Плоды безвременной кончины. Глава 27

Плоды безвременной кончины. Глава 27

Андрей Меньщиков


XXVII.

Борис Дятлов со всем радушием принял в своем лесном тереме спасенного от когтей хищника Стрелу, щедро выставив на стол всё лучшее, что нашлось в домашних погребах. Михайло ел с аппетитом, но едва сытный обед подошел к концу, богатырь поднялся из-за стола и стал деловито собираться в обратную дорогу.

— Ты куда же теперь на ночь глядя, Михайло? — удивленно спросил его Борис, придерживая гостя за рукав.

— Погостил в твоих палатах — и будет, пора и честь знать, добрый хозяин. Спасибо тебе великое, боярин, за ласку и хлеб-соль. Век твоего добра не забужу и обязательно постараюсь при первом же случае отплатить тебе за спасение тем же.

— Да погости ты еще хоть денек-другой, раны ведь толком не затянулись! Куда так сильно спешишь? — настаивал ловчий.

— Будет, нагостился, дела не ждут, — твердо отрезал Михайло.

— А где вообще ты живешь, в каких краях твое гнездо? — полюбопытствовал Борис.

— Мой собственный терем далеко отсюда находится, боярин... — уклончиво отозвался Стрела, поправляя порванный медведем кафтан. — Прямо из твоей усадьбы я держу путь в Москву.

— В Москву?! — Дятлов аж просиял, и в его глазах вспыхнул горячий огонек надежды.

— Туда. А что, боярич, разве у тебя какое-нибудь спешное дело или забота осталась в Москве?

— Есть дело, Михайло, и дело это для меня дороже жизни, — горячо выдохнул ловчий.

— Раз так — приказывай не задумываясь, всё для тебя выполню!

— Видишь ли, Михайло, в Москве живет один сильный и грозный вельможа — думный боярин Шигона.

— Знаю такого, — лицо Стрелы мгновенно потемнело, а в глазах блеснула холодная искра.

— Как, неужто ты лично знаешь Шигону?

— Да кто же на Руси не знает этого аспида проклятого! О его лютости и казнях легенды ходят.

— Так вот, у этого боярина есть единственная дочь Надежда. Парень ты, как я погляжу, хваткий, бывалый да пронырливый — недаром, видать, тебя в этих краях Стрелою прозвали. Найди, Михайло, какой-нибудь верный случай, проберись тайно в терем к боярину Шигоне и попытайся дочь его Надюшку увидеть! За одну эту услугу, за весточку от неё я готов тебе всё свое добро отдать, коня лучшего с упряжью не пожалею!

— Знай, боярин, — Стрела прямо и сурово посмотрел ловчему в глаза, и его богатырский голос прозвучал как клятва. — Для тебя я, коли надо будет, без раздумий на плаху лягу. Ты вырвал меня из когтей верной кончины — и весь мой век теперь принадлежит одному тебе! В терем к Шигоне я проберусь, костьми лягу, а проникну! Ты мне только скажи, что именно передать твоей боярышне. Видно, она и есть твоя суженая, по которой душа исходит?

— Была ею прежде... — Борис горько опустил голову, и голос его сорвался на печальный шепот. — Да не судил, видно, Господь мне чистой радости и семейного счастья на этом свете. Не бывать теперь Наденьке моею законной женою...

— Да с чего ты так сильно печалишься и хоронишь себя раньше времени, Борис Васильевич? — богатырь крепко сжал его плечо. — Расскажи всё как есть — может, я чем и помогу твоему горю!

— Да рассказывать-то тут долго нечего, Михайло... Люблю я дочь Шигоны больше своей собственной жизни, больше всего света белого, и она меня тоже крепко, преданно любит. Но, вот беда — её злой, высокомерный отец встал между нами проклятым разлучником, погубителем нашего счастья сделался...

Дятлов, соскучившись по живому сочувствию, раскрыл новому другу всю душу и подробно передал другие, самые горькие подробности своей несчастной любви, не скрыв от незнакомца абсолютно ничего из московских событий.

— Не печалься попусту, Борис Васильевич, — уверенно заявил Михайло, внимательно выслушав его исповедь. — Я обязательно помогу твоему черному горю, вызволим мы твою голубку.

— Ты... ты поможешь?! — Борис удивленно округлил глаза, не веря ушам. — Да как ты, простой лесной человек, супротив первого вельможи пойдешь?

— Да что ты так сильно удивляешься, боярич? — Стрела молодцевато и дерзко усмехнулся, расправив широкие плечи. — Эх, Борис Васильевич, ты еще слишком плохо меня знаешь. Я в своей жизни и не такие сложные дела обделывал, из не таких капканов сухим выходил!

— Уж больно чудно всё это звучит... Ну, и как же именно ты собираешься мне помочь?

— А вот сам скоро всё увидишь, только жди и верь, — подмигнул богатырь. — Дней через десяток я уже прикачу обратно к твоему крыльцу и точный ответ от твоей любушки доставлю. Ты мне только научи, какие слова мне ей передать, чтоб не напугать девицу.

— Свези ей мой самый низкий, земной поклон, Михайло... — Борис прижал руку к сердцу. — И скажи, что я буквально изнываю, иссыхаю здесь, в лесной глуши, без её синих глаз. Передай, что я каждый день жду — не дождусь нашего нового свидания, но, к великому моему горю, и сам сейчас не могу знать, когда вообще выпадет на мою долю это счастье и вырвемся ли мы из опалы...

— А я вот, боярич, твердо думаю, что твое новое свидание с прекрасной боярышней случится очень и очень скоро, — загадочно промолвил Стрела, затягивая походный пояс.

— Да почем ты можешь это знать?! — изумился ловчий.

— Колдун я, боярин, — Михайло весело расхохотался, блеснув глазами. — Всё наперед вижу, всё тайное знаю! Насквозь людей читаю.

— Эх, если бы ты и вправду помог мне, Стрела... Я бы за тебя до конца дней молился.

— Стрела слов на ветер не бросает, помогу! Жди, боярич, и твердо надейся на лучшее. А теперь прощай, время дорого, спешу я обратно в Москву!

— Прощай, Михайло, счастливого тебе пути! — Борис крепко пожал его сильную руку. — Скорее приезжай обратно, как обернешься! Приедешь — обо всём подробно расскажешь, какие вести на Москве, что в Кремле делается и как там моя голубка.

Дятлов по-братски обнял Михайлу, крепко поцеловал его на прощание по старому обычаю и лично проводил гостя до самых дубовых ворот усадьбы, долго смотря вслед скрывающейся в заснеженном бору фигуре.

— Скажи мне, боярич, что за странный человек сейчас был у нас в гостях? — тихо спросил Никита, незаметно подойдя к хозяину, когда Борис вернулся обратно в опустевшую горницу.

— Кто он таков на самом деле — я, признаться, и сам толком не знаю, — задумчиво ответил Борис, глядя на огонь лампады. — Знаю лишь то, что звать его Михайлой, а в народе по прозванию Стрела кличут...

— А знаешь, что, Борис Васильевич... — Никита обеспокоенно покачал головой, и лицо его сделалось хмурым. — Мне вот со стороны кажется, что этот твой Михайло далеко не добрым, не честным делом в этих лесах промышляет... Да и вид у него, прямо сказать, какой-то... разбойничий, что ли. Глаза волка, повадки татя ночного. Опасно с такими знаться.

— Полно тебе, Никита! С чего это вдруг ты взял, что он на разбойника похож? — горячо возразил Борис. — Видишь ведь, напротив — человек чистой душой вызвался помочь моему черному горю и без страха в самую Москву ради меня поехал.

— Еще бы ему не вызваться помочь, — хмыкнул слуга, убирая со стола чарки. — Ведь ты его сегодня от неминуемой и страшной смерти спас, из пасти медведя вытащил. Хоть и разбойник он, поди, лесной, а всё же, чай, даже в такой дикой душе жива человеческая благодарность за спасенную жизнь.

— Да кто бы он ни был на самом деле, Никитка! — Борис порывисто вскочил со скамьи, и голос его наполнился непоколебимой решимостью. — Пусть хоть трижды разбойник и тать! Если этот человек взаправду поможет мне вызволить Надю и на моей боярышне жениться, то он отныне и навеки станет для меня самым любимым, самым родным и кровным братом! Жизнь за него отдам!

— Пошли тебе Бог удачи, боярич! — Никита сочувственно вздохнул, глядя на упрямого хозяина. — Не всё же время за тобою по пятам будет ходить эта суровая, черная судьбина. Может, наконец-то и на твою долю ласково взглянет солнышко красное — веселое, теплое да радостное. Старь ведь наш Шигона, разваливается на ходу... Помрет старик скоро от злости своей — вот тогда ты преспокойно и женишься на его красавице-дочери, никто поперек не встанет.

— Жди его смерти... Рано хоронишь волка, — Борис горько покачал головой и с тоской посмотрел в окно. — Боюсь я, Никита... До смерти боюсь, как бы Шигона за это время Надюшу мою насильно за какого-нибудь другого, немилого богатого боярина не просватал. Ну как выдаст её замуж за нелюбимого, под замок упрячет? Тогда что нам делать? Как жить?

На этот тяжелый, рвущий душу вопрос верный Никита так ничего и не нашелся ответить своему несчастному бояричу. Горница погрузилась в тяжелое, давящее безмолвие ночи.