Плоды безвременной кончины. Глава 33

Плоды безвременной кончины. Глава 33

Андрей Меньщиков


XXXIII

До насильственной свадьбы молодой боярышни оставалось лишь дня два-три, не более. Время таяло на глазах, точно весенний снег. Молодой ловчий Борис Дятлов окончательно потерял всякую надежду на спасение своей любви — черная тоска сковала его душу, и парню казалось, что больше никогда в этой жизни ему не видать своей ненаглядной Наденьки. Он безутешно мерил шагами запертую горницу, проклиная собственное бессилие перед волей грозного Шигоны.

Удалой Стрела, однако, и не думал унывать. Обладая железным, истинно разбойничьим характером, он твердо дал себе нерушимое слово во что бы то ни стало помочь своему лесному спасителю.

— Вот что я тебе скажу, боярин, — решительно обратился он к застывшему у окна Дятлову. — Хватит попусту по боярышне убиваться да слезы лить, ровно девка! Нашел время для кручины! Ведь она, чай, еще не обвенчана и не стала законной женой этого старого хрыча Губанова. А пока венец на голову не надет — дело не кончено!

— Эх, Михайло... Теперь не жена, так через пару дней неизбежно ею будет, — горько выдохнул Борис, даже не поворачивая головы. — Сила на их стороне.

— Ан, вот и не будет! — настойчиво и с дерзкой ухмылкой заметил Стрела, ударив кулаком по столу.

— Да как же не будет?! — Борис вскинулся, и в его глазах блеснула искра безумной надежды. — Свадьба-то ведь уже окончательно назначена через два дня, всё приготовлено, стража кругом, а ты так легко говоришь — женой не будет! Чудо, что ли, случится?

— А ты скажи мне прямо, боярич, веришь ты мне или нет? Отвечай без лукавства, прямо в глаза смотри!

— Что ты еще спрашиваешь, Стрела! — горячо воскликнул Дятлов, хватая друга за широкие плечи. — Ты ведь прекрасно знаешь, что я люблю тебя как родного брата, жизнью тебе обязан и верю тебе абсолютно во всем, как самому себе!

— Ну, коль так, то сиди и слушай меня внимательно, — прищурился лихой парень. — Вели своим слугам сейчас же, сию минуту тайно приготовить тройку самых лихих, самых быстрых коней из твоей конюшни. Чтобы летели ровно птицы!

— Да зачем коней-то, куда? — недоумевал растерянный Борис.

— Теперь ничего тебе не скажу, и не пытай — целее будешь. Узнаешь всё после, когда дело сделаю.

— Да что же ты задумал, Михайло? Что ты хочешь делать в одиночку против всей боярской охраны?

— Придет назначенное время — сам всё увидишь и узнаешь. А теперь прощай, Борис Васильевич, мне пора собираться в опасный путь, пока сумерки Москву не укутали, — Стрела крепко пожал Дятлову руку и нахлобучил меховую шапку. — Положись на меня полностью, боярич, и не сомневайся. Горю твоему я обязательно помогу и ровно через два дня твою ненаглядную боярышню в целости и сохранности прямо к тебе в этот терем доставлю. Мое слово кремнистое!

В душе измученного Бориса наконец-то ярким пламенем блеснула горячая надежда. Ему до боли, до крика хотелось верить этим безумным обещаниям отчаянного Стрелы, и он поспешил немедленно отдать строгий приказ конюхам. Вскоре к крыльцу боярского терема, тихо фыркая на морозном воздухе, подкатила великолепная, лихая тройка коней, запряженная в легкие сани.

Дятлов лично вышел на крыльцо проводить своего верного посла в путь.

— Ну, боярич, прощай, жди добрых вестей! — весело подмигнул Стрела, прыгая в сани. — А возницу своего вели прочь слезть, пусть в тепле сидит. Я один поеду, сам конями править буду — чужие руки мне в этом деле только помеха.

Михайло поудобнее устроился на облучке, перехватил поводья и молодецким посвистом сильно тряхнул вожжами. Лихая тройка мгновенно рванулась с места и чуть не вскачь, взметая серебристую снежную пыль, вылетела со двора наружу.

Стрела без единой остановки и передышки, не жалея лошадей, проехал целый день. Заснеженные леса и редкие деревеньки проносились мимо него блеклыми тенями. Когда на землю спустилась глухая морозная ночь, он решил остановиться на отдых у знакомого постоялого двора, чтобы переждать темноту, накормить уставших коней и самому хоть немного перевести дух перед решающим делом.

Этот уединенный постоялый двор стоял на большой, оживленной рязанской дороге, вдали от какого бы то ни было крупного жилья, среди глухих сосновых боров. Содержал его угрюмый, нелюдимый старик-дворник по прозвищу Волк. Это звериное имя как нельзя более подходило к вечно недовольному, молчаливому и подозрительному старику, который вечно зыркал на постояльцев из-под лобья. При всем своем уродстве и старости, Волк умудрился жениться на молодой и очень красивой бабе по имени Татьяна. Жонка его была бабой невероятно хитрой, ушлой и разбитной. Она отлично, без малейшего зазрения совести умела обманывать и обводить вокруг пальца своего старого ревнивого хрыча, лишь изредка, по неосторожности, возбуждая в его черной душе бурные ревнивые подозрения.

Старик Волк, однако, встретил Стрелу с большим, даже притворным почетом — он отлично знал, с кем имеет дело, и пугался удалого парня.

— Добро пожаловать, гость дорогой, милостивец наш! — заискивающе зашептал старик, широко отворяя тяжелую дубовую дверь избы и низко, чуть ли не в пояс кланяясь вошедшему богатырю.

— Здорово, старик! — Стрела прошел в горницу, стряхивая снег с кафтана. — Чужих проезжих людей или государевых ищеек у тебя в избах сейчас нет? — строго спросил он, озираясь кругом.

— Нет, нет, милостивец, истинный Бог, никого нету, пуста изба! — замахал руками старик.

— А люди мои, ребята лесные, давно ли к тебе заезжали?

— Да уж давненько не бывали, с самой осени не видал их, — ответил хозяин.

Стрела скинул тяжелый кафтан, присел к столу и хитро прищурился, не заметив в горнице привычного женского лица:

— А где же твоя молодуха пригожая? Где жена твоя Татьяна прячется? Или ты её нарочно куда-то запрятал подальше от греха, от моих глаз подальше?

— Да гостить она к родному отцу в деревню ушла еще поутру, — угрюмо, отводя взгляд в сторону, буркнул старик-дворник.

— Врешь ты всё, старый волчище, безбожно врешь! — громко расхохотался Стрела, подмигивая хозяину. — Поди, в темноту куда-нибудь упрятал от греха подальше? Опять ревнуешь, старый хрыч? Ну-ка говори честно, куда бабу припрятал?

— Вона чего удумал! Да мне что — наплевать на твои речи! — притворно обиделся Волк, затряся бородой. — Не веришь моему слову — так хоть всю избу сверху донизу обыщи, подпечье проверь, всё равно никого не найдешь. Говорю тебе — в гостях она, у отца ночует!

— Ну, ладно, ладно, бог с тобой, — хладнокровно прервал его Стрела. — Поди лучше, старик, займись делом: насыпь хорошего овса моим коням, заждались они в санях.

Старик послушно повернулся и вышел во двор. Стрела остался в горнице совершенно один, в тишине. Вдруг среди потрескивания горящей лучины до его чуткого слуха донесся слабый, глухой стон... Парень замер и стал пристально прислушиваться. Жалобный, прерывистый стон явно шел со стороны темных деревянных сеней. Стрела осторожно вышел туда. Здесь, в глубокой нише сеней, располагался крепкий дощатый чулан, массивная дверь которого была плотно заперта на большой железный замок. Именно оттуда, из этой сырости, теперь совершенно явственно неслись горькие бабьи стоны, всхлипы и тяжелые вздохи.

— Эй, кто там сидит? Кто здесь?! — громко спросил подошедший к двери Стрела.

В ответ из-за толстых досок послышалось бурное, безутешное рыдание.

— Ты, что ль, Татьяна? — догадался Михайло.

— Я... я, батюшка, разнесчастная я доля горькая! — послышался из темноты всхлипывающий женский голос.

— Так это муж, что ли, тебя сюда под замок запрятал, старый хрыч?

— Он, он, греховодник проклятый, изверг старый! — запричитала Татьяна, шмыгая носом. — Мытарит мною без вины, издевается как хочет, света белого лишает из-за своей ревности бешеной!

— Ишь ты, волчище поганый! — усмехнулся в усы Стрела. — А мне тут в глаза сидит лает, будто в гости к отцу тебя отпустил со двора.

— Того и жди, как же, отпустит он! — со злостью выкрикнула баба. — Заел он меня совсем, под корень сжил, аспид проклятый, змей подколодный! Выпусти ты меня, добрый человек!

— Ну, ладно, погоди малость, Танюха, сейчас справлюсь с твоей бедой.

Для могучего Стрелы не составило абсолютно никаких больших трудов подойти, покрепче перехватить железный штырь, с одного мощного удара сбить хлипкий замок и с грохотом распахнуть тяжелую дверь чулана. Пригожая, раскрасневшаяся Татьяна со слезами радости на глазах мигом выскочила на волю, бросаясь на шею своему освободителю.

Когда старик Волк, управившись на конюшне, ни о чем не подозревая, вошел обратно в теплую горницу, он от неожиданности как вкопанный остановился у самого порога. Рот его невольно разинулся, а глаза едва не вылезли из орбит от поразившей его дикой картины: его собственная молодая жена Татьяна сидела за столом, весело и крепко обнявшись со Стрелою. А прямо перед ними на скатерти красовалась большая, до краев налитая деревянная ендова с ароматной, густой пенистой брагой, которую баба успела достать из заначки.

— Что ты рот-то свой разинул, старый дурак, ровно ворона на заборе? — весело прикрикнул на него Стрела, прижимая к себе хохочущую молодую хозяйку. — Садись давай живее с нами за стол — мы тебя, так и быть, твоей же бражкою угостим за здоровье молодой жены!

— Спасибо! — злобно процедил сквозь гнилые зубы старик-дворник, едва сдерживая кипевшую внутри ярость. Его кулаки сжались, и он принялся метать грозные, дикие взгляды то на наглого Стрелу, то на свою враз осмелевшую жену.

— Эй, старик, ты мне тут не больно-то грозись да зубами не цыкай! — сердито и резко осадил его Стрела. Ласковый тон вмиг слетел с богатыря, и он выразительно, с глухой угрозой перехватил рукой рукоять широкого охотничьего ножа, заткнутого у него за расшитым кушаком. — Я очень сильно не люблю, когда на меня вот так страшно и нагло пялят свои зенки. Гляди у меня, мигом спесь собью!

Старик Волк испуганно сглотнул, но обида взяла верх. Сверкая яростными глазами, он повернулся к супруге:

— Как ты... как ты, ведьма подлая, из закрытого чулана-то умудрилась выскочить?! Кто замок отпер?!

— А ты лучше меня об этом спроси, старый хрыч! — хладнокровно усмехнулся Стрела, пригубив браги. — Это я лично взял да и выпустил твою кралю из-под твоего ржавого запора. Нечего девке в темноте сохнуть.

— Ты?! — Волк аж затрясся от злобы.

— Да, я. А что такого? Я же тебе русским языком говорю — не таращи на меня свои глаза-то, не пугай. Не то ведь так угощу ножом, что и костей не соберешь. Будешь много лаяться — гляди, брат, заберу прямо сейчас Татьяну с собой в сани да и увезу навсегда на Рязанщину. Останешься тогда на старости лет вообще без молодой жены, будешь сам печь топить да локти кусать!

Этого оскорбления старый дворник уже не выдержал. Окончательно потеряв рассудок от бешеной ярости, он выхватил стоявший у печи тяжелый топор и с диким воплем ринулся прямо на Стрелу.

— Ну, ну, потише, старый дьявол, угомонись! — даже не поднимаясь со скамьи, хладнокровно бросил Михайло.

Короткий, молниеносный и страшный по силе удар наотмашь по жилистой руке дворника заставил Волка взвыть от боли. Тяжелый топор со звоном вылетел из его онемевших пальцев и покатился по половицам. Старик мгновенно сник, согнулся пополам и полностью смирился перед превосходящей силой лесного богатыря.

— Прости, хозяин!.. Прости дурака! — выдохнул он совершенно упавшим, дрожащим от страха голосом, баюкая ушибленную руку.

— То-то же! Со мной, со Стрелою, бороться вздумал, щенок старый! — грозно навис над ним парень. — Или ты совсем позабыл, дьявол волосатый, что вся твоя жизнь, постоялый двор и всё твое убогое добро в моих руках находятся? Захочу — по бревнышку твою избу раскатаю!

— Прости, Христа ради, бес попутал! Себя от слепой злобы и ревности не помню, разум отшибло! — униженно запричитал Волк, пятясь к дверям.

— Ну, ладно, бог с тобой, живи пока, — сжалился Стрела, возвращаясь к столу. — Отвечай прямо: коней моих хорошо овсом покормил?

— Накормлены, накормлены досыта, лучшим зерном, лично проверял!

— Ну, коль так, значит я сейчас же, среди ночи, отправляюсь дальше в путь.

— Аль утра-то дождаться не можешь, милостивец? — удивился Волк, трусливо переводя взгляд на жену. — Ведь ночевать же у нас изначально собирался, постель готова... куда в ночь-то ехать?

— Да зачем мне тут до утра сидеть? — дерзко ухмыльнулся Стрела, натягивая кафтан и затягивая пояс. — Еще ты, пожалуй, от великой злобы во сне подкрадешься да топором убьешь меня? Я ведь тебя, старого дьявола, насквозь вижу и отлично знаю твою волчью натуру.

— Да зачем же убивать... как можно на гостя руку поднять... — трусливо процедил Волк сквозь зубы, пятясь назад и провожая взглядом своего опасного, строгого постояльца.

Стрела уже на пороге резко обернулся и тяжело указал пальцем на хозяина:

— Гляди мне, Волк, строго наказываю: жену молодую больше не смей обижать и под замок прятать! Горе тебе, старому, будет, страшное горе, если я со временем узнаю, что она мне снова на тебя пожаловалась! Голову откручу. Я ведь очень скоро опять по этой дороге ехать буду, запомни это... Только уж назад я вернусь далеко не один, а с благородной компанией!

С этими словами Стрела громко и весело расхохотался, вышел на морозный воздух и лихо прыгнул в свои легкие сани. Он поудобнее перехватил поводья и молодцевато, с гиканьем тряхнул вожжами. Отдохнувшие, сытые кони разом рванулись с места, дружно заржали и с места понеслись во весь опор по заснеженному ночному тракту, унося бесстрашного парня навстречу его тайному плану.

Только-только стало слабо светать, и серые зимние сумерки начали рассеиваться, когда лихая тройка Стрелы наконец подъехала к заснеженной опушке дремучего, непроходимого бора. По узкой, петляющей лесной тропе, сплошь заваленной глубокими сугробами и буреломом, трудно было продвигаться на резвой тройке. Рассудительный Стрела остановил сани, выпряг двух крайних пристяжных лошадей, крепко привязал их позади повозки и дальше поехал медленным шагом только на одной коренной.

Отъехав на порядочное расстояние в глубь лесной чащи, парень приставил пальцы к губам и пронзительно, по-разбойничьи свистнул. Эхо покатилось по застывшим кронам вековых сосен, но отклика не последовало — кругом стояла мертвая тишина. Стрела подождал немного и опять свистнул, еще громче и заливистее. Но и на этот раз из темной чащобы никто не ответил.

«Верно, крепко спят после ночного дозора, черти, ни черта не слышат», — с усмешкой подумал Стрела, поправляя шапку.

Он набрал в грудь побольше морозного воздуха и свистнул в третий раз, вложив в этот призыв всю свою богатырскую силу. На сей раз скрытый лагерь ожил: впереди послышался глухой шорох раздвигаемых ветвей, донесся тихий, осторожный говор, и буквально через минуту человек пять оборванных ратников, вооруженных тяжелыми дубинами и широкими охотничьими ножами, бесшумно выскочили из кустов, преградив дорогу повозке. Стрела хладнокровно осадил коня и далеко высунулся из повозки, широко улыбаясь.

— Эге, да это мои молодцы! Что, волки лесные, совсем ослепли, своего атамана не признали? Здорово, ребятушки!

— Здорово, атаман! Батюшка наш вернулся! — в один голос, с нескрываемой, бурной радостью встретили его лесные разбойники, опуская оружие.

Стрела в сопровождении своей верной охраны направился по тайной тропе в самую непроходимую, глухую чащу леса. Вскоре деревья расступились, и путники вышли на большую скрытую поляну, со всех сторон окруженную стеной вековых исполинских сосен. Здесь, под защитой деревьев, находилось несколько потайных землянок. С первого взгляда случайному путнику трудно было бы вообще разглядеть эти жилища: они были искусно врыты в землю и походили скорее на небольшие пологие курганы, которые летом сплошь зарастали густой, высокой травой, а сейчас были надежно укрыты белыми шапками сугробов. В этих потайных норах в зимнюю лютую пору и в суровую непогоду находили себе верное, безопасное пристанище эти отверженные обществом, обездоленные судьбой люди.

Человек пятьдесят разбойников, греясь у разведенных костров, сидели и лежали группами на лапнике около землянок. При внезапном появлении своего любимого атамана Стрелы они разом вскочили на ноги и плотным кольцом окружили его повозку, бурно выражая свою искреннюю радость приветственными криками, свистом и подбрасыванием шапок.

— Здорово, ребятки, здорово, орлы! — весело громыхнул Стрела, соскакивая со снегоступа на землю. — Что, без меня-то, чай, совсем плохо жилось? Скучали?

— Уж какое там житье, атаман! Сущая истома да тоска зеленая! Без хозяина и настоящей работы — плохая, сиротская жизнь! — наперебой зашумели в толпе.

Разбойники всей душой любили Стрелу за его справедливый нрав, удаль и были ему преданны до последнего вздоха. Стрела никогда не был кровожадным и жестоким предводителем: он лишь в самых крайних, редких случаях прибегал к суровой «ножевой расправе» и всегда строго, беспощадно взыскивал с подчиненных за любое убийство, если оно было совершено «зря», без крайней на то причины и нужды. Нападал Стрела со своей лихой шайкой исключительно на людей достаточных, богатых купцов да зажравшихся бояр, но простых бедняков и крестьян никогда не трогал и даже, бывало, подбрасывал им золотишко в нужде.

— А ну, тихо, ребята, товарищи мои верные! — Стрела вскинул руку, призывая лагерь к порядку. — Прислушайтесь хорошенько к тому, что я сейчас стану говорить вам. Дело есть важное. В Москве у меня появился один человек — приятель, самый заветный, сердечный приятель, боярич Борис Дятлов. Он совсем недавно спас меня от неминуемой лютой смерти, вырвал из лап бешеного медведя. И вот теперь ему самому позарез нужна наша помощь. Пришла пора отплатить за его великую услугу! Насильно у него невесту отбирают.

— Мы готовы, атаман! Только скажи слово, — в один голос, без малейшего колебания ответили разбойники, хватаясь за рукояти мечей. — Что нам делать? Кого резать?

— Резать никого без нужды не станем, — остудил их пыл Стрела. — Человек двадцать из вас, самых хватких да расторопных, отправятся прямо сейчас со мною на Москву. Кто со мной в повозку сядет, а кто пешком налегке пойдет.

— Веди нас, куда сам хочешь, атаман! Мы все до единого рады с тобою хоть на край света идти! На саму смерть за тебя, коли надо, пойдем! — зашумела поляна.

— Всех брать — слишком много будет, приметно для царских воевод, — покачал головой предводитель. — Пойдет со мною не больше двух десятков, как сказал. Остальные пусть здесь, в лагере, нас верно дожидаются. Обещаю: из Москвы мы вернемся вовсе не с пустым карманом, богатых гостинцев и золота припасём для всех без исключения, про каждого хватит!

— Да возьми ты нас всех, атаман, все до единого пойдем, силу покажем! — не унимались лесные ратники.

— Говорю же вам — всех много, приметно! Бросьте жребий между собой, кому со мной в этот раз идти! — отрезал Стрела.

Разбойники послушно бросили жребий, и ровно двадцать человек отделилось от остальной толпы, довольно ухмыляясь в бороды.

С ними Стрела не замедлил сию же минуту отправиться в обратный путь на Москву, понимая, что каждая минута на счету. Человек шесть самых крепких парней он посадил с собой в просторную повозку, а остальные двинулись следом налегке, скорым пешим шагом. Стрела строго велел пешей группе идти без остановок прямо на постоялый двор к старику Волку. Сам же атаман на резвой тройке приехал к угрюмому дворнику на несколько часов раньше и стал терпеливо поджидать своих пеших людей.

— Ну что, рад ли таким гостям-то, Волчище? — с лукавой усмешкой спросил Стрела у замершего на пороге хозяина.

— Уж как быть... как быть не раду? Рад, конечно, заходи, — трусливо процедил Волк, косясь на торчащие из повозки топоры и дубины разбойников.

— Ох, старый, врешь ты мне сейчас безбожно — по твоим трусливым глазам вижу, что не рад! — расхохотался Стрела, проходя в избу. — Ну да ладно. Вот что, Волк, поди-ка живее во двор да впряги своих двух крепких коней в большие сани-телеги. Твои кони нам сейчас позарез нужны для дела, — властно распорядился атаман.

— Как это — запрячь?! — испугался старик, аж побледнев от такой наглости. — С какой стати?

— Что, или совсем на старости лет разучился коней запрягать? Что ты свои зенки на меня таращишь? Пошел живо во двор, готовь лошадей! — прикрикнул он на замершего старика так, что зазвенела посуда.

— Ведь кони-то эти — мои собственные, кровные! — попробовал было слабо возразить обиженный дворник, хватаясь за косяк двери.

— Твои были, твоими и останутся, никто их себе навсегда забирать не думает, — хладнокровно отрезал Стрела, присаживаясь к столу. — Вот побываем по делу в Москве, обернемся — и в целости и сохранности коней тебе обратно воротим.

— Как хочешь, атаман, говори что угодно, а коней я тебе добровольно не дам! — упрямо буркнул Волк.

— Не дашь добром — сами придем да возьмем, нас не убудет, — ледяным тоном произнес Стрела, и взгляд его стал зловещим. — Ох, Волк, не дури ты мне тут, не супротивничай атаманской воле, хуже ведь будет! Ты меня отлично знаешь: разозлишь — я всё твое убогое добро по ветру пущу! Избу твою к чертям собачьим сожгу, по бревнышку раскатаю! Вконец тебя, дурака, разорю и на морозе подыхать оставлю!

Старик мгновенно сник, полностью покорился этой страшной силе и, тяжело вздыхая, пошел на конюшню — напоследок хотя бы сытно покормить своих любимых коней перед долгой дорогой.

Когда он, уныло шаркая сапогами, вернулся обратно в избу, его ждало новое потрясение: Волк был принужден выставить на стол все свои запасы, чтобы досыта накормить проголодавшихся с дороги разбойников и вдобавок щедро угостить их хмельной брагой.

Пешие товарищи из лесного лагеря тоже не заставили себя долго ждать. Проявив завидную выносливость, вскоре вся банда гурьбой ввалилась на постоялый двор. В один миг вся просторная горница до отказа наполнилась шумными, вооруженными людьми. Разбойники без всякого стеснения вовсю хозяйничали в чужой избе, как у себя дома: громко смеялись, стучали кружками и требовали добавки. Несчастный старик Волк, глядя на этот разгром, то бледнел от лютой злобы, то краснел от бессильного отчаяния, но ровным счетом ничего не мог поделать против целой толпы лесных волков. Татьяна же, напротив, так и порхала между гостями, с улыбкой подливая парням браги.

Вскоре всё было готово. Разбойники ловко запрягли крепких коней дворника в две вместительные повозки, погрузились туда всей гурьбой и с гиканьем уехали по направлению к Москве. А вслед удаляющемуся отряду, укрывшись за воротами, тихо шептал свои самые черные, яростные проклятия разоренный и униженный старик Волк. Банда Стрелы шла на приступ первопрестольной.