Звезда подземелья

Звезда подземелья

(Переработано после обсуждения на К2)

На заре века в городе процветал частный извоз, вытесненный впоследствии дешёвым такси. Вальяжная вытянутая вперёд и немного вниз рука с расслабленной кистью, требующая автомобиль к ноге, сколько-то лет оставалась частью городского антуража. Хоть памятник голосованцу нулевых возводи: одна нога на тротуаре, другая на поребрике, левая кисть в кармане штанов, правая нависла над мостовой, пальцы бессильно вниз, а с них то капли, то сосульки. Увековечить ушедший типаж – начинание доброе.
Но я катил мимо. Больно надо обращать внимание на жест, низводящий водителя до шавки! То ли дело большой поднятый палец в Европе! Он возвышает тебя, и делает спасителем на дороге. Тут уж тормози, и вези, и платы не требуй. И подвозил ведь! За спасибо.
А в нашем городе? – Вот, пожалуй, единственный случай. Но сначала ещё одна оговорка: я – водитель без пафоса, не обучен стоянию в пробках, быстро теряю терпение при поиске парковки, не рву подмёток от светофора, и прочие не, ни и нет, дающие волкам автомобилизма повод считать меня мелюзгой, путающейся под ногами, или уж не знаю, как у них в сообществе принято обзывать таких как я. Отдельный позор для автовладельца – в метро провожу довольно много времени. Привык. Если не с детства, то с переходного возраста приспособился одной рукой цепляться за верхнюю перекладину, а в другой держать раскрытую книгу. И пускай страницы колыхаются, в меня так мысли автора лучше входят. Вагон давно стал для меня читальней на четверть часа, а кто думает по- другому, особенно коробейники, и вот эти, гитарист, ударник, и девочка с шапкой, пожалуйте мимо.
В метро ещё не раз спустимся, сейчас о машине. За город я с непременным наслаждением, но езду по мегаполису недолюбливаю. Однако, частный извоз- дело городское, и случай мой связан с перемещением из одной дальней оконечности города в другую, не менее дальнюю.  Да и проспект- Дальневосточный.
Ехал я в сторону Народной, проскочил пивзавод, железнодорожный переезд, и встал на светофоре в среднем ряду. Справа и слева осадили двое жаждущих рвануть с низкого старта. Сзади пристроился такой же нетерпеливый. Он не видел моего лица, а то занял бы другой ряд. Пусть их спешат. А я почапаю, как умею.
Эту благостную мысль прервал взмах руки. Мужчина в распахнутом всем ветрам плаще, без кепки, с вихреобразной залысиной. Торчит в зазоре между двумя припаркованными легковушками в таком месте, что не вдруг подберёшься. Правилам ловли частника не обучен. Ни указующей кисти вниз, ни большого пальца вверх. Размахивает раздутой до сейчас лопну чёрной папкой, рискуя развеять бумажки вдоль Дальневосточного. Разумеется, я его узнал. Видел это лицо не меньше, чем в трёх спектаклях, и в нескольких фильмах, всегда не в главных, но в знаковых ролях. Не так много, чтобы моментально выхватить из памяти посреди суетливого дорожного мельтешения, но перепутать ни с кем невозможно. Можно только знать навсегда или не знать вовсе. Особенно здесь, на Дальневосточном, на ветру, вид у него такой, словно он потерял очки, а вместе с ними ориентацию в пространстве и дар речи. Я посмотрел на соседей справа и слева, заглянул в зеркало заднего вида: всё моё окружение с трудом удерживало руки на баранках, и помышляло только о лидерстве в потоке. Им дела не было до моего единственного пассажира. Я впервые в жизни готов подвезти голосующего в городе. Так уступите мне его, дорогие ассы дорожного движения, рвите с места, успевайте на следующий светофор, успевайте всюду, а этого с переполненной творческими замыслами папкой, оставьте мне. Один хрен, вы его не узнаёте.
Я включил поворотник. Меня пропустили.
Дело шло к вечеру, готовое сесть за пивзавод Солнце било в спину мне и в лицо пассажиру. Он щурился не на экране, не на сцене, не в безлюдном полночном метро, а в переднем боковом окошке машины с продувным названием Пассат. Голосовавший не успел подать голоса, а я уже подтолкнул изнутри дверцу, и жестом предложил садиться. Гость зажал папку подмышкой, влез в салон, не переставая щуриться, захлопнул дверцу, и Пассат дунул раньше, чем пассажир взялся за ремень. Уже когда я пристроился на светофоре за торопыжкой, что нервничал недавно за моей спиной, седок робко уточнил, что ему в Новую Деревню.
«Куда ещё ехать из Весёлого Посёлка – радостно принял предложение начинающий извозчик!»
«Стесняюсь спросить, во что мне это выйдет?»
«С вас ничего не возьму».
«За что такая привилегия?»
«Вы знаете».
«За кого вы меня принимаете?»
«За того, кто вы есть – артиста Малого театра. Видел вас в Повелителе мух, в Господах офицерах, и что-то было ещё, прямо ваше-ваше, на следующем светофоре вспомню».
«Вы не первый. Мне говорили, что я похож на артиста Бе… Ве…, в общем, что-то вроде ветеринара».
«Я бы сказал – психиатра».
«Да, правильно, Бехтерев – согласился мой то ли гость, то ли пленник, знакомым тонким хрустящим голосом».
«Я-то надеялся, что расскажете курьёзный эпизод из театральной жизни или соблазните премьерой».
«Ещё раз медленно говорю, что я не актёр. И не особый театрал. Так, иногда жена вытащит».
«Если я обознался, это ничего не меняет. Когда я притормозил, готов был отвезти именно вас, Бехтерев вы или нет. Так что, доставлю за спасибо. Но если расскажете забавный случай из далёкой от театра жизни, буду рад».
«Озадачили. Позвольте минутку поковыряться в памяти – и рассказчик несколько раз отбил по затёртой коже лежащей на коленях папки замысловатый ритм, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из своего прошлого, что не имело бы отношения к артистической жизни».
И тут у него в кармане прозвучал первый звонок театра на Моховой. Выпускник театра-студии поспешно оборвал мелодию, и заговорил с нарастающей от фразы к фразе, тревогой. Ему пришлось применить все усвоенные на Моховой навыки импровизации, чтобы избежать театральной лексики. Спектакль заменялся проектом, актёр – исполнителем, режиссёр – руководителем, и так вплоть до занавеса. Из трубки пробивался приглушённый бас, но слов было не разобрать.
«Значит, проект закрывается окончательно?»
«Да – отчётливо рубанул металлический голос из трубки».
«И собранный материал можно выбросить- спросил артист или не артист угрожающе?».
«Как хотите- слов я не расслышал, но они угадывались по равнодушной интонации».
«Как хотите- повторил условный Бехтерев».
Он опёрся локтями на подлежащий выбросу материал. Неловко в такой момент донимать человека расспросами. Так мы проскочили Красногвардейскую площадь, и встали в пробке на набережной перед поворотом на Пискарёвский. Как я сюда попал?  Не самая короткая траектория. Где-нибудь упёрся в дорожные работы? Или подсознательно искал длинного пути?
«Неважно знаю район, может быть, везу вас кругалями».
«Теперь хоть восьмёрками- он пару раз легонько шлёпнул ладонью по чёрной коже – ваши, вот, планы нарушил».
«Скажу жене, что подставил плечо театру. Она поймёт. И не отнекивайтесь. Для неё вы – артист Бехтерев».
После Крестов я случайно занял не тот ряд, вывернул против писаных и неписанных правил перед носом у грозно загудевшего КАМАЗа, и мы замолчали. Но едва мы проскочили Военно-Медицинскую Академию, как мой молчун оживился, спросил, чем я занимаюсь, и не сильно ли меня утомила поездка через весь город. Ведь я, по его наблюдениям, не лихач, и наверняка в метро езжу чаще, чем в автомобиле.
«Не иначе, вы меня видели поздним вечером на Чернышевской или Пушкинской, так же, как я вас. Ой, молчу, забыл, что это не вы. Только я вас или не вас несколько раз встречал на Маяковской внизу, в одиннадцать вечера. Вы или не вы бродили кругами, и руки у вас или не у вас были скрещены на груди, как сейчас».
Опытный актёр не попытался поменять позы.
«Успеваете следить за дорогой и за пассажиром. Признак опыта. Давно за рулём?»
«Давно. Но кто же вы, если не артист?»
«Разве мало на свете профессий? Представьте себе, преподаватель сопромата. В Политехе. Не у нас учились?»
«Нет, в Политехе не учился. А у вас учиться только начинаю. Жаль, приехали». 
Я дал задний ход, чтобы припарковаться на углу Савушкина и Дибуновской, и тут телефон  заиграл Турецкий марш вместо Венгерского танца, а так бывает только когда жена сердится.
«Встретил однокурсника, пятнадцать лет не виделись, подвёз до Чёрной Речки, хоть немного поболтали- заливал я в трубку, а свободной рукой отмахивался от тугой трубочки из пары-тройки сотенных, которую крутил в пальцах никак не решающийся выйти ложный однокурсник».
«Я вам сказал: не надо. Вы расплатились, преподав мне блестящий урок. Видите, как я научился врать».
«Если бы я был артистом, предложил бы контрамарку. Но я не артист. Остаётся только пожелать вам избежать ссоры с женой»
«А вам – возобновления проекта. В сопромате».
«Увы, увы- скис мой учитель вранья, и захлопнул дверцу».
Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за углом двухэтажного домика внутри квартала. Чтоб я заглох и не завёлся, если это не походка Бехтерева. При свете фонарей я не обратил внимания на то, что актёр или кто бы он ни был, ушёл с пустыми руками. Потерянный багаж притаился на тёмно-сером переднем сиденье. В темноте я поставил машину на парковку, и пошёл вымаливать прощения у жены. Она не сердилась. Но твёрдо сказала, что с Бехтеревым я обознался. 
Утром на работу в метро с пересадкой, избегая коробейников, проскакивая мимо торговцев газетами, обходя бочком подземных музыкантов. Вечером обратный путь с теми же манёврами. Всю рабочую неделю. В четверг или в пятницу проскочил мимо городской сумасшедшей, умеющей занять удобное место в переходе с линии на линию. Она неизменно вытягивала на один мотив что-нибудь из тридцатых- сороковых, задавая себе ритм раскачиванием с пятки на носок. В то утро я уловил в её речитативе «Прокати нас, Петруша, на тракторе». Узнал одну строчку, и побежал дальше.
В субботу у младшей дочери два с половиной часа сольфеджио, фортепиано, музыкальной литературы, и какой-то ещё мелодичной премудрости в Кикиной Палате. Отвезти, дождаться, привезти домой- работа моя и Пассата. Утром пошёл на парковку. Вот она- чья-то пропажа на переднем сиденье. Чёрная как падение акций, затёртая, с разъехавшейся молнией, словно выносила в утробе десяток диссертаций. Из глубины торчали уголки бумаг, впитавших в себя пыль многих кабинетов, пожелтевших в разной степени, хрустящих, еле дышащих, одним словом, всё, что называют материалом.
Неужели узнав, что новая роль не состоялась, артист в сердцах избавился от результатов немалого труда, ставших в одну секунду охапкой затоптанной листвы? А может быть, задумался, удручённый отменой проекта, забыл драгоценную папку в незнакомой машине, и теперь кусает себе макушку от бессилия? Тут и жена согласилась, что находку надо нести в театр, а не в Политех.
Воскресенье провели на природе. Тёплая осень, последние грибы, поездка с друзьями согласована неделю назад, дети заждались, досье полежит. Понедельник в театре – выходной. Во вторник взял полтора кило бумаги на работу, а вечером с умным видом заявился на Рубинштейна к третьему звонку, когда большинство зрителей сидит в зале, но билетёры вынуждены стоять на контроле из-за отдельных опоздавших. 
Откуда мне было знать, что Бехтерев уже год, как ушёл из Малого.
Для моей папки вызвали администратора. Администратор, не представилась, но обещала связаться с отставным артистом. Когда я протянул  тяжеловесную передачку,  строгая девушка засомневалась, назвалась Ольгой,  и настояла на том, что внутрь надо заглянуть. Первый извлечённый наугад листок с оборванными дырочками по краю содержал несколько строчек неразборчивых каракулей. Ольга удивлённо прочитала: «Антонины не видно уже четыре дня», заложила листок обратно, и кое-как застегнула ненадёжную молнию.
«Это его почерк, так что не беспокойтесь, всё передам в хозяйские руки. Но всё же оставьте ваш телефон, вдруг, что не так».
Через три дня Ольга позвонила: «Сергей Станиславович сказал, что чёрной папки у него никогда не было, и что он не ездил на Дибуновскую. Так что, заберите пожалуйста документы. Вдруг, вы настоящего хозяина найдёте».
Ольга не вышла. Билетёрша смотрела на меня так, словно я виноват в том, что ведущий артист ушёл из театра. Положила папку на стойку, и проводила презрительным взглядом.
Дом забит заботами от порога, это ведомо всем. О бесхозной папке вспомнил после полуночи, расчехлил, чихнул, полистал, насколько позволяли слипшиеся бумаги, и поразился разнообразию документов, если их можно так назвать: квитанция из химчистки, страницы, вырванные из гламурного журнала, письмо из рассылки жилконторы. Многие листы спрессовались, прильнули один к другому в неразрывном родстве, иные настолько протёрлись на изгибе, что страшно было потянуть уголок на себя, некоторые пошли разводами, и если и несли в себе изначальную информацию, то давно её растеряли. Напоследок вытащил, поочерёдно  подтягивая за два угла, торчавший особняком, когда-то глянцевый листок. Реклама электропилы “Husqvarna”.  Поля исчирканы размашисто, без экономии места. Человек куролапил в спешке, считая, что сам-то он свою писанину, если не прочтёт, то угадает. Постороннему, кроме слов «Гостиный Двор. Переход», не одолеть ни буковки. Это заставило меня потрясти всю стопку, от которой отделилось ещё несколько пожухлых листиков: рецепт на очки, реклама коллекции обуви, афиша Молодёжного театра за октябрь позапрошлого года.
Записи? – Да загогулины, буква Зю на букве Хрю, всё писано на бегу, на весу, на коленке, в тряске, в качке, в полумраке, под толчки локтями справа и слева. Удавалось не прочитать, а скорее, угадать только названия станций метро.
Встречи он там назначал? – Всегда на узловых станциях, и непременно внизу. Топтался в толпе, скрестив руки на груди? Высматривал лица или походку спешащих мимо людей для роли? В фильме? В спектакле? В сериале, прости господи? Да он ли это был?
Надо ли мне в это бумажное месиво вникать? Забот у меня мало? – Я без пиетета затолкал рекламки с рецептами во тьму чёрного хранилища, отгородился от загадок молнией, и засунул всё это богатство в шкаф под самые бахромистые тряпки, решив подождать хозяина год, а потом выбросить.
На следующий день в переходе между Маяковской и Площадью Восстания я невольно замедлил ход. Если бы там просто подвывала известная если не всем пяти, то уж точно четырём миллионам петербуржцев, взлохмаченная, неопрятная, повреждённая рассудком женщина, я бы постарался скоренько проскочить мимо, и вернуться к своим мыслям. Это она напомнила мне на днях про тракториста Петрушу. Сколько миллионов земляков подтвердит, что рядом с нею неуютно? Поза, напоминающая древнеегипетские барельефы, ступни в одну линию, а корпус в разворот на три четверти, медленное раскачивание с низкого каблука на тупой носок, в ритме заунывной мелодии, претендующей на ностальгию, всё говорило о нездоровье, убогом, возможно, бездомном существовании, воспринимаемом как нормальность. Одновременно клочковатая и слежавшаяся недоседина казалась продолжением выпирающей через череп разорванности и клейкой неповоротливости в голове. Её репертуар- довоенный, военный и послевоенный, всё на один мотив, рассчитан на непонятно какую аудиторию. Вот и сейчас она монотонно, протяжно и равнодушно проговаривала: «Много бед натворила война, седина ты моя, седина».  Никакой шляпы на полу, деньги только в руки. Если кто подавал, старался вложить монетки в ладонь на ходу, почти не замедляя шага, чтобы не остановила, и не потребовала больше. Милиция предпочитала не слышать. И если сейчас я так много о ней разглагольствую, так это потому, что уже замедлил ход, уже отказался от идеи прорваться через узкое место широким шагом. Не мог я просвистеть мимо долговязого парня в выцветших джинсах и свитере грубой вязки, щедро пересыпавшего несчастной в ладонь немалую горсть пунцовых евроцентов. Песня прервалась, несколько монет просыпалось сквозь пальцы, но суконный, словно в пятидесятых купленный башмак сумел прижать беглецов к полу. Только тогда она подняла глаза на дарителя, и с осознанным скепсисом спросила: «Что это?»
«Евро- подтвердил парень. – Я играл на площадях большинства европейских столиц».   
Я его вспомнил. В прошлом году мы  ехали одним автобусом в Таллинн. Потом я видел его на Ратушной площади сидящим на  дорожной сумке и играющим на банджо. Губы его беззвучно шевелились, не пытаясь успеть за мелодией, но пальцы носились по струнам, словно их был пятью пять на одной левой.
Поделился слишком мелкой мелочью, пожевал губами, и слился с толпой. Неглупая умалишённая плотно зажала гонорар в горсти, быстренько пересыпала в боковой карман синего, не менее старомодного, чем обувь, пальто, и забасила без малейшей попытки придать словам жизни: «О чём ты тоскуешь, товарищ моряк, гармонь твоя стонет и плачет, и ленты повисли как траурный флаг…. Скажи нам, что всё это значит?»
«Парень- виртуоз,  проехался по столицам, и никто его не знает, а она лишь меняет переходы метро, и её знают все- подумал я, и встал на эскалатор, ведущий на вокзал, хотя собирался перескочить с ветки на ветку. И вспомнил о похороненной под ветошью папке. Там настолько навязчиво разрабатывалась тема переходов метро! Переходов, в которых всегда раскачивается эта грузная, угрюмая, известная всему городу женщина!
Вечером я открыл досье, и словно ко мне вернулось идеальное зрение, с каким в юные годы легко преодолевались коварные спортивные и профессиональные медкомиссии. Прежде неразборчивые слова, процарапанные ручкой без чернил, или написанные без нажима или с нахлёстом гласной на согласную, теперь легко угадывались, и подтверждали мою догадку. Содержимое папки оказалось довольно неуклюжим исследованием артистической жизни Питерского метро.
Вот музыканты студенческого возраста, скачущие, как правило, по трое из вагона в вагон, два парня и одна девушка. Исследователь наспех описал их внешность, и отметил необъяснимое чутьё, позволяющее за остановку унюхать приближение милиции, и вовремя пропасть из поля зрения. Слиняли, и нет их. Автор потерял к ним интерес.
Вот старый знакомый Миша Денисов с одной и той же уловкой: «Помогите поэту, драматургу, основателю театра». В подтверждение своей принадлежности к поэтам, всегда вспоминал одни и те же две строки: Откройтесь, границы! Смешайтесь, народы! Мы- люди! Мы – птицы! Мы- дети природы!». Торжественно, с излишним вытягиванием гласных, продекламировал, получил копейку-другую, и вышел на Лесной.
Вот густобородый певец- одиночка, знающий три песни Цоя, и умеющий за секунду расчехлить гитару. Появился в записях, и исчез в ворохе пёстрых бумажек.
И только неповоротливая ненормальная всегда оставалась на виду, не пряталась, просто перемещалась из Гостиного на Технологический, или с Маяковской на Спасскую. Лет десять, если не больше, она заполняет одни и те же три- четыре перехода гундосым бубниловом, год за годом раскачивается в одной плоскости с пятки на носок, и протягивает ладошку лодочкой. Всё та же при ней невоенного происхождения неблагородная седина, всё те же песни из молодости поколения, повзрослевшего до появления Окуджавы на пятисотметровых бобинах. Песен, быть может, становится больше, где-то она их выискивает, но в её исполнении все они остаются равномерно унылыми. Да и сама она неизменна как памятник кому угодно.
Кого угодно она пережила и переживёт. Где торговцы газетами, что вели борьбу с милицией все девяностые годы? Я запомнил их бригадира на Маяковской, низкорослого, с сальными чёрными волосами, румяного как от диатеза, толстощёкого парня, который то и дело переставлял личный состав из точки в точку, подтаскивал свежую продукцию, избавлял рядовых торговцев от залежалого товара, и непрерывно балансировал между необходимостью то улепётывать от милиции, то с ней же договариваться. Был такой персонаж в метро, и нет его вместе со всей командой. А безумная Антонина всё качается, всё вымучивает на один мотив «В парке Чаир  распускаются розы» вчера, «Где же вы теперь, друзья- однополчане» - сегодня, и пробасит про «Величавую Ангару» завтра. Для чего бы ни были затеяны загадочные записи, их автор безусловно интересовался именно Антониной. Остальных он отмечал попутно, они были вроде придворных у юбки императрицы в Катькином саду.
Обычно бесстрастная рука фиксировала переход метро, где выступала в этот день душевнобольная, время, услышанную песню, и случившееся или не случившееся подаяние. Отметки делались далеко не каждый день, и почти всегда наспех, словно исследователь наткнулся на подопечную ненароком, и впопыхах, стоя, прислонившись к колонне или к парапету, записал результаты наблюдений на полях театральной программки или заключения гастроэнтеролога, в котором фамилии пациента не разобрать. И тотчас забыл о подземном интересе, чтобы спохватиться через пару дней, нежданно-ожидаемо наткнувшись на блаженную.
Встречались и стандартные листы формата А4, всегда мятые, словно скомканные впопыхах для выброса, а потом извлечённые из ведра и расправленные на коленке, или сложенные вчетверо, протёртые по сгибу, слипшиеся, исписанные тем же почерком, но более разборчиво, без залезания строки на строку. Явно писались в домашних условиях, но попав в беспорядочную папку, подвергались общему обеспорядочеванию.  В этих записях просматривалась попытка обобщить увиденное: сложить день к дню, выявить предпочтительные переходы, отметить закономерности в поведении подопечной, и точка. Ни зацепочки для понимания задач всей этой затеи. 
Да и выводы порой такие, что в конце просится десяток вопросительных знаков, один другого загибистее. Например, вот тут, разворачивая сложенный вчетверо листок со следом от чайного стакана посередине, читаешь, что вовсе неглупая умалишённая никогда не работала в час пик, когда ей, бедной, качнуться некуда, а горожанину, спешащему на работу, не остановиться в толпе, чтобы достать достойную монету. Её время примерно от десяти утра до трёх пополудни, и всё, и исчезла то ли в вагон, то ли на эскалатор.
Прочитал, и вспомнил. Действительно, в понедельник- вторник спешил на работу к девяти, и песен не слышал. А в среду припозднился, в вагоне вольготно сидел, положив книгу на колено, а на Гостином, как вышел, так слух сразу вырвал из фонового подземного шума: «Если завтра война, если завтра в поход».
Но я не так уж часто опаздываю на работу!-  А полоумная для меня- безусловная часть подземного интерьера, я её разве что поздним вечером не видел, это время Бехтерева. 
Да, его час поздний. Так он ли подслушивал завывания бедной Антонины? А если он, то зачем? Готовился к новой роли? Тайно наблюдал за своим героем? Но не повреждённая же рассудком женщина – его героиня? Или те, кто ей подаёт? Кто останавливается и слушает? Кто проскакивает мимо?
А может быть, это горе- студент – горе- социолог писал горе- курсовую? – Тогда мой пассажир был преподом? Потерял тяп-ляпистый труд второкурсника, поставил зачёт не глядя, и все довольны? Отчего бы не заглянуть на факультет социологии, не поспрашивать студентов? – Мне ничего не стоит. От Кикиной палаты триста метров. Всё равно, по субботам жду младшую с занятий.
Незаметно для себя просквозил через всё запрещающий турникет, и поймал за фалды одного, двух, трёх будущих социологов. Они не только заглянули в папку, но и призвали для совета товарищей, и дружно меня успокоили: в таком стиле собирать материал не станет даже первокурсник, прогулявший все лекции, и ни один доцент в этакий ворох макулатуры носа не сунет. И преподов, похожих на фото, что я принёс, у них нет.
Нет, и не надо. Я ещё несколько раз перетасовал бумаги, разложил на полу в комнате, походил между листами на четвереньках, и развёл руками. Задвинул чёртову папку к чумазым чертям, за нечитанные книги, за стопки выцветшей корреспонденции, за пыльные файлы, портфельчики и дипломаты с замками и без, и дьявол бы с ней. И осталась бы она там до ремонта, потопа, передела собственности, или не знаю.
Через несколько месяцев я случайно узнал о смерти Сергея Бехтерева. Был артист моим пассажиром или не был, его теперь не было. Я раскидал завалы, достал безымянный труд, стёр пыль, и не открывая, отнёс в театральный музей. Взяли с благодарностью, но через пару недель позвонили, и попросили забрать. Подтянутый мужчина с острой бородкой, объявивший себя научным сотрудником музея, развёл руками: «Мы говорили со всеми режиссёрами, с которыми Бехтерев работал или вёл переговоры в последнее время. Все отрицают, что какая-то роль, предусматривающая сбор подобного рода данных, была на повестке дня».
Я растерялся. Хотелось встать между припаркованных машин, и голосовать, покачиваясь с пятки на носок, и размахивая полной никому не интересных тайн, папкой. Но у театрального музея не паркуются. Так что, папку подмышку, и в подземку. Возле Александринки, и слева от Катькиного сада,  и мимо Публички, и дальше, напротив Елисеевского, везде  поливает по-чёрному. Кепка промокла сразу, и я положил папку на голову. Пригодилась. Так и пошёл на эскалатор, в переход, туда, где запросто можно услышать «Кто в Ленинград пробирался болотами», или «Артиллеристы, Сталин дал приказ», или на этот раз, никого.
Подёргивая плечами под непромокаемым, но тонким леденящим плащом, повернул ключ в замке, и вошёл в прихожую. Бросил бросовый чемодан без ручки на столик, чтобы снять плащ и переобуться. Тут телефон тарарам, к ответу, тут сквозняк, и форточку перекосило, и чего только в доме не произойдёт, если надо хозяина запутать в намерениях. Вот и лёг отверженный труд не пойми куда, и всякий раз мешался под рукой, когда надо было что-нибудь бюрократически важное отыскать срочно, как телеграмма.  Временами, перетаскивая папку из комнаты в комнату, из книжного шкафа в этажерку с файлами, набитыми коммунальными счетами и прочей цифрой на цифре, я успевал бегло просмотреть три- четыре- пять случайно очищенных от пыли листиков, исписанных синим поверх чёрного или карандашом поверх шариковой ручки. И ничего уже к сказанному прибавить не мог. Порой начинало казаться, что дело с прошлого перемещения потолстело или исхудало, что проникло в него слащавое «Парень хороший, парень хороший, как тебя зовут», или нравоучилка из Шурова и Рыкунина. Но молния сходилась всё с той же натугой, наваждение пропадало, и я бесстрастно, как деревяшку в поленницу, втискивал папку куда получится. Но через несколько недель или месяцев натыкался в поисках вчерашнего дня или прошлогоднего извещения, и прочая этсетера. 
Пока не случилось полезть на антресоль за ёлочными игрушками. Какого работящего Балду угораздило забросить пропащую папку за эту тучку?  Выпала из непонятных небес, хлопнула по макушке, хоть и не больно, но я чуть не уронил коробку со склонными к дребезгам украшениями. Спустился со стремянки с деликатным нежно позвякивающим грузом на вытянутых руках, и затолкал надоевшую носительницу бесполезной информации ногой под столик в прихожей. Там ей и надлежало встретить год слона, бегемота и дельфина. Но за два часа до первого удара курантов к нам пришёл институтский друг Игорь с женой Аллой, шампанским, апельсинами, салатом по семейному рецепту в кастрюле, и своим старым другом, случайно оказавшимся под новый год без компании. Новый знакомый, Алексей, стальное пожатие, сам признался, что он- настоящий метростроевец, из тех, кто прокладывает путь. Он-то и задел случайно носком валявшуюся под столиком папку. Молнии – кирдык. Смущённый гость в извинения, внаклонку, начал подгребать бумажку к бумажке, но я его успокоил. Так и так, всякой вещи приходит время, а уж этой… На этом месте инициативу неожиданно перехватила старшая дочь. Она проявила поразительную осведомлённость о содержимом окончательно разъехавшейся папки. И без подсказки напела «Ой ты, вишня скороспелая».
«Если бы не Антонина, я бы и не знала, кто такой Щорс – пояснила старшеклассница, запихивая бездомные бумаги в пакет Буквоеда».
А мне-то казалось, что мои мытарства вокруг папки остались для семьи незамеченными!
Алексей, радуясь наличию слушателей, пояснил, что у них, у проходчиков, гуляет по недопробитым тоннелям идея расширения недавно созданного музея метро. Тащут, кто каску с вмятиной, кто невнятное фото на фоне тёмного грунта, и получается неубедительно. А дело, нашпигованное кустарными социологическими исследованиями, легко составит основу целого зала. Ежели такой заслуженный экспонатище с раздрызганной молнией, с пылью, въевшейся в складки, ляжет на стол администратора вместо подушки для мышки, то уж под сукном не поместится.
«Понимаете – пояснял он, опрокинув традиционную горькую рюмку за четверть часа до выстрела пробки- в нынешнем музее всё обыкновенно: рельсы, километры проходки, турникеты трёх поколений, стахановцы местного значения, технические подробности, никому, кроме своих, неинтересные.  А мы хотим наполнить музей людьми, которые каждый день спускаются по эскалатору».
«Пещера без Тома Сойера и Бекки Тэтчер – пустота в скале - звонко уточнила музыкально подкованная младшая».
«Так вот, эта повёрнутая Алевтина, она у нас вроде талисмана. Считается, что проходчик, чтобы ему ничего не угрожало, должен раз в неделю подать ей не меньше полтинника».
«Антонина- поправил я».
«Алевтина- настоял проходчик, и никто не стал спорить».
Тем более, что пришло время для шампанского.
Когда первые новогодние восторги прошли, Алексей рассказал, что у них, у подземных тружеников, заведено снабжать Алевтину текстами хорошо забытых старых песен, за счёт чего она и множит свой репертуар, и не приедается горожанам, они же уважаемые пассажиры метро.
Тут-то гостей прорвало. Каждый вспомнил свою незабываемую, блистательную, неповторимую и неповторяющуюся Алевтину.
Однокурсник Игорь слышал от звезды подземелья «Мы сдали того фраера властям НКВД», а его жена  Алла неожиданно «До свидания, мальчики».
«Не удивляйтесь – подтвердил Алексей- в ноябре мой напарник по смене слышал «Донну- Белладонну». В начале пятидесятых у молодёжи не сходило с языка. А нашему бригадиру досталась «Цыганская Венгерка».
Для каждого сумасшедшая сходила с ума по-своему. Моя жена подала Антонине или Алевтине сотню, когда услышала Сормовскую лирическую. Любимая песня бабушки. Моя мама набралась храбрости, и попросила спеть «Сегодня праздник в доме дяди Зуя». Взлохмаченная певица постояла минуту, покачиваясь в своём стиле, а потом собралась и спела, вставив на ходу несколько куплетов из других песен. Двоюродная сестра жены, прикатившая с дочкой на каникулы из Екатеринбурга, вчера слышала на Техноложке «В таинственной стране Мадагаскар».
Наша старшеклассница простояла возле городской знаменитости час, чтобы подготовиться к докладу в школе: «Бублички, Матрос Железняк, Пусть дни проходят, Будь проклята ты, Колыма- для доклада о конфликте поколений лучше не придумаешь».
Мне подумалось, что взбодрённые шампанским гости говорят о разных певицах, хотя все сходились на одной и той же внешности и одежде. И с пятки на носок, и ручка лодочкой, всё это никуда не делось. Но откуда-то в рассказах друзей и родственников появилось непривычное, необъяснимое, не сразу принимаемое, обаяние певицы, и оригинальная манера исполнения, к которой не вдруг привыкнешь, и артистизм, и вокальные данные, пусть не профессионального уровня, но вполне пристойные. Мне начало казаться, что все они правы, и один я что-то важное в Алевтине не расслышал». 
Когда в третьем часу вышли прогуляться, мне упорно мерещились во всех заснеженных скверах три, четыре, пять, шесть разноголосых, разноодетых  и разновозрастных Алевтин, поющих каждая своё. Сквозь их многоголосие прорывался один уверенный баритон, певший «Последний троллейбус».  Так отчаянно и успокаивающе, так знакомо и незнакомо, то отчётливо, то с характерной помехой, словно на заезженной старой плёнке.  До чёртиков хотелось прийти певице на помощь, но голос её терялся за радостными восклицаниями гуляющих земляков, за рокотом редких автомобилей, за взрывами петард, за фоновым шёпотом снегопада.
В половине шестого проходчик, стоя в прихожей, заталкивая не подлежащую  восстановлению папку в пластиковый пакет с бумагами, неожиданно вспомнил, что лет пять назад какой-то до противного культурный фонд неопознанного олигарха готовил в метро что-то вроде перформанса с совместным участием сотрудников и профессиональных артистов. Похоже, Бехтерев в проект уверовал, и взялся за самостоятельную подготовку.  Но что-то там у олигарха заело, а материал, вот, остался. Потом, уже из дверей, Алексей пообещал пригласить в музей, когда новая экспозиция будет готова. На этом он отчалил, покачиваясь вправо-влево, а я, ни первого января, ни тридцать первого марта, не мог взять в толк, сколько же лет прожила в моём доме переходящая папка?  И сколько лет ждать приглашения? 
Нулевые прошли, пост- нулевые, пост- пост- нулевые, так и жду. В машине жду и в метро, где не ходит кругами Бехтерев, в переходе, в котором больше не услышишь Алевтины, оглядываюсь, и жду. Еду по эскалатору, затыкаю уши жёваной бумагой, чтобы не слышать рекламы, опускаю козырёк кепки от мониторов, и жду.  Жду, когда придёт время закрытых папок. Я и записи-то эти затеял потому, что непонятно, сколько ещё ждать.