Плоды безвременной кончины. Глава 28

Плоды безвременной кончины. Глава 28

Андрей Меньщиков


XXVIII.

Пятидесятилетний князь Андрей Иванович Старицкий, младший брат покойного великого князя Василия Ивановича, будучи от природы человеком слабого, безвольного характера и не имея в себе никаких свойств блестящих, все-таки пользовался при дворе наружными знаками уважения. По праву крови его регулярно приглашали на заседания боярской думы как родного дядю малолетнего государя Ивана. Но сам князь старицкий мало обращал внимания на государственное правление, тяготился кремлевскими интригами и, недолго пробыв в Москве после торжественных похорон великого князя, поспешил уехать в свою уединенную удельную Старицу.

Перед самым отъездом он бил челом Елене Глинской, слезно прося о прибавке новых богатых областей к его и без того немалому уделу, но получил сухой и решительный отказ. Соблюдая свято древний обычай, управители, однако, дали ему на память об умершем брате щедрые дары: много золотой литой посуды, дорогих собольих шуб и породистых коней. Но малодушный князь Андрей не довольствовался этим скромным наследством и затаил в своем сердце глубокую, ядовитую злобу против невестки-правительницы. Он даже не думал скрывать своей обиды и совершенно не стеснялся прилюдно злословить её при каждом удобном случае.

Разумеется, кремлевские наушники и недоброжелатели Андрея Ивановича не дремали: они тут же послали правительнице подробный донос, разумеется, снабдив его большими прикрасами и обвинениями в измене. К этому времени, в 1536 году, в душной темнице уже скончался от голода их средний брат, князь Юрий Иванович. Когда весть о тайном доносе и об ужасной, мучительной смерти князя Юрия дошла до тихой Старицы, удельный князь не в шутку испугался за свою безопасность и стал вести себя гораздо осторожнее.

Между тем княгиня-правительница Елена Васильевна настойчиво звала его вернуться в Москву, якобы ради важного совета о делах государственных — как внешних, так и внутренних. Но напуганный старицкий князь до смерти боялся кремлевских подвалов и притворился тяжелобольным. Елена, предвидя обман, прислала из Москвы своего личного придворного лекаря Феофила, и тот, осмотрев вельможу, не нашел в Андрее никакой телесной болезни. Вскоре правительницу тайно известили, что Старицкий тайно собирает верных людей и готовится бежать.

Удельный князь, отчетливо предвидя неминуемую беду, в панике послал своего ближнего гонца с верноподданническим письмом к правительнице. «В боязни и тоске, — униженно писал он княгине, — я отбыл ума и мысли, не ведаю, что творю. Согрей во мне остывшее сердце своею царской милостью. Неужели велит государь влачить меня отсюда на расправу на носилка?»

— Эх, что-то недоброе ноет мое сердце! — плакался князь Андрей Старицкий своим приближенным боярам Щелкоперу и Сатину, коротая с ними долгий зимний вечер в своей горнице. — Дома сидеть — сущая скука, а выехать за ворота усадьбы нельзя. Больным перед Москвой сказался, — так вот, ищейки кремлевские, лекари эти проклятые меня без конца осматривают, щупают, не дают покоя ни днем ни ночью! Всякое слово, шепотом сказанное здесь, в этих стенах, уже к утру в Москве становится известно... Меня буквально со всех сторон окружили шпионами и доносчиками! Теперь меня в Москву сама государыня настойчиво зовет, а ехать туда — боязно, ноги не идут...

— И не езди, князь, Богом молю! — горячо ответил боярин Щелкопер, медленно разглаживая свою седую, окладистую бороду. Он давно слыл самым доверенным любимцем князя Андрея. — Москва хитра и безжалостна: коли поедешь туда на поклон — верную, большую беду себе на голову найдешь! Из Кремля живым не выпускают.

— Избави тебя Бог от этой поездки в Москву! — мрачно поддержал товарища Сатин. — Припомни участь своего родного брата — князя Юрия Ивановича, который совсем недавно скончался в темнице от голода и жажды по приказу Глинской! Нас та же участь ждет.

— Да я и сам не поехал бы, — вздохнул Андрей Иванович, хватаясь за голову, — да уж больно грозно настаивала правительница в своем последнем письме... И лучше не напоминайте мне о покойном брате Юрии, у меня от этих речей кровь стынет! Я и сам себя каждую минуту ругаю: ну зачем, зачем я, дурак, стал перечить Елене, зачем пошел против её воли? А всё жена моя, всё она, гордячка тщеславная, под руку меня толкала!

Старицкий князь был женат на Евфросинии — представительнице знатного и гордого боярского рода Хованских. Княгиня отличалась непомерной гордостью, высокомерием и властолюбием. Она люто, всей душой ненавидела Елену Глинскую и наотрез отказывалась признавать её законной государыней всея Руси. Евфросиния открыто говорила во всеуслышание, что по древнему праву старшинства, после трагической смерти бездетного Юрия Ивановича, великим князем московским и правителем государства должен быть её законный муж Андрей, а не пришлая литовка со своим малолетним выродком.

— А ведь твоя супруга, князь, говорит одну только чистую правду, — веско, с полным сознанием важности и опасности разговора, произнес боярин Щелкопер, придвигаясь ближе к столу. — Тебе по праву крови надо занять великокняжеский престол, а не кланяться литовским выскочкам!

— Уж где мне, Щелкоперушка, великим князем быть, куда мне на престол лезть! — испуганно замахал руками Андрей Иванович. — Хоть бы здесь-то, в глухой Старице, меня просто не трогали, дали бы дожить век спокойно! Как хорошо, как привольно жилось при старшем брате, покойном Василии! Спалось тогда крепко, елось всласть, голова ни о чем не болела... При нем, бывало, чуть не каждый божий день я со сворой псов на веселую охоту выезжал... Да, что говорить — за старшим братом жилось, как за надежной каменной стеной! А теперь кругом измена да плахи.

Их тревожный разговор был внезапно прерван бесшумным появлением вошедшего в горницу гонца. Парень был весь покрыт дорожной пылью и грязью, тяжело запыхавшийся от долгой скачки. Низко кланяясь князю до самых половиц и едва переводя дух, он заговорил испуганным, прерывающимся голосом:

— Князь Андрей Иванович! Беда пришла! Войско московское под начальством самого Ивана Овчины-Оболенского полными полками идет войною прямо к Старице! Меня спешным порядком прислал из Волока твой верный наместник. Спеши, государь, немедленно собирать дружину и обороняться! Опасность на пороге, полки близко!

Оказалось, Елене Глинской окончательно наскучило ждать вечных отговорок князя Старицкого, и она послала за своим строптивым дядей своего верного любимца, князя Ивана Овчину, дав ему в подчинение большую, хорошо вооруженную дружину. Князь Овчина-Оболенский двигался к Старице быстрыми, форсированными маршами, намереваясь застать мятежника врасплох.

— С нами сила крестная!.. — побледнев как полотно, князь Андрей истово перекрестился на иконы. — Так вот почему весь день так тяжело ныло мое сердце. Предчувствовало оно гибель... А всё жена, всё её безумные речи!.. Пошлите сюда немедленно мою жену, княгиню Евфросинию! — вдруг с яростью обратился он к боярам. — Пусть она сама сюда придет и порадуется, чем она меня удружила перед Москвой! Пусть посмотрит на дело рук своих!

Горделивой, неспешной и царственной походкой в горницу вошла княгиня Евфросиния. Это была удивительно красивая, статная женщина с умным, волевым и невероятно энергичным лицом. По старинному московскому обычаю, лицо её было густо, добела набелено и нарумянено, а одета она была в тяжелые парчовые одежды, ослепительно блестевшие от обилия жемчуга и драгоценных каменьев. Она страстно любила роскошно одеваться и принципиально не носила траурной черной одежды по своему умершему деверю Василию, демонстрируя свое презрение к кремлевской власти.

— Что за шум у вас тут, что за поспешные вести? — неспешно, с легкой надменностью спросила она, переводя взгляд с бледного мужа на напуганных бояр.

— Порадуйся теперь, послушай, что люди говорят! — не сдерживая кипевшей внутри ярости, закричал на неё князь, вскакивая со скамьи. — А всё ты, ты одна поссорила меня с великой княгиней своими глупыми амбициями! Вот, сама заварила эту кровавую кашу, сама теперь её и расхлебывай! Погубила ты меня!

Она с искренним недоумением посмотрела на трясущегося мужа и, брезгливо отвернувшись от него, обратилась к боярам:

— Да что случилось-то на самом деле, скажите хоть вы, бояре, не орите?

— Московская рать идет войною прямо на наш удел, государыня, — глухо ответил Сатин. — Слышь, княгиня, передовые отзоры Овчины уже дошли до Волока. Окружают нас.

— Если бы я тебя, баба дурная, никогда не слушал, дело было бы сейчас во сто крат лучше! — продолжал причитать Андрей Иванович, меряя комнату шагами. — Разорят теперь дотла мой тихий удел, пожгут веси, а меня самого в тяжелых железных цепях потащат на позор в Москву! А там... там в темнице сырой уморят, как уморили несчастного брата Юрия!..

— С чего это ты, князь, так сильно убиваешься и хоронишь себя раньше времени, ровно девка испуганная? — с горьким укором и презрением проговорила Евфросиния, смерив мужа уничтожающим взглядом. — Если уж на Руси нам совсем житья от этой бабы не стало, — бежим немедленно со всей казной в Литву! Король Сигизмунд рад тебе будет, примет с великими почестями, земли даст и полки в помощь выделит! Довольно уже тебе гнуть свою княжескую шею и лизать руки этой пришлой правительнице! Кто ты по крови и кто она такая — припомни-ка на досуге! Ты — прирожденный Рюрикович, князь по крови, царев сын, а она — пришлая девка, литовка, полюбовница Овчины-Оболенского, захватившая престол обманом! Ты должен, ты просто обязан ей отомстить за страшную смерть несчастного брата Юрия! Лучше один раз лишиться жизни в честном бою, чем всю жизнь влачить её трусливо, без чести, на великий срам и посмешище людям! Не медли больше, князь, собери свою верную дружину и ударить со всей силы на врагов! Твое дело правое, а где правда — там и Бог! — с великим, яростным увлечением и блеском в глазах говорила княгиня Евфросиния, пытаясь расшевелить безвольного супруга.

— Ох, сделал бы я, Евфросиньюшка, по твоему совету, подставил бы грудь... — горько вздохнул Андрей Иванович, опустив плечи. — Да дружина-то у меня в Старице слишком малая, ратников почитай и нет вовсе. Не под силу мне одному бороться с огромной Москвой и полками Елены! Раздавят и не заметят.

— Если в Литву пробиться нельзя, если туда путь заказан — в Великий Новгород бежим! — не отступала упрямая княгиня, хватая его за руки. — Новгородцы испокон веков с Москвою враждуют, вольницу свою помнят. Нас там примут с радостью, а оттуда нам открыт путь на все четыре стороны, и шведы, и немцы подсобить могут! Скорей решайся, мой муж, мой князь, время уходит! Посмотри на меня: я всего лишь слабая женщина, и то не падаю духом в беде, не унываю перед штыками! Я ни за что на свете не буду гнуть своей шеи перед надменной Еленой Глинской! Бояре, да что же вы стоите ровно истуканы, что вы молчите и князю дельного совета не даете?!

— Твой совет мудрый, княгинюшка, истинно государственный, — низко поклонился старик Щелкопер.

— Что ты говоришь, княгиня, то и я нашему государю-князю посоветую, — подал голос боярин Сатин. — Медлить нельзя, скорее в Новгород надо бежать, пока Овчина дороги не перекрыл. Там, на воле да на бескрайнем просторе, в безопасности и обдумаем сообща, что дальше делать да как избыть эту великую беду.

— Все вы, вижу, тароваты на такие трусливые советы! — вдруг неожиданно твердо, с остатками былой княжеской гордости выкрикнул Андрей Иванович, ударив кулаком по столу. — Бежать из своего собственного, родового удела, ровно тати ночные! Я — прирожденный князь, отец мой был великим государем всея Руси! Он завещал мне перед смертью с врагами до последнего вздоха биться, но никак не бежать от них в страхе! Бегите вы, спасайте свои боярские шкуры, коли страшно, но я останусь здесь, в своей Старице, и здесь умру как подобает князю!

— Но у тебя ведь есть маленький сын Владимир, — его-то ты не забывай в своей гордости! — с тяжелым укором и слезами на глазах проговорила Евфросиния, прижимая руки к груди. — Какой же ты после этого отец, если в своей упрямости не можешь защитить жизнь и будущее родного сына, обрекая его на подвалы Кремля?!

— Князь-государь! — старик Щелкопер снова пал на колени, увлекая за собой Сатина. — Если ты не жалеешь своей собственной головы и сыновней участи, то пожалей хотя бы наши, старые боярские головы! Мы состарились, тридцать лет служа тебе и твоему отцу верой и правдой! Если мы останемся тут и будем ждать Овчину — нас всех без разбору в кандалах и цепях свезут в Москву и предадут позорной, мучительной смерти на Красной площади!

— Что делать?.. Господи, что же мне делать? — в полном отчаянии и растерянности запричитал князь Андрей Старицкий, без сил опускаясь в кресло и глядя на верных бояр.

— В Новгород бежать, без оглядки! Не медли ни единой минуты, князь, отдавай приказ! — твердо и жестко оборвал его колебания боярин Сатин.

— Ну ладно... покоряюсь я вашему общему совету... Будь по-вашему, идемте в Новгород, — обреченно выдохнул удельный князь, и лицо его окончательно осунулось. — Но знай, жена, и вы, бояре, верные подвижники мои: пред Богом говорю, я никогда не желал и не желаю открытого разрыва и войны ни с государем-племянником моим Иоанном, ни с невесткой-правительницей Еленой. Злосчастный, черный рок влечет меня куда-то против моей воли... Но я всем нутром своим чувствую, что совершенно не к добру он меня ведет, к погибели рать московская нас гонит...

— Да до погибели еще далеко, князь-государь, прорвемся! — попытался приободрить его Щелкопер, поднимаясь с колен.

— Ну, пусть будет по-вашему! Пойду к воеводам, велю немедленно готовиться дружине в дальний путь, пусть седлают коней, — тихо проговорил Андрей Иванович и медленным, шаркающим шагом вышел из палаты.

Боярин Щелкопер и Сатин молча, с тяжелым сердцем последовали за ним, понимая, что обратного пути из этой новгородской авантюры у них уже не будет. Мятеж начался.