Плоды безвременной кончины. Глава 32

Плоды безвременной кончины. Глава 32

Андрей Меньщиков


XXXII

Время шло неумолимо, точно песок сквозь пальцы, и день венчания стремительно приближался. Несчастная Надя, словно к лютой гибели, словно к неизбежной своей смерти, внутренне готовилась к этому страшному венцу с постылым, глубоко ненавистным ей старым женихом.

Боярин Губанов чуть не каждый божий день теперь бывал в богатом тереме Шигоны, подолгу засиживался в палатах и раз за разом привозил своей юной невесте дорогие, роскошные подарки: заморские шелка, расшитые жемчугом кокошники да золотые перстни. Однако совершенно не рада была молодая девушка этим подношениям немилого старика — каждый дар казался ей тяжелым могильным камнем. Всё последнее оставшееся ей девичье время она проводила в глухих четырех стенах, в горьких, непрестанных слезах и в глубокой, удушающей горести.

Однажды, всего за несколько дней до назначенной свадьбы, старик Губанов без стука зашел к ней в девичью светлицу, шурша полами дорогой бархатной шубы. Он застал свою суженую в самом безутешном состоянии — девушка сидела у окна, горько, навзрыд плача и утирая лицо рукавом рубахи.

— Что это еще такое, боярышня, суженая моя распрекрасная? — удивленно и с легкой издевкой спросил он, останавливаясь посреди палаты и опираясь на клюку. — Никак, ты горькие слезы льешь? Что за кручина?

— А чему же мне, скажи на милость, веселиться здесь? — резко вскинула голову Надя, и в её затуманенных глазах сверкнула обида. — Чему радоваться, чему радеть?

— Как это чему? — старик самодовольно усмехнулся в седую бороду. — Пора-то твоя нынче самая веселая, невестина! Перед свадьбой все девицы на Руси только и делают, что веселятся, песни поют да радуются скорому замужеству и богатой жизни.

— Не все, боярин, далеко не все! — горько отрезала Надя, ломая тонкие пальцы. — Многие девицы под святой венец идут вовсе не по своей воле, а лютой неволею, под родительской палкой...

— А разве я, боярышня, лично тебе лицом не вышел или чином не люб? — Губанов нахмурился, и его дряхлые щеки задергались. — Неужто ты и впрямь неволей идешь со мною под венец?

— Неволею, боярин! Истинной, страшной неволею! — совершенно откровенно, без страха и утайки заявила Надя, глядя ему прямо в глаза. — По своей бы доброй воле я за тебя и под страхом смерти никогда бы не пошла!

— Вот оно как! Та-а-ак... — протянул старик, и в его голосе мгновенно послышалось глухое раздражение и явное, глубокое неудовольствие. Он крепче сжал набалдашник трости. — Так и знать будем отныне! Спесива ты, девка.

— Так и знай, боярин, и не надейся на иное: неволею за тебя иду, великой неволею! — упрямо повторила боярышня, готовая принять любой удар.

— Стало быть, у тебя уже другой кто-то есть на примете? — злобно, с ядовитым прищуром спросил старик Губанов, делая шаг к ней. — Какой-нибудь молодой, красивый выскочка, с которым ты впотьмах милуешься?

— Скрывать и таиться перед тобой не буду: есть! И люблю его больше жизни! — так же откровенно и гордо ответила Надя.

— Ну-ка скажи мне, кто он такой? Как звать его, чей он сын? — задыхаясь от злости, потребовал жених.

— А тебе, боярин, должно быть совершенно все равно, кто бы он ни был, — ледяным тоном ответила девушка. — Имени его я тебе ни за что не открою.

— Знамо, все равно, — вдруг зловеще и тихо осклабился Губанов, разглаживая бороду. — Сейчас пора твоя девичья, вольная, и любить ты пока вольна кого твоей глупой душе угодно... Тут я тебе не указчик. А вот когда через несколько дней ты официально станешь моей законной женой — вот в ту самую пору ты одного меня любить будешь обязана! Слышишь меня, девка? Одного меня, до самого гроба!

— Боярин, — Надя поднялась во весь рост, и голос её прозвучал как приговор, — тебя я никогда, слышишь, никогда в этой жизни не полюблю, хоть извейся весь! Не обессудь, коли обидела, но я тебе сейчас чистую правду в глаза сказала.

— Ну, спасибо и на этом, спасибо за ласковое словцо! — Губанов был буквально вне себя от бешеной, удушающей злости, его лицо пошло багровыми пятнами.

— Боярин! — Надя вдруг упала перед ним на колени, хватая за полы шубы, и в её голосе зазвучало отчаянное моление. — Пожалей ты меня, несчастную! Не губи ты мою молодую молодость, Христа ради, откажись сам от этой свадьбы! Ну посмотри на меня — какая тебе из меня жена будет? Разве мало в Москве других красивых, знатных девиц, что пойдут за тебя с радостью ради твоего злата? У меня ведь другой есть суженый, пред Богом обещанный...

— Знаю я всё, слышал уже стороной! — злорадно перебил её старик, брезгливо вырывая полу шубы из её рук. — Знаю, что это ловчий великокняжеский, Бориска Дятлов, крамольник этот беглый! Но нет, боярышня, и не мечтай — никогда ты не назовешь его своим законным мужем, не бывать тому! Не его, а моею и только моею женою будешь ты, приволоку к алтарю хоть бесчувственную!

— Я не люблю тебя, боярин, слышишь, не люблю! — в полном отчаянии разрыдалась Надя, падая лицом на лавку.

— Ничего, полюбишь со временем... Стерпится — слюбится, — хладнокровно отрезал Губанов, поправляя дорогую меховую шапку. — На Руси далеко не все по великой любви под венец идут, и ничего, живут как-то, детей рожают. А ты полно, боярышня, дурить да супротивничать отцовской воле — ведь мы с тобой, чай, уже законные жених с невестой, дело это решенное и перерешено не будет! Прости покуда, свидимся на свадьбе.

С этими словами Губанов круто развернулся и тяжелым, сердитым шагом вышел из девичьей светлицы, громко хлопнув дверью.

Бедная, наивная Надя в простоте душевной искренне думала, что своей горькой, режущей откровенностью она заставит старого гордеца устыдиться, пожалеть её и добровольно отказаться от её руки. Однако вышло всё с точностью до наоборот: оскорбленный в своих лучших чувствах и упрямый старик Губанов теперь твердо решил во что бы то ни стало, наперекор всем врагам и самой девице, получить молодую красавицу себе в жены, чтобы укротить её гордый нрав. Смертная петля вокруг влюбленных затягивалась всё туже.