Плоды безвременной кончины. Глава 24

Плоды безвременной кончины. Глава 24

Андрей Меньщиков

XXIV.

Едва только Борис Дятлов, шатаясь от пережитого потрясения, добрался под конвоем своих верных спасителей до родного терема, как в доме поднялся тихий, но спешный переполох. Ловчий, не теряя ни единого драгоценного мгновения, хриплым от жажды голосом отдал короткий, жесткий приказ: немедленно седлать самых выносливых коней и собирать в дальнюю дорогу всё необходимое. Время неумолимо утекало, и утренняя заря грозила обернуться для беглецов смертельной петлей.

Прошло всего несколько минут суматошных сборов, и у парадного крыльца, перебирая копытами в талом снегу, уже застыла лихая тройка добрых, сытых коней, запряженных в прочный, крепко сбитый дорожный возок.

— Кони полностью готовы, Борис Васильевич! — негромко, но торжествующе доложил Никита, вбегая в горницу и накидывая на ходу походный кафтан. — Всё уложили, медлить нельзя!

— Готовы?.. Ну коль так — поедем, с Богом, — Борис тяжело поднялся со скамьи, опираясь на плечо друга.

Молодой ловчий еще далеко не совсем оправился после страшной ночи; ледяное, удушливое пребывание в сыром боярском погребе в течение почти целых суток всё-таки жестоко отозвалось на его доселе крепком, богатырском здоровье. Ноги парня заметно дрожали, а в груди клокотал сухой кашель.

— Недужится тебе, боярич? Совсем сдал... — Никита обеспокоенно заглянул в осунувшееся лицо хозяина. — С лица ты что-то совсем бледным стал, ровно полотно, под глазами черные тени залегли. Может, глотнешь вина хмельного для крепости?

— Нет, ничего, Никитка, пустяки, — слабо махнул рукой Борис, силясь улыбнуться. — Чистым воздухом в поле дохну — дорогою мигом поправлюсь. Не о том сейчас душа болит.

— Вижу я, боярич, вижу... — верный слуга сочувственно вздохнул, увязывая ремни походной сумы. — Знаю, что нелегко тебе вот так, воровски, посреди ночи покидать свой родной, насиженный терем. Тяжело расставаться со своим уютным гнездышком, где каждая плаха знакома. Но ты не тужи так сильно, сердечный мой! Бог даст, переменится ветер на Москве, утихнут боярские интриги — и мы еще с триумфом вернемся сюда.

— Да не о тереме я и не о добре своем скорблю, Никита! — Борис резко обернулся, и в его глазах вспыхнула такая невыносимая тоска, что у слуги сжалось сердце. — Катись оно всё пропадом, это дерево да золото... Я о ней... О Наденьке моей каждую секунду думу думаю! Что-то теперь с ней будет, с голубкой беззащитной? Боюсь я, Никита... Страшно боюсь, что заест её, замучает до смерти в четырех стенах этот отец лютый, Шигона проклятый, когда мой побег откроется! Всю злость свою на девице сорвет!

— Ну полно тебе, Борис Васильевич, не накручивай себя раньше времени, — попытался успокоить его крестный брат, увлекая к выходу. — Ведь дочь она ему родная, боярышня, не чужая какая-нибудь девка с улицы. Пожурит старик малую масть в ярости, ногами потопает для острастки, да и помилует в конце концов. Одна ведь кровь.

— Светает уже, посмотрите в окно! — в горницу торопливыми, пугливыми шагами вошел старик Иван. Беглый истопник испуганно озирался на занимающуюся на востоке бледную зарю. — Не медли больше, боярин, отъездом, Христа ради! Каждая минута на счету. Ежели солнце взойдет, а мы еще из ворот не выехали — не быть бы тогда великому худу! Шигона мигом стражу подымет!

— Я готов, пошли. Поедем, — решительно отрубил Дятлов, нахлобучивая зимнюю шапку. На пороге он на секунду замер, окинув прощальным взглядом родные стены: — Ну, прощай, мой родной, честный терем! Прощай и ты, Москва златоглавая, мачехой ты для меня оказалась!..

Едва они спустились на широкое подворье, выяснилось, что решительно все дворовые слуги, конюхи и кухарки, прознавшие о несчастье, дружной толпой вышли в предутренние сумерки, чтобы проводить своего доброго боярича в опасный путь.

Дятлов, понимая, что уезжает надолго, весь свой московский дом и хозяйство оставил на надежных руках престарелого Пахома — своего верного, до седых волос преданного дворецкого. Борис крепко обнял старика и строго наказал ему:

— Блюди добро мое свято, Пахом, как свое собственное. Челядинцев всех корми сытно, из казны денег не жалей, и главное — никого из моих людей в обиду кремлевским волкам не давай, заступайся за каждого!

— Прощай, кормилец ты наш ненаглядный, прощай, батюшка! Счастливого пути тебе, легкой дороги! — со слезами на глазах наперебой напутствовали челядинцы Бориса, в глубоком волнении толкаясь и теснясь около готовой повозки.

— Когда же ждать тебя обратно в родные палаты прикажешь, Борис Васильевич? — шмыгая носом, тихо спросил старик Пахом, преданно заглядывая хозяину в глаза.

— И сам я, старик, видит Бог, не знаю, когда смогу вернуться под эти крыши, — Борис горько покачал седой от льняной пыли головой. — А верно скажу одно — не скоро это случится, ох не скоро. Не по своей ведь я воле, не от хорошей жизни в эти бега пускаюсь... Еду вон из столицы, потому что вынужден бежать без оглядки от лютой, смертельной злобы Шигоны.

— Отец ты наш родной! Да не бойся ты этого паршивого Шигоны! — вдруг в один голос, яростно перебивая его, закричали дворовые холопы. В сумерках вспыхнули десятки преданных глаз, парни грозно потрясали кулаками и кухонными топорами. — Ничего тебе этот старый пес не сделает, руки коротки! Мы тут все до единого, как один человек, за тебя стеной станем и твой терем в обиду никому не дадим! Умрем за тебя, коли надо будет, кормилец наш ненаглядный! Ты только скажи нам, только слово заветное вымолви — что делать?! Кого рубить?! За тебя мы все рады головы сложить на этом дворе! Горе будет твоему обидчику, пустим красного петуха по боярским хоромам, коли сунется сюда!..

У Бориса от такой слепой, горячей верности его простых слуг перехватило дыхание, а к глазам подступили горячие слезы. Он ладонью прижал грудь и с глубоким чувством обратился к толпе:

— Братцы мои... Спасибо вам великое, от всей души всем спасибо за верность вашу! — Борис сделал шаг назад и, поразив холопов, низко, почти до самой земли поклонился своей челяди по старому русскому обычаю. — Живите теперь спокойно без меня, по-прежнему на моем дворе трудитесь, хозяйство держите и просто ждите моего возвращения. А ежели... Ежели кто из вас со страху перед Шигоной вздумает уйти от греха подальше в свою родную деревню — идите смело, удерживать никого не стану, помехи да обиды вам от меня не будет! Пахом, наказ тебе: каждому, кто решит уйти, выдай на дорогу из моего сундука по честной гривне серебра, чтоб не голодали. За всю послугу вашу и любовь опять, братцы, скажу вам великое барское спасибо...

Борис быстро запрыгнул в повозку, Никита перехватил вожжи и громко свистнул. Тяжелый экипаж, скрипя полозьями по подмерзшей корке снега, медленно выехал за широкие деревянные ворота подворья при общих, громогласных пожеланиях благополучия, здоровья и скорого возвращения.

Утро едва занималось над городом. Чтобы не привлекать внимания редких дозоров людей Овчины-Оболенского, беглецы пробирались по притихшей Москве самыми глухими, малолюдными окраинными улицами и темными переулками. Лошади шли ходко, и вскоре городские заставы остались позади. Кони вынесли легкую повозку на бескрайний простор, где перед ними открылась большая, укатанная рязанская дорога, уходящая в туманную даль свободных земель.