Плоды безвременной кончины. Глава 25

Плоды безвременной кончины. Глава 25

Андрей Меньщиков

XXV.

Между тем ранним зимним утром боярин Шигона в сопровождении двоих самых крепких холопов торопливо направился к дальнему сараю. В его черной душе кипело злобное нетерпение: старик предвкушал, как лично спустится в погреб, взглянет на измученного, окоченевшего за сутки ловчего и вволю насладится его безысходным положением, ломая его гордую спесь и упиваясь его унижением.

Однако каково же было его громовое изумление, мгновенно переросшее в дикое бешенство, когда у самого крыльца он обнаружил сущий разгром! Тяжелые дубовые дверцы лаза были выломаны и широко растворены настежь, массивный кованый замок лежал в подтаявшем снегу со сбитой дужкой, а приставленный к дверям сторож лежал тут же, на обледенелых бревнах — накрепко скрученный по рукам и ногам канатами, с наглухо завязанным грязной тряпкой ртом.

По знаку побелевшего от ярости боярина холопы мигом подскочили к детине, с мясом сорвали с его лица повязку и наспех перерезали веревки на конечностях. Охранник, чье лицо посинело от удушья, судорожно хватал ртом морозный воздух, кашлял и еще очень не скоро смог прийти в себя и связно заговорить. Наконец, оправившись от шока и дрожа всем телом под ледяным взглядом хозяина, он принялся торопливо рассказывать о ночном нападении — разумеется, вовсю приукрашивая и перевирая события на свой лад, дабы спасти собственную шкуру:

— По строгому приказу твоему, отец-государь, я всю ночь напролет безотлучно караулил у этого проклятого погреба! — запричитал парень, валяясь в ногах у вельможи. — Глаз ни на единый миг не смыкал, честное слово, из одного лишь страха перед твоим боярским гневом... Хоть дремота черная, признаюсь, и одолевала меня под утро на таком холоду. Ночь-то выдалась — темная, непроглядная, хоть глаз выколи! И вдруг... Вдруг прямо перед мной из кромешной тьмы очутились два здоровенных, страшных парня! Как из-под земли они, проклятые злодеи, выросли, ей-богу! Я и пикнуть не успел, и крикнуть не успел, как эти черти на меня разом ринулись, с ног сбили, повалили в снег и намертво скрутили! Рот мне в секунду обвязали тряпкой, чтоб шуму не поднял, да и прочь от дверей погреба оттащили...

— А не видал ли ты, ротозей паршивый, глаза свои в кабаке пропивший, кто они вообще такие были?! — зловеще прошипел Шигона, нависая над ним и сжимая рукоять плети. — Лица их разглядел?

— Да не приметил я, государь... — заскулил сторож, вжимая голову в плечи. — Ночь ведь, говорю — зги не видно было, мгла сплошная. Но думается мне, отец-боярин, что люди это были далеко не простые, ох не простые!.. — глубокомысленно и таинственно проговорил парень, силясь нагнать жути.

— А какие же тогда, ну?! Говори!

— Да с самой нечистой силой, государь-боярин, эти ночные тати точно знаются, не иначе! — врал напропалую испуганный сторож, надеясь свалить свой позор на чертей. — Сила у них — совершенно нечеловеческая, ростом они вымахали с вековое дерево, под самые облака, а глаза в темноте так и полыхают, так и блестят, ровно угли горящие в печи!..

Несчастный дурак наивно думал таким глупым, бабьим путем оправдать свою трусость и сон перед грозным хозяином, однако он жестоко, смертельно ошибся в своем рабском расчете. За подобную дерзкую ложь ему прямо на месте пришлось немедленно и жестоко поплатиться собственной спиной. Шигона, не приходя в сознание от злости, брезгливо пнул его сапогом и зычно крикнул конюхам:

— Взять пса! На конюшню его немедленно, бить батогами без счета, пока всю правду не выплюнет!

И, несмотря на истошные вопли, слезы и жалкие мольбы о пощаде, несчастного охранника поволокли под руки через весь двор на расправу. Вскоре от бревенчатых стен конюшни стали доноситься жуткие, нечеловеческие крики, хлесткие удары и глухие стоны избиваемого человека. Но Шигона, за долгие годы службы при дворе Василия давно привыкший к казням и жестокости, не обратил на эти крики ни малейшего внимания. Он продолжал дотошно дознаваться у выстроившихся на дворе слуг, как именно Борис Дятлов умудрился уйти из запертого подвала. Боярину было ясно как день: без надежной, хитрой посторонней помощи изнутри усадьбы заключенный ловчий ни за что не смог бы провернуть такой дерзкий побег.

Но кто?! Кто посмел выпустить его? Кто помог Дятлову выбраться из крепкого, надежного заключения? Какая крыса свила гнездо в его собственном тереме и спасла его личного врага?

Шигона лично, шаг за шагом, осмотрел весь опустевший погреб, заглядывая в каждый угол. Изнутри его буквально душило, разрывало на части бешеное, бессильное бешенство.

— Улетела птица!.. — исступленно кричал старик, в ярости пиная выломанную дверь. — Кто его выпустил?! Кто посмел выпустить на волю моего лютого ворога?! Отвечайте, псы!

Дворовые холопы испуганной отарой жались к забору, молчали и крупно дрожали от смертного страха, боясь встретиться со стариком взглядом.

— Ну, что вы молчите, хамы?! — взревел вельможа, подлетая к толпе и брызгая слюной. — Сказывайте сей же час, чьих рук дело?! Кто калитку в город ночью отпер?!

— Не знаем, отец-государь, истинный Бог, не ведаем! — робко, заикаясь, ответил один из старых челядинцев, крестясь на купола. — Нам и подумать-то не на кого, все ночью по избам спали...

— Не знаете, проклятые твари?! — Шигона страшно оскалился. — Ладно! Сейчас добром не говорите — так через час у меня на дыбе под пыткой заговорите, как миленькие всё выложите!.. Эй, палачей сюда! Всех до единого на допрос, всех пытать без разбору!

— Твоя воля, государь, твоя власть... Да только нет нашей вины в том, — тихо роптали слуги, увязая в снегу.

— Ничего, горячей пыткой я живо доберусь до истинного виновника! — Шигона скрежетал зубами, меряя двор шагами. — Ох, если бы мне только удалось поймать этого ловчего щенка... Вот бы устроил я ему знатное, государево угощение на плахе! Стал бы он тогда до самой смерти помнить, каков в ярости боярин Шигона и сладко ли он угощает своих личных ворогов!

Старик-боярин в этот предутренний час был по-настоящему страшен и ужасен в своем безумном гневе. Седые волосы его от злости стояли на голове дыбом, пышная борода взъерошилась, глаза налились густой кровью, а лицо исказилось такой дикой гримасой, что челядь мысленно прощалась с жизнью. Бедные челядинцы с тихим ужасом смотрели на своего безумного господина и лишь истово, про себя молились Господу, чтобы миновал их дома этот страшный боярский гнев.

Шигона приказал немедленно собрать на площади перед крыльцом абсолютно всю усадебную дворню, от поваров до конюхов. Вскоре слуги испуганно выстроились в ряд, пересчитывая друг друга. И тут зоркий глаз боярина заметил неладное — среди толпы не хватало одного-единственного человека.

— А где Ванька-истопник? — медленно обходя шеренгу челядинцев и сурово оглядывая каждое лицо, спросил Шигона. Голос его сделался вкрадчивым и опасным.

— Да вчерась вечером он точно дома был, государь, — поспешно ответил один из молодых холопов, выходя вперед. — Я сам лично видел его на закате, он у ворот на скамье сидел...

— Найти его немедленно! Из-под земли достать и ко мне привести!.. — рявкнул вельможа.

Челядинцы испуганной толпой рассыпались по всему огромному боярскому двору. Они перерыли весь сеновал, обшарили конюшни, заглянули в каждый амбар, баню и курятник — но старого истопника Ивана нигде не было. Словно сквозь землю провалился. Так ни с чем, пряча глаза от страха, слуги и вернулись обратно к своему грозному хозяину.

— Ну?! Не нашли?!

— Нет, государь... Везде дочиста искали, во всех закутках — нигде Ивана нет.

— Это он!.. Он, проклятый пес, предатель подневольный! — Шигона в бессильной, ядовитой злобе зашипел, ровно потревоженная гадюка. — Он выпустил из погреба Дятлова! Сговорился с этим щенком за моей спиной и бежал, тварь! Ну ничего... Не убежишь ты, дьявол, от моего праведного гнева! На самом дне морском, из-под земли тебя отыщу и живьем кожу содеру! Если этот старик сговорился с ловчим, то теперь они, наверное, укрылись в его собственном московском тереме. Немедленно нагрянуть к нему со всеми моими вооруженными челядинцами, врасплох застать в постелях и захватить живьем!

Шигона, не теряя ни минуты, отобрал человек двадцать самых лютых, преданных холопов, велел им прыгать верхами на коней и во весь опор помчался через зимнюю Москву к терему Бориса Дятлова.

У широких ворот Дятлова конную ораву встретил старик Пахом — престарелый дворецкий беглого ловчего. Он чинно, с достоинством поклонился незваному гостю.

— Ты, государь-боярин, к нашему молодому бояричу пожаловал? — спокойно спросил Пахом.

— Знамо дело, не к тебе, старый хрыч! — Шигона резко осадил коня, обдав старика снегом из-под копыт. — Где он?! Подавай его сюда!

— Кто, государь? — Пахом состроил на редкость глупое, непонимающее лицо, смиренно сложив руки на животе.

— Ну, хозяин твой, боярич твой, Бориска Дятлов?! Не прикидывайся дураком!

— Так боярича нашего, Бориса Васильевича, дома вторые сутки как нету, отец-государь. Уж вторые сутки пошли, как уехал по делам государевым, да так и пропал. Мы и сами тут, признаться, ума не приложим, куда он мог поехать на ночь глядя. Да и прежде за ним никогда такого уговора не водилось, всегда предупреждал. Беспокоимся мы всей челядью, сил нет, уж не случилось ли с нашим кормильцем какого-нибудь лиха в лесу? Долго ли до греха на зимней дороге!..

— Врешь, старый черт! В глаза мне врешь! — бешено закричал Шигона, приподнимаясь в стременах и замахиваясь плетью.

— Да я, боярин, слава Богу, и смолоду-то врать никогда не умел, пред иконами чист.

— А моего холопа беглого, Ивашки-истопника, у вас тут в подвалах случайно нет ли?! Не прячете змею?

— Да зачем бы этому Ивашке у нас-то быть, государь? — старик удивленно приподнял брови. — У нас тут честный государев дом, а не воровской притон и не пристанище для беглых дворовых людей. Уж это ты зря говоришь.

— Отворяй ворота, старик! — повелительно крикнул вельможа. — Я лично со своими людьми осмотрю весь терем до последнего бревна, проверю, не спрятался ли где в сундуках мой беглый раб!

— Без прямой воли и приказа моего боярича Бориса я чужим людям ворота отворить никак не могу, закон таков.

— Ин и без твоей воли отворим, не спросимся! — взревел Шигона, теряя последнее терпение. — Эй, парни, ломай засов! Отворяй ворота силой, и по всему двору, по всем палатам и погребам ищите Ивашку-истопника и Дятлова! Рушьте всё!

Тяжелые ворота под натиском всадников с треском распахнулись, и челядинцы Шигоны бесцеремонной, наглой оравой ворвались на подворье, принимаясь вовсю хозяйничать на чужом дворе и в покоях Дятлова. Они выламывали двери, крушили сундуки, раскидывали походные вещи. Пробовал было старик Пахом громко возражать и взывать к совести, ссылаясь на великокняжеские законы, но его крики никто из погромщиков даже слушать не стал — старика просто оттолкнули в сугроб. Остальные дворовые слуги Бориса, напуганные до смерти, предпочли попрятаться по дальним углам и сеновалам, прекрасно зная дикий, злой и мстительный нрав Шигоны, который в ярости мог запороть любого.

Однако все эти бесчинства оказались напрасными. Холопы Шигоны, дочиста обыскав весь огромный терем, перерыв подвалы и осмотрев каждый закоулок двора, в конце концов ни с чем вернулись обратно к своему боярину, разводя руками. Дома действительно никого не было.

Шигона от этого окончательно выходил из себя, брызгал слюной, ругался последними площадинными словами и грязно проклинал и Бориса Дятлова, и своего беглого раба Ивашку.
Напоследок досталось и ни в чем не повинному старику Пахому — боярин самолично съездил ему плетью по лицу. Сердитым, мрачным и неудовлетворенным вернулся Шигона со своей вооруженной оравой обратно к себе домой. Черная месть требовала выхода, и старик, кипя от злости, прямо с крыльца отправился на женскую половину терема — в светлицу к своей дочери.

Бедная Наденька в этот час была тяжело, серьезно больна. Её нежная девичья душа не вынесла того страшного, ночного потрясения, когда отец застукал их с Борисом, и девушка слегла в сильной горячке. Сердце её было вдребезги разбито безжалостным, спесивым отцом, а её первая, чистая и святая любовь была им грубо поругана и растоптана. Позабывший во гневе всякий человеческий стыд и родительский долг, Шигона накануне при девках-прислужницах заклеймил свою ни в чем не повинную дочь страшными, позорными словами — обозвав её «распутной девкой» и «грязной полюбовницей» Дятлова.

Невыносимый стыд перед челядью, глубокая тоска и, главное, полная, пугающая неизвестность относительно участи её милого друга Бориса, которого отец увёл на расправу — всё это окончательно подорвало и без того слабое, хрупкое здоровье молодой девушки. Вот уже вторые сутки она в беспамятстве и сильном жару не вставала со своей постели.

Боярин Шигона, каким бы крутым, безжалостным и недоступным для простых людей ни был на Москве, всё-таки по-своему, глубоко в душе, безумно любил свою единственную дочь. Она была его единственной радостью и заботой на старости лет. И пусть он никогда не выказывал этой отцовской любви открыто, никогда не нежничал с ней и не ласкал, а всегда обходился сурово и властно — её болезнь задела его за живое. Однако внезапный недуг Надежды не столько опечалил старика, сколько еще сильнее огорчил его, ожесточил и озлобил против всего мира.

Всю вину за дочернины слезы и болезнь мстительный вельможа привычно сваливал на одного лишь Бориса Дятлова. Даже это внезапное несчастье под девичьим одеялом он приписывал исключительно козням ловчего.

«За всё, за всё, дьявол ты проклятый, ты мне своею кровью ответишь! — тяжело дыша, думал старик, глядя на бледное лицо дочери. — Из-за тебя, пес, и девка моя единственная совсем расхворалась, погубил ты мне, проклятый тать, родного ребенка! Вишь как, сердечная моя, за два дня переменилась в лице... Ведь краше в гроб кладут, смотреть страшно!» — жалобно, с потаенной скорбью посматривая на больную дочь, крутил пальцами бороду боярин.

Надя медленно открыла воспаленные от жара глаза. Увидав у постели силуэт отца, она слабо, едва слышно проговорила, силясь улыбнуться:

— Спасибо тебе, батюшка... Навестить меня, грешную, пришел?.. — И девица, собрав последние силы, потянулась губами к тяжелой отцовской руке, ласково и с надеждой заглядывая ему в суровое лицо.

— Ну... Как ты тут? Всё недужишь, всё лежишь? — как можно более строго, скрывая дрожь в голосе, спросил у дочери Шигона, убирая руку.

— Не заботься обо мне так сильно, родимый... Слава Богу, теперь мне уже чуточку легче стало, жар спадает, — прошептала Надя, молясь про себя, чтобы отец не заговорил о казни Бориса.

— Скорее выздоравливай, Надежда! Слышишь?! Нечего тут простыни давить! Поправишься окончательно — тогда я без лишнего шума свезу тебя в мою подмосковную вотчину и сам там на пару месяцев поживу. Начисто прискучило мне на этой Москве, тошно в Кремле сидеть!

— Твоя воля на то, батюшка... — тихо, покорно выдохнула Надя, прикрывая глаза. — Вези меня, куда сам хочешь. Мне всё едино.

— А ты, к слову, слышала уже новость, али нет еще? — Шигона подозрительно прищурился.

— Про что ты говоришь, родимый батюшка? Какая новость?

— Да ведь твой удалой хахаль, погубитель твой Бориска Дятлов — бежал ночью из-под замка! Ускользнул-таки, пес!

— Как... Как бежал?! — Надя от неожиданности громко, на всю светлицу вскрикнула. Лицо её в миг преобразилось, а в глазах вспыхнул такой яркий, ликующий огонь, что она едва-едва смогла скрыть свою безумную девичью радость.

— Бежал, разбойник, бежал, чтоб его волки в лесу задрали! — Шигона в ярости грохнул кулаком по столу. — Сговорился, тварь, с моим подневольным Ванькой-истопником, тот ему замок ломом сшиб и ворота отворил, да вместе они со двора и подались! Я уж сегодня со своими всадниками в гостях побывал в его роскошном тереме. Думал — застану голубчиков спящими в постелях да прямо там и прирежу, да где там! Хитер оказался ловчий, сущий дьявол: почуял погоню, собрал шмотки да и уехал куда-то из Москвы на рассвете! Ну да ничего, от меня-то они всё равно далеко уйти не смогут! Я их обоих — и твоего ненаглядного соблазнителя, и этого неверного раба Ивашку — на самом дне морском отыщу, из-под земли достану! Обоих их ждет страшная, кровавая отплата. Шигона никогда никому не прощает кровных обид и очень долго будет помнить этот позор!.. Постой-ка... А ты-то с чего это вдруг так повеселела, а?! — старик резко замолчал и сурово уставился на дочь, заметив улыбку на её губах.

— Я... Да я ничего, батюшка... Просто так... — Надя совершенно не ожидала такого прямого, опасного вопроса и вмиг растерялась, густо покраснев и сминая пальцами одеяло.

— Эх, Надежда! — брезгливо сплюнул на пол вельможа. — Вижу я, вся эта дурь девичья, любовная так до сих пор у тебя из дурной головы и не вышла! Всё о нем грезишь!

— Батюшка, родной мой, пощади!..

— Послушай меня внимательно и намотай себе на ус, девка! — Шигона подошел к кровати вплотную и заговорил ледяным, зловещим тоном, не допускающим ни малейших просьб, ни возражений. — Любить этого безродного Дятлова в твоем сердце я тебе, понятное дело, запретить не в силах, вольно человеческое сердце. Но знай твердо и помни до конца дней моих: пока я жив и топчу эту землю, женою его ты не будешь никогда! Я ни за что на свете не назову своего личного ворога своим зятем и не впущу в свой знатный род, так ты и помни! Для тебя я сам, своею волей приищу другого, достойного жениха — такого богатого да родовитого боярина, какой мне лично по нраву и выгоде придется! А пока — лечись. Прости, сейчас я сию же минуту во дворец еду. О побеге Дятлова доложу великой княгине и буду просить, чтобы она немедленно выслала за ним всю государеву конную погоню! А где, к слову, эта старая хрычовка, нянька твоя Марковна? Что, её до сих пор так и не изловили мои люди на улицах?

— Нет, батюшка... — тихо, пряча глаза, соврала Надя. — Старуха, видать, от великого страха перед твоим гневом неизвестно куда девалась, унесла ноги из Москвы.

— Счастливая тварь! Успела-таки! — Шигона злобно оскалился. — Но пускай знает: если она когда-нибудь попадется в мои руки — натерпится она у меня таких страшных, лютых и изысканных мук, колдунья проклятая, что сама смерти просить будет! И её отыщу, не скроется она от моего праведного гнева, рано или поздно, а попадется на крючок!

Закончив этот тяжелый, грозовой разговор, боярин круто повернулся, шумно выбежал от дочери и стремительно спустился на парадное крыльцо терема. У самого крыльца, перебирая копытами и пуская пар из ноздрей на морозном воздухе, его уже ждали оседланные свежие кони. Вскочив в седло, Шигона во весь опор поспешил обратно в Кремль, прямиком во дворец, где без промедления предстал перед великой княгиней и во всех красках, задыхаясь от негодования, рассказал Елене Васильевне о дерзком ночном побеге Бориса Дятлова.

— Что ж... Видно, таково его счастье, — легкая, едва заметная улыбка тронула красивые губы правительницы Руси, когда она внимательно выслушала сумбурный и полный ярости рассказ старого вельможи.

— Пришел я к тебе не за улыбками, царица-матушка! — Шигона низко поклонился, едва сдерживая раздражение. — Пришел слезно просить тебя, государыня, немедленно послать во все концы верную государеву погоню, изловить злодея и закованным в кандалы вернуть обратно на Москву!

— И-и, боярин, полно тебе... Зачем он тебе так сдался? — Елена Глинская равнодушно отмахнулась от его просьбы и вальяжно откинулась на спинку кресла. — Или, может быть, ты за это время передумал и всё-таки надумал свою дочь Надежду замуж за него выдать, а?

— Никогда! Вовеки веков не видать ему моей дочери, как ушей своих! — вскипел старик, и глаза его снова налились кровью. — Скорее небо на землю упадет!

— Ну, а если так, коли свадьбе всё равно не бывать, оставь ты этого Дятлова в полном покое, — отрубила Елена, и голос её сделался холодным, не терпящим возражений. — Хватит с меня этих усадебных козней. Не смей мстить ему, Шигона! Мое слово твердо.

Так, совершенно ни с чем, глубоко оскорбленный и уязвленный в своей боярской спеси, Иван Юрьевич Шигона и вернулся обратно в свой мрачный терем. Власть правительницы оказалась глуха к его личной мести.