тьму, не достигая дна глубокого погреба.

— Ничего не видать, Никитка, и не слышно ни звука! — испуганно прошептал истопник. — Уж жив ли он там, сердечный? Не замерз ли на льду?

— Вот веревка прочная, я её заранее припас, — Иван протянул толстый канат. — Быстро привязывай её к столбу да спускайся вниз, на самое дно. А я сверху тебе посвечу фонарем, ползай там, не бойся, Бог не выдаст!

Никита не заставил себя долго ждать: он ловко, в три узла закрепил веревку за массивный дубовый столб сарая и ласточкой спустился в ледяную бездну подвала. На самом дне, на талом, грязном льду он нащупал неподвижное тело.

— Боярич... Боярич, очнись, родной мой! — Никита принялся судорожно трясти хозяина за плечи, разрезая ножом путы на его руках. — Уж не умер ли ты, сокол?.. Нет, слава Тебе Господи, дышит, дышит еще! Только без памяти лежит, без чувств, сердечный... Очнись, голубчик, это я, Никитка твой! Я пришел спасти тебя!

Но Борис Дятлов ничего не отвечал — он лежал пластом, глубоко бредя во власти беспамятства.
— Спускайся скорее и ты сюда, дядя Иван! — крикнул наверх парень. — Одному мне его не поднять, боярич наш чуть жив, еле дышит!

С колоссальным трудом, обливаясь потом и еле переставляя ноги по скользкой лестнице лаза, Никита с помощью старого истопника кое-как вытащили безжизненное тело Бориса наружу, на свет божьего дня, и бережно положили его прямо на рыхлый, подтаявший от ночной оттепели снег у сарая.

Свежий, влажный ночной воздух и пригоршня ледяной воды, которую старый Иван поспешно зачерпнул из ближайшей бочки, мигом привели Бориса в чувство. Ловчий глубоко вздохнул, содрогнулся всем телом и медленно открыл глаза.

— Где я?.. Что со мной? — едва слышным, слабым голосом прошелестел он, вглядываясь в ночную темноту и не узнавая поначалу лицо склонившегося над ним Никиты.

— Покуда еще, боярич, ты находишься на проклятом дворе своего злейшего ворога, Шигоны, — радостно, со слезами на глазах зашептал Никита, бережно приподнимая хозяина за плечи и помогая ему подняться на ноги. — Но не бойся, сокол, скоро будешь дома, в безопасности!

Дятлов почувствовал, как путы сброшены, а верные руки друга сжимают его пальцы. К нему окончательно вернулось сознание, и он быстро оправился от пережитого шока, жадно вдыхая воздух свободы. Никита скороговоркой успел коротко рассказать ему, как они вдвоем со старым Иваном обвели вокруг пальца охрану и вытащили его со дна ледяной могилы. Не теряя драгоценных минут, все трое бесшумными тенями поспешили обратно к главным воротам усадьбы. Калитка на этот раз была лишь слегка прикрыта и задвинута на один деревянный засов.

Старик Иван осторожно, чтобы не скрипнули петли, отворил дубовую створку, выпустил со двора Дятлова вместе с Никитой, а затем, на секунду заколебавшись, и сам решительно вышел вслед за ними на безлюдную, темную улицу Воздвиженки. Калитка за их спинами захлопнулась.

Борис, всё еще держась за плечо верного слуги, обернулся к бродяге:

— Ты так и не сказал мне, Никита, как звать этого бесстрашного человека, моего избавителя? Кто он такой?

— Звать его дядей Иваном, боярич, — с гордостью улыбнулся парень в темноте. — Он состоит главным истопником при тереме боярина Шигоны. Наш человек, золотая душа!

— Большое, человеческое тебе спасибо, Иван! — Борис Дятлов с глубоким уважением пожал костлявую руку старика. — Я теперь по гроб жизни обязан тебе своей головой. Скажи честно, не таясь: чем мне отплатить тебе за этот подвиг? Любого золота не пожалею!

— Про это мы с тобой, добрый боярич, подробно поговорим как-нибудь после, в более безопасный час, — истопник воровато огляделся по сторонам, кутаясь в кафтан. — А теперь не теряйте времени, Христа ради, спешите во все лопатки в свой собственный терем, пока погоня не началась!

— Постой... А ты разве не пойдешь вместе с нами? — удивленно спросил старика Никита, заметив, что тот собирается поворачивать назад.

— Зачем это мне с вами идти? Мое дело сделано, пойду обратно в людскую избу спать...

— Да как зачем, дядя Иван, очнись! — Никита аж руками всплеснул от такой наивности. — А ну как Шигона завтра утром придет к погребу и узнает, что Борис Васильевич сбежал?! Он ведь мигом дознается, чьих рук это дело! В ту же пору он тебя, старика, за такое предательство живьем в землю зароет прямо посреди двора, костей не соберешь!

— Ну и пусть... — тихо, но с поразительным достоинством ответил истопник, глядя в темное небо. — Я на своем веку уже пожил достаточно, смерти не боюсь и рад буду умереть за правду да за здоровье нашей доброй боярышни Надежды.

— Нет, Иван, ни за что на свете я не пущу тебя обратно к этому палачу Шигоне! — решительно и твердо отрубил Борис Дятлов, и в его голосе снова проступили властные нотки великокняжеского ловчего. — Ты — мой законный избавитель, спас меня от лютой смерти, а потому отныне ты будешь всегда находиться при мне, под моей личной защитой!

— Пойдем, пойдем скорее с нами, дядя Иван, не упрямься! — горячо принялся уговаривать старика Никита, увлекая его за рукав прочь от ворот. — Посуди сам своим умным умом: если ты сейчас пойдешь с нами, Шигона завтра сразу догадается, что именно ты выпустил боярича из погреба. Он одного тебя в бега объявит, разозлится, но зато других безвинных челядинцев и конюхов на дворе пальцем не тронет, решит, что ты один тать. А вот если ты останешься на боярском дворе как ни в чем не бывало, тогда старик начнет лютовать, разыскивать вора и дознаваться до истины. Он ведь всех вас, поголовно, от мала до велика, станет пытать на конюшне страшной, кровавой пыткой! Из-за тебя другие люди пострадают!

Истопник Иван замер посреди ночной дороги, пораженный этими словами. Он почесал затылок и сокрушенно вздохнул:

— А ведь ты, парень, сущую правду сейчас говоришь... Твоя взяла. Оставаться мне на дворе после такого дела и впрямь не след, грех на душу брать из-за чужих пыток. Эх, была не была, пойду с вами! Да только вот забота: а вдруг боярин Шигона как-то прознает, что я нахожусь именно у тебя в тереме, Борис Васильевич? Придет с верными слугами да и отберет меня силой?

— Не прознает, дядя Иван, не успеет, — Борис уверенно расправил плечи, и на его лице впервые за долгое время заиграла твердая улыбка. — Недолго я собираюсь оставаться в Москве, ловушка это. Сейчас на пару часов зайду в свой терем, соберу самое необходимое, коней оседлаем — и ранним-ранним утром, еще до того как столица проснется, мы все вместе навсегда выедем из Москвы! Я повезу тебя и Никиту в мою дальнюю, глухую рязанскую вотчину, подальше от кремлевских интриг. Шигоне со своими ищейками ни за что не добраться до той далекой вотчины, там у меня кругом верные люди и глухие леса...

С этими решительными словами Борис Дятлов в сопровождении двух своих верных избавителей быстро поспешил по темным, заснеженным переулкам к своим хоромам. Ночная погоня Шигоны была им теперь не страшна — впереди их ждала новая, свободная жизнь.