Зелёная тетрадь N5. 4

«Потерять его физически». Фраза возникла не в голове, а во всём существе, как диагноз. Все предыдущие битвы — с системой, с болезнями, с холодной водой на подоконнике — были лишь учениями. Теперь наступила война. Настоящая. Та, где ставка — не его комфорт или достоинство, а сам факт его существования.

Она вскочила. Тело стало чужим, непослушным, сердце колотилось где-то в горле, глухо и безумно.
— Серёжа!
Голос сорвался в шёпот, потом в хрип. Она металась по берегу, и каждый шаг отпечатывался в мозгу как приговор: «Ты отпустила. Ты уснула. Ты — предатель».

 «В тот миг я поняла, что все предыдущие испытания были лишь подготовкой. Потерять его физически — вот был настоящий, единственный страх. Всё остальное — унижения, болезни — было лишь его разновидностями».

Михаил, возвращавшийся с долькой арбуза, застыл, увидев её лицо. Он не спросил: «Что случилось». Он прочитал это в её глазах — в той первобытной, животной пустоте, которую видел только однажды, когда она принесла из садика Серёжу в девчачьем платье. С него спала вся его обычная, немного отстранённая ирония.
— Ты идёшь направо, я налево, — сказал он, и его голос был не командирским, а плоским, как лезвие. В нём не было паники, была та же ясность, что и у неё в момент самого страшного понимания. Он был её союзником в этой войне, а не наблюдателем.

Они бежали, кричали, и Регина ловила себя на странной мысли: «Он кричит громче». Его «Серёжа!» разрывало воздух, в то время как её собственный голос сжимался в комок в горле. Она видела, как дрожат его руки, когда он раздвигал кусты, как белели его костяшки на сжатых кулаках. В его глазах не было упрёка к ней. Была та же слепая, всепоглощающая атака на реальность, которая посмела забрать его сына.

И когда она увидела вдалеке женщину с ребёнком, её ноги подкосились. Но первым побежал Михаил. Он не шёл, он летел, снося всё на своём пути. И когда он выхватил Серёжу из чужих рук, он  прижал к груди так сильно, будто пытался физически вдавить его обратно в свою плоть, в безопасное, защищённое пространство между сердцем и рёбрами.
— Ты мой родной... — хрипел он, его щёки горели, а взгляд, обращённый к сыну, был абсолютно голым, лишённым любой брони. В эту секунду он был не мужем, который «устраняет последствия». Он был отцом, который только что заглянул в бездну и теперь держал в руках чудо — вернувшуюся из небытия часть самого себя.

Регина стояла рядом, и её собственная истерика куда-то ушла. Она смотрела на мужа, на этого сильного, иногда чересчур рационального человека, которого только что разорвало изнутри простейшей и страшнейшей из эмоций. И в этом не было противоречия с его прошлой пассивностью. Это были две стороны одной монеты, одна и та же реакция на граничащее с чудом возвращение. Он не умел, как она, выстраивать перманентную оборону, оттачивать стратегии и быть «щитом». Его способ защиты был иным: он тушил пожары, когда они уже полыхали, и его сила проявлялась не в предвидении, а в действии здесь и сейчас, в готовности разорвать любого и всё ради сына, оказавшегося в беде.
Она подошла, положила руку ему  на вздрагивающие плечи. Он обнял её одной рукой, не отпуская сына. Они стояли так — трое, единый, дышащий комок страха и любви.

Прошлое испытание (сад) родило в Регине стратега. Нынешнее (море) показало ей союзника. Оно не отменило её выводов, не сделало её мягче. Оно дало ей понять, что её «война» — не одиночная миссия. Есть тот, кто, возможно, не видит всех мин на поле, но кто без колебаний бросится в самое пекло, если её главная крепость окажется под угрозой. Его любовь была не профилактической, как её, а спасательной. И в этот миг, глядя на его мокрые от навернувшихся слёз лицо, прижатое к кудрявой головке сына, она поняла, что в этой войне нужны оба рода войск: те, кто охраняет границы каждый день, и те, кто идёт на штурм, когда прорыв уже случился.