Свои за стеной. Глава 10

Глава 10. Спуск. Пылесосы, кактусы и устав на брезенте

Спуск в разлом начался не с команды. С хруста. Кристальная корка под гусеницами треснула, как сахарное стекло в руках дежурного по кухне, который слишком долго держал термос. Хаммер качнулся. Я вжал педаль, но не в пол. Лес не прощает резкости. Лес прощает только расчёт и смех. Иначе корни решат, что мы тут похоронку устроили, а не экспедицию.

– Фидель, ты там не уснул за штурвалом? – голос в гарнитуре пробился через помехи, бодрый, как у старшины, объявляющего подъём в пять утра в дождь. – Если гусеница соскользнёт, не кричи «Держись!». Кричи «Передавай передачу!». В лесу, как в автопарке: главное не героизм, а своевременная смазка. И да, если упадёшь в яму – я не приду. У меня обед виртуальный, с котлетой из опилок и подливой из ностальгии.

– Спасибо, Марчел, – буркнул я, выравнивая курс. – Твоя марчеллыга из котлет мне уже снится в кошмарах, с гарниром из протоколов.

– Протоколы не горчат, – отозвался он. – Горчат только те, кто их читает без запивки. Женя, следи за левым бортом там сифон, это не дырка в земле, это корневой пылесос. Если засосёт – будешь как пылесос «Ракета» в казарме: жужжать, но не сосать. А потом ещё и мешок менять придётся вручную.

Мы шли по краю воронки. Воздух гудел. Корни здесь не лежали. Они дышали, расширяясь и сжимаясь, как лёгкие старого компрессора на заводе, который давно списали, но забыли выключить. В трёх метрах впереди – провал. Не земля, смоляной колодец. Прозрачная смола затягивала опавшую хвою, ветки, ржавые гильзы. Втягивала без звука как пылесос.

– Обходим, – сказал Женя, сверяясь с планшетом. – Вибрация сифона – двадцать два герца. Если наступить – втянет по пояс. Вытащить – только лебёдкой, или молитвой.

– Молитва тут не прокатит, – я переключил на низкую. – Лес атеист, но уважает технику. Марчел, дистанция до опорного ствола?

– Двенадцать метров. Узел слева. Верёвку кидай не на глаз, а на расчёт. И помни: в армии верёвку кидают на удачу. В лесу – на геометрию. Удача тут давно вышла в отставку. Пенсия по выслуге лет и сломанному компасу.

Я закинул репшнур и отошёл в сторону. Гусеницы поползли по мосту из переплетённых корней. Смоляной колодец гудел ближе. Вибрация отдалась в сиденье. Женя напрягся. Я не дёрнул. Держал курс. Миллиметр влево. Миллиметр вправо. Как на полигоне, когда везёшь ящик с боеприпасами по колдобинам, а командир орёт: «Не трясите! Там не консервы, там судьба!»

Проехали, колодец остался позади. Сделал глоток, но не втянул, но и пожелал доброго пути.

– Красавцы, – Марчел в эфире. – Теперь вы официально квалифицированные водители биоматрицы. Следующий уровень – парковка в тумане без парктроника. И да, не забывайте: если сифон начнёт свистеть – это не музыка. Это корень кашляет. Дайте ему воды или шутку. Они любят шутки про старшину. Особенно про те, где он падает в лужу.

Тропа сузилась, стволы сомкнулись, воздух стал колючим. Пах озоном и чем-то сладким, как перегретый генератор за блиндажом. Папоротники по бокам не зеленели, они мерцали. Тонкие иглы-листья ловили статический заряд, искрили. Земля под ними гудела.

– Электро-флора, – Женя не отрывал глаз от датчика. – Заряд накапливается. Если заденем – разряд в пятьсот вольт. Хаммер переживёт. Мы – нет. Или переживём, но с причёской а-ля «одуванчик после взрыва».

– Значит, едем на цыпочках, – я сбросил обороты. – Как на свидании с тёщей.

– Тёща хотя бы не бьёт током, – усмехнулся Женя. – Она бьёт по самолюбию, это безопаснее и дешевле по медицине.

Вдруг воздух задрожал. Не от ветра. От жужжания. Из кроны посыпалась тёмная пыль. Не пыль. Осы. Пылевые. Размером с фалангу. Крылья прозрачные, жала с иголками, брюшки покрыты статическим пухом. Притягивались к электромагнитному полю папоротников и к нам.

– Контакт, – я прикрыл люк. – Марчел, протокол?

– Протокол «Не шевелиться и не ругаться», – голос в ухе стал деловым. – Осы реагируют на вибрацию и панику. Если начнёшь махать руками – подумают, что ты цветущий кактус. Если заведёшь мотор на полную – подумают, что ты генератор. Выключи всё, дыши ровно. И главное – не чихай. В лесу чихание считается объявлением войны. А война тут, как известно, не на бумаге, а в брюшной полости.

Я заглушил Хаммер. Тишина навалилась, тяжёлая, как брезент, который забыли просушить. Осы кружили, садились на броню, царапали по стеклу. Жужжали в такт моему пульсу. Женя замер, глаза на уровне панели. Дышал через фильтр ровно — четыре вдода, два выдоха.

Одна оса забралась на мой рукав. Ползла к шву разгрузки. Я не шелохнулся. Вспомнил двадцать второй. Учебный полигон в Казачке. Костя Бугор орал: «Бойцы! Если в окопе завелась гадюка – не бейте палкой! Она не от злости кусает. От страха! А страх – это когда ты не знаешь, куда деть руки!» Я тогда посмеялся. Теперь смеяться было нечему. Но руки я спрятал под колено, под ремень, под дисциплину.

Оса остановилась, повернулась и улетела. Стая поднялась. Растворилась в кроне.

Я выдохнул, открыл люк, воздух пах озоном и победой.

– Ну что, – Марчел в эфире. – Выжил?

– Выжил, – я завёл мотор. – Но теперь мне снится, что я кактус, еще и цветущий.

– Кактусы не снятся, – парировал он. – Кактусы ждут. Как военная полиция у проходной 810бр. С блокнотом и вопросами про пропуск. А ты, Фидель, не кактус! Ты куратор с блокнотом в голове и улыбкой в кармане. И да, если снова встретите ос – не предлагайте им чай, они не пьют, они только жужжат и то – по праздникам. И только если ты не забыл отдать отчёт по форме Б-12.

Мы двинулись дальше. Тропа пошла вниз. Корни под колёсами стали мягче. Пахли сырой землёй и чем-то знакомым. Не йодом, не озоном, костровым дымком.

Женя понюхал воздух.
– Берёза. И старый брезент.

Я кивнул. Вспомнил Крым. Вспомнил учебку в двадцать втором. Осень, дождь лил, как из ведра. Нас заставили ставить палатку М-30. Брезент намок, шнурки порвались. Дава смотрел, как мы боремся с ветром, и сказал: «Ребята, палатка – это не крыша. Это иллюзия, а иллюзия держится на трёх вещах: узлах, терпении и шутке про соседа по койке, который храпит как трактор.» Мы смеялись, промокшие до нитки, но палатка устояла только до утра.

Лес сейчас делал то же самое. Не укрывал. Поддерживал. Корни, смола, вибрация. Всё – узлы. Всё – терпение. И если повезёт – шутка.

– Ты чего улыбнулся? – спросил Женя.

– Вспомнил, как мы в учебке палатку ставили, – сказал я. – Под дождём, под ругань, под смех.

– И?

– И понял, что лес – та же палатка. Только без брезента. С корнями вместо кольев и без командира. Но с тем же правилом: держи узел, дыши ровно, и не ругайся на погоду. Она всё равно не слышит. Она просто пишет протокол.

Женя усмехнулся. Поправил карту на коленях.
– Значит, если дождь пойдёт – мы просто молчим?

– Если дождь пойдёт, – ответил я, – мы накрываемся тентом. И ждём, пока лес решит, что мы достаточно промокли для следующего слоя.

Разлом кончился. Впереди – стена. Не бетон и не дерево, а какой-то сплав. Корни, оплетённые кабелем, впаянные в пластину, покрытую мхом и ржавчиной. По центру – шлюз. Вроде не дверь, а щель. В ней мигал зелёный огонёк. НОЛЕВОЙ КОРЕНЬ. ДОСТУП: ТРЕБУЕТСЯ ВЕРИФИКАЦИЯ.

Я заглушил мотор. Проверил ремень. Карабин. Вода. Фильтр. Логистика. Не ритуал.

– Готов? – спросил Женя.

– Готов, – я открыл дверь. – Марчел, держи канал. Если не вернёмся – передай мой блокнот поварихе. Пусть использует вместо крышки от котелка.

– Не умничай, – отозвался он. – Вернётесь. Потому что лес не любит пустоту. А пустота, как известно, боится только двух вещей: сквозняков и хороших шуток. Идите. Я заварю чай. Виртуальный с лимоном, и без ностальгии. Она, как старый брезент, тяжела, но держит. А если начнёте спорить, кто первый шагнёт – кидайте жребий. И помните: в армии жребий кидает старшина, а в лесу – корень. А он, слава богу, не жульничает. Только медленно.

Я шагнул в щель. Воздух стал плотнее. Тишина – глубже. Впереди маячил шов. Не финал. Начало. И мы шли сквозь него. Не герои. Не жертвы. Кураторы. С шуткой в кармане, узлом в памяти и курсом, который не сбивает даже самый громкий чих.

Завтра – Ядро. Не как приказ. Как следующий шаг, и мы сделаем его. Не силой. Протоколом. И уважением к тому, что уже написано. И к тому, что ещё будет сказано, пока чайник не остынет, а сеть – не замолчит