Плоды безвременной кончины. Глава 30

Плоды безвременной кончины. Глава 30

Андрей Меньщиков


XXX.

Борис Дятлов с неистовым, жгучим нетерпением ожидал возвращения из первопрестольной своего нового лесного приятеля, загадочного богатыря Стрелы. Прошло уже долгих и томительных три недели с того самого морозного утра, как тот покинул рязанскую усадьбу и уехал в Москву. В столице Стрела времени даром не терял: он действительно умудрился в целости исполнить опасное поручение Бориса и повидался-таки с его запертой под замком невестой.

И вот при каких удивительных обстоятельствах это произошло. Наденька, с трудом оправившись от тяжелого душевного недуга и изнурительной горячки, в один из дней зимней оттепели впервые рискнула выйти из душных палат подышать свежим воздухом. Окутанная в теплую боярскую шубу, она в полном одиночестве бродила по обледенелым, занесенным сугробами дорожкам громадного усадебного сада. Медленно шагая и погрузившись в печальную, черную задумчивость, девица незаметно для самой себя забрела в самую глухую, отдаленную его часть, которая летом сплошь зарастала густой высокой травой и кустарниками, а сейчас утопала в мертвых белых сугробах. Вдруг сухие заснеженные ветви кустов с треском раздвинулись, и прямо перед испуганной боярышней вырос незнакомый рослый мужчина.

Молодая красавица страшно испугалась, решив, что это подосланный тать. Она уже набрала в грудь воздуха и хотела было истошно закричать на весь двор, созывая на помощь верных конюхов, но незнакомец поспешно вскинул руки ладонями вперед и заговорил быстрым, вкрадчивым полушепотом, стремясь её успокоить:

— Не пугайся, не кричи, боярышня! Христа ради, смолкни! Я не враг тебе, я принес тебе тайную, самую радостную весточку от твоего милого друга сердечного.

Для хваткого и ловкого Стрелы не составило ни малейшего труда под покровом серых зимних сумерек перелезть через невысокий деревянный забор, отделявший уединенный боярский сад от пустынного заснеженного поля. Он уже не первый час прятался в обледенелых кустах, терпеливо выжидая, пока охрана отвлечется, а боярышня покажется на дорожке.

— Кто ты такой, откуда явился? — дрожа от пережитого страха и кутаясь в меховой воротник, прерывающимся голосом спросила молодая девушка.

— Да кто я таков — тебе, боярышня, по правде сказать, должно быть совершенно все равно, — хладнокровно ухмыльнулся в усы богатырь. — Главное — слушай, что говорю: я прибыл с верной весточкой к тебе прямо от Бориса Дятлова.

— От Бориса?! — бледное лицо Наденьки мгновенно вспыхнуло живым, ликующим румянцем, а глаза округлились от счастья. Она подбежала ближе, хватая незнакомца за обшлаг кафтана. — Скажи скорее, где он прячется? Жив ли он, здоров ли, сокол мой?!

— Жив-здоров, не сомневайся, — зашептал Стрела, воровато оглядываясь на окна терема. — Живет сейчас в своей дальней рязанской вотчине под защитой глухих боров. Только вот по тебе, голубушка-боярышня, изнывает день и ночь, тоскует смертно, крепко тоскует, сердечный, места себе в лесах не находит.

— И я... и я по нему безумно скучаю, глаз в темноте сомкнуть не могу, — Надя робко опустила свою хорошенькую головку, густо покраснев от девичьего смущения, и тихо, едва слышно добавила: — Душа за него исходит.

— Борис Васильевич шлет тебе свой самый низкий, земной поклон и ласковое, заветное слово, — продолжал гонец. — И строго-настрого наказывал выведать, каково твое девичье здоровье после той жуткой ночи, не обижает ли отец.

— Теперь уже ничего, слава Богу, поправилась малость, на ноги встала, — грустно вздохнула Надя. — А прежде всё лежала в беспамятстве, тяжело хворала, думала — помру. Скажи мне, добрый человек, как же ты вообще умудрился проползти мимо злых отцовских ищеек в наш строго охраняемый сад?

— Да обыкновенно, через изгородь махнул, — совершенно хладнокровно и без тени хвастовства ответил Стрела. — Через главные ворота меня твои хамы боярские ни за что бы не пустили, псами затравили бы, так я просто через изгородь сугробную шагнул в темноте — и дело в шляпе. Уж я, боярышня, признаться, далеко не первый день тайно прихожу на это место. Всё караулил тебя, поджидал в кустах, да ты из терема носа не показывала.

— Недужилось мне сильно, — горько покачала головой девушка, — я долгое время даже подняться с постели не могла, не то что выйти из своей светлицы. Под замком держали.

— Ну, теперь дело прошлое, — Стрела поправил шапку. — Наказывай скорее, боярышня, — что на словах передать твоему верному дружку Борису, пока нас тут не застукали?

— Скажи хоть сначала, удалой парень, как звать-то тебя, чтоб я знала, за кого молиться?

— Зовут в народе Михайлой, боярышня, а по прозвищу все величают Стрелою.

— Скажи тогда, Михайло, моему любимому Борису Васильевичу, что я буквально минуты считаю и не дождусь того блаженного часа, когда снова смогу с ним воочию увидеться. Еще скажи ему крепко, чтобы он меня в своей рязанской глуши ни на миг не забывал, а я... я его вовеки веков не забуду, пусть хоть в монастырь заживо упрячут!

— Коль так, боярышня, послушай тогда моего умного и верного совета! — Стрела близко придвинулся к девице, и взгляд его стал серьезным.

— Какого еще совета, Михайлушко?

— А вот какого: собери-ка ты потихоньку в узелок свои самые ценные вещички да приготовься в дальний путь-дороженьку. А мы недели через две, как луна пойдет на убыль, вместе с твоим дружком Борисом тайно приедем к этому самому забору под покровом ночи. Посадим тебя на лихих, быстрых коней да и умчим во весь опор в тридесятое царство, на вольную Рязанщину! Повенчаешься ты там в лесной церкви со своим добрым молодцем без всяких помех и заживешь с ним в довольстве, горя не зная, припеваючи! Ну, что скажешь?

— Да что ты такое говоришь, опомнись, парень! — Надя в ужасе отпрянула от него и испуганно прижала руки к груди. — Да как же можно... Как же можно идти под святой венец без законного отцовского благословения?! Грех-то какой, позор на всю Москву!

— Эх, боярышня... — Стрела горько и сочувственно усмехнулся в бороду. — От твоего сурового батюшки Шигоны ты честного благословения на этот брак не скоро дождешься, скорее Москва-река вспять потечет. Не бывать тому. Он ведь, как пить дать, со временем силой выдаст тебя замуж за какого-нибудь старого, немилого, но богатого боярина из своих дружков.

— Да окромя Бориса Васильевича я в этой жизни вообще ни за кого другого замуж не пойду, пусть хоть казнят! Так и передай ему, Михайлушко, пусть сердце его будет спокойно! — упрямо вскинула подбородок Надя, и в её глазах вспыхнул гордый отцовский огонь.

— Оно, конечно, красиво звучит, боярышня... Да только как быть, ежели отец тебя завтра за шкирку и силой поведет под венец с нелюбимым? Против родительской воли не попрешь.

— Не поведет, не посмеет, — твердо, с леденящим хладнокровием ответила девушка. — В этом святом деле и вся его безграничная родительская власть окажется бессильна: скорее я прямо у алтаря мертвой на каменные плиты упаду, чем чужое кольцо приму. Ну, ладно, прощай, парень, время на исходе, служанки меня потеряют. Неси скорее от меня мой самый низкий, сердечный поклон Борису Васильевичу... Да еще отдай ему в руки вот этот мой золотой перстенек на вечную память. Пусть всегда его на пальце носит и свою верную Надю вспоминает.

А тебя, посла ты нашего доброго и бесстрашного, я даже и не знаю, чем мне отблагодарить за такую великую радость, — Надя смущенно опустила глаза. — Денег чеканных у меня при себе сейчас совсем нет, отец казну отобрал... А вот серьги мои изумрудные, фамильные — возьми их, не брезгуй. Они очень большого золота стоят, в самой Литве кованы, — с этими словами Надя быстрыми, тонкими пальцами вынула из своих ушей дорогие серьги с крупными, ярко полыхающими на свету изумрудами и протянула их Стреле.

— Да зачем мне это, боярышня?! Помилуй! — богатырь смущенно отшатнулся и выставил руки вперед. — Не надо мне платы за доброе дело, я Борису жизнью обязан.

— Бери, говорю, и не смей спорить со мною, парень! — Надя насильно вложила драгоценности в его широкую ладонь. — Посла с такой долгожданной, радостной весточкой на Руси испокон веков всегда щедро одаривают — таков уж наш древний честный обычай. Не обижай меня отказом.

— Ну, коль так... За подарочек твой царский до самой земли тебе, боярышня, великое спасибо! — Стрела чинно отвесил девице низкий поклон, спрятал изумруды в потайной карман и нахлобучил шапку.

Такою же незаметною дорогою, ловкой тенью перемахнув через высокий деревянный забор, Стрела хладнокровно выбрался из боярского сада в поле. В Москве ему делать больше было совершенно нечего. Сжимая под кафтаном заветный перстень, он во весь опор поспешил обратно к Дятлову, в его уединенную рязанскую вотчину.

Молодой ловчий Борис с безумной, неистовой радостью встретил своего верного посла на крыльце лесного терема и с ходу буквально засыпал его сотнями взволнованных вопросов. Стрела, не торопясь, присев к столу, всё подробно и чинно рассказал по порядку, после чего бережно передал хозяину золотой перстенек, который прислала ему со слезами на глазах боярышня Надя.

— Ну, Стрела... Ну, удружил ты мне так удружил, великую, неоплатную службу сослужил! — Борис, целуя перстень, едва не плакал от счастья. — С тобой мы теперь, считай, в полном расчете и квиты: я тебя тогда в чащобе вырвал из когтей свирепого медведя, а ты мне за это сегодня привез самую дорогую, самую радостную весточку от моей любимой Наденьки. Братом ты мне стал!

— Оно, конечно, хорошо, боярич, — Стрела хитро прищурился, прихлебывая из чарки мед. — Да только ты вот что сделай: бросай свои лыжи да ружья и немедленно собирайся-ка обратно в Москву.

— В Москву?! — Борис от неожиданности даже отпрянул, и лицо его испуганно вытянулось. — Да ты в своем ли уме, Михайло? Меня ведь там Шигона с Овчиной ищут, под плаху сразу пустят!

— Да, именно в Москву, — твердо повторил богатырь, ударив ладонью по столу. — Чего тебе здесь, скажи на милость, симянем сидеть в этой глуши лесной, волков пугать да тоску разгонять вдали от твоей прекрасной сударки? Она, сердечная девица, там в четырех стенах совсем по тебе измаялась, сохнет ровно свечка восковая. Ехать надо.

— Да ведь в Москву мне сейчас ехать... страшно, боязно, — тихо, пряча глаза, признался Борис. — Опала на мне.

— И-и, боярич! Волков бояться — так и в дремучий лес вообще ходить не надо! — весело громыхнул Стрела. — В самой Москве тайно обоснуемся, под носом у Шигоны, зато с боярышней своей будешь видеться хоть каждый вечер на дорожках.

— Да уж где там видеться! — безнадежно махнул рукой ловчий. — Разве ж её суровые мамки да стражники усадебные ко мне допустят? Поймают у крыльца — и поминай как звали.

— А мы у них разрешения спрашивать и не будем, плевать нам на их стражу, — дерзко подмигнул Михайло. — Дорога в этот боярский сад мне теперь, считай, ровно свои пять пальцев хорошо знакома, каждую щель в заборе приметил. Право слово, поехали, Борис Васильевич, не трусь! Спрячу я тебя в надежном месте.

И отчаянный, красноречивый Стрела в конце концов всё же сумел убедить влюбленного Дятлова бросить рязанское убежище и рискнуть головой ради любви, отправившись обратно в Москву.