Сад, который перестал бояться ножниц

Знаешь, у людей интересные, но противоречивые желания.
Есть сад — ухоженный, облагороженный, подстриженный, в котором все травинки одинаковой высоты, без права отличаться одна от другой. Любые попытки потянуться вверх или в сторону немедленно пресекаются, запрещаются зорким оком садовника, который стремится привести сад к установленным им и другими садовниками порядку.
Но проходит время, и садовник испытывает скуку, однообразие от этой правильности и порядка. Он покидает чистый сад, который слушался его ножниц, и отправляется на зов своего духа за чем-то ускользающим, неуловимым, манящим.
И спустя некоторое время сад, предоставленный сам себе, без острых ножниц садовника, начинает оживать. Опьянённые свободой ветки, листья, цветы позволяют себе самые немыслимые радости, неистовые безумства. Они переплетаются друг с другом, тянутся к солнцу, заползают на камни, а самые смелые стремятся дотянуться до крыши.
В старых, дичающих деревьях птицы вьют гнёзда, выводят птенцов, обучают их добывать еду, летать и любить. Бабочки, играя друг с другом в догонялки или в более взрослые игры, порхают над вышедшим из-под контроля садом. Пчёлы, озабоченно жужжа над цветами, выполняют свой вечный план по сбору нектара. А по ночам светлячки освещают собой это тихое пространство свободы и жизни. И неизвестная ночная птица издаёт печальные одиночные звуки, пугая и одновременно умиротворяя своей вечерней птичьей молитвой.
Возможно, женщина похожа на сад.
Пока она живёт в страхе ножниц и пил внешних запретов, правил, догм, пока наклоняет свою изящную нежную шею всё ниже и ниже к земле, пока внешне она пригожая, её не стыдно показывать другим садовникам: «Вот, де, какая послушная, хорошая хозяйка и мать», — изнутри её молчаливо гложет, сушит и томит тоска по себе, по своей природе, по возможности быть собой настоящей: необузданной, смелой, дерзкой, дикой.
И когда она освобождается от угрюмого садовника, она начинает цвести: буйно, ярко, девственно, непредсказуемо, пугающе. Она распускается, расцветает, благоухает, танцует в опьяняющем танце полноты жизни и обретённой свободы.
Но свобода не всегда ласкова к тем, кто долго жил под ножницами. Одичавший сад не знает меры: ветви могут ломаться под собственной тяжестью, колючки — ранить не только чужие руки, но и самих себя, а бурные ветра — вырывать с корнем слабые, неокрепшие побеги.
Иногда ночами в этом саду становится тревожно даже птицам, и тогда неизвестная тёмная птица кричит уже не умиротворяюще, а почти скорбно, словно напоминая, что живая природа не знает человеческой жалости и порядка.
И всё же в этой дикости есть правда жизни. Потому что настоящий сад — это не только красота, подчинённая чужой воле, но и риск, сила, хаос, непредсказуемость, цветение и увядание, нежность и буря одновременно.
И, возможно, лишь тот сад по-настоящему жив, в котором есть место не только аккуратным дорожкам, но и тёмным зарослям, куда никогда не ступала нога садовника.