Дорога к себе

Дорога к себе

Всё началось прошлой осенью, когда небо над нашим районом, Коношским, сделалось тяжёлым, свинцовым, а леса оделись в такое золото, что, казалось, светятся изнутри. Я, человек от сохи, сидел на крыльце своего пятистенка, курил самосад и слушал, как у забора, роняя тяжёлые капли росы в пожухлую траву, стонет старая рябина. И вдруг такая тоска взяла — не по лету уходящему, а по какому-то неведомому, огромному миру, что за лесами да болотами нашими лежит. Сосед Степан, что в Казани у внучки в гостях был, все уши прожужжал: «Камни там, парень, до небес, и история на каждом шагу, не то что наша глухомань». Вот и дёрнуло меня, бес под бок толкнул. Ведь никогда дальше райцентра не бывал, всё в одном кругу — работа да дом. Собрал сидор, сунул туда краюху хлеба, смену белья, запер избу на крючок — и пошёл, не оглядываясь, стараясь не слышать, как за спиной тоскливо скрипит калитка.

Дорога до станции пролетела незаметно, хотя специально сорок вёрст отмерил пешком, чтоб подольше с родными местами прощаться. Ноги сами замедляли шаг, будто прирастая к знакомой колее, но разум гнал вперёд. Билет купил, в вагон сел, а как поезд тронулся, как лязгнуло железо об железо, так внутри что-то и оборвалось с сухим треском. Поезд летел, за окном мелькали сосны, знакомые болота, серые наши полустанки, а я сидел, вцепившись в колено, и чувствовал, как невидимая нить, что стелется от моего сердца к родному порогу, натягивается до звона, до боли в самой груди. Думал: отъеду верст на сто, и полегчает, привыкну к стуку колёс. Не привык. С каждой минутой эта нить дёргала всё сильнее, выматывая душу.

А когда впереди замаячила Москва, на пересадке и вовсе морок напал, обрушился всей тяжестью чужого, равнодушного неба. Вышел на площадь — а там не люди, там рой безумный, безликий. Гул стоит такой, что собственных мыслей не слышно, копоть в воздухе, машины рычат, и каждый норовит тебя плечом задеть, оттолкнуть, будто ты и не человек вовсе, а тень бесплотная. Зашёл в лавку воды испить, губы пересохли от московской пыли, а там за глоток просят столько, что у нас в деревне на эти деньги неделю прожить можно, и ещё на гостинцы останется. Цены шальные, глаза у людей пустые, холодные, и всё куда-то бегут они, бегут, словно на пожар опаздывают. Сел в самый дальний угол, прижал сидор к груди, как единственное родное существо, и чуть слёзы сами собой не потекли по небритым щекам. Не от страха, нет — от великого сиротства, от того, что мир этот чужой мне, ледяной, и я в нём — как щепка, подхваченная весенним половодьем, которую несёт неведомо куда.

В этом мареве, в полусне-полубреду, и до Казани доехал. Вышел из вагона, смотрю — и правда, камни. Кремль стоит белый, неприступный, башни резные в самое небо тычутся, мечети золотом на солнце горят так, что глазам больно. Красиво, не скажу худого, величие в этом есть, вековое. Да только стою я посреди этой площади, люди вокруг наряженные, говор чужой, а у меня перед глазами — мой огород с картохой. Гляжу на узоры каменные, на резьбу искусную, а вижу в них наши лопухи, что у бани в пояс вымахали. И понимаю — то не просто сорняк, то родня моя, соратники по жизни нелёгкой. И крапива, что у забора караул несёт, мне милее этих мраморных колонн стала. В каждой трещине чужого камня мне чудился изгиб родного бревна, дедом тёсанного, мохом седым подбитого. Ничего меня не удивило, не зажгло в душе огня, только сердце ещё сильнее заныло, требуя своего, привычного. Камень — он и есть камень, в нём душа не дышит, он только холод вековой копит да чужую славу. Понял я тогда, стоя под стенами Кремля: не мир я приехал смотреть, а себя найти. И так мне захотелось обратно, в тишину нашу звенящую, в простор.

Домой ехал — будто из плена долгого вырывался, каждый километр в обратную сторону считал, как молитву. Каждая верста была — как глоток живой воды для иссохшего горла. А когда, наконец, вышел в Коноше, да в сторону деревни половину пути прошагал, когда пахнуло на меня горьким дымом из печных труб, прелой хвоей и мокрым, тяжёлым лесом — не выдержал, подкосились ноги. Упал прямо в грязь, в глубокую колею, пробитую лесовозами, и землю хватал руками, целовал её, как мать родную после долгой разлуки. Плакал навзрыд, не стыдясь никого, и земля эта, холодная, пахнущая настоящей, невыдуманной жизнью, казалась мне слаще любого заморского калача.

Хорошо у нас на Севере, ох, как глубоко, сурово и честно! Здесь небо не просто над головой висит, оно в озёрах наших отражается, бездонное, строгое — истинное зеркало совести. Леса стоят вековые, дремучие, в них тишина такая, что слышно, как время по капле течёт. Избы наши — богатыри, стоят крепко, в землю-кормилицу вросли, потом и кровью пропитанную. А воздух? Его же не вдыхать, его пить можно, он хрустальный, с привкусом воли, мороза и вечности. Здесь человек не песчинка в толпе, здесь он с землёй в одно целое слит, каждым вздохом, каждым шагом. Тут и горе не такое горькое, когда лес рядом, и радость — до самого неба, до самых звёзд крупных. На родине я. Теперь уж точно, до самого смертного часа знаю: ни на какие золотые палаты, ни на какие чудеса света я свой перекошенный забор и кривую рябину не променяю. Потому что здесь — душа моя дышит, здесь мой корень, здесь вся моя правда.