Банный день

     Тропинка, хвойные иголки под босыми ногами, вековые ели…, горячий песок, вода в пруду, просвеченная солнцем… Вспоминаешь, и сердце замирает. А в детстве бродил по еловому сумраку, собирал землянику на полянах, переплывал лесной пруд от берега до берега и не подозревал, что это и есть счастье, что буду хранить эти воспоминания в душе всю жизнь, как бесценное сокровище.

     Лето. Мне пять лет. Я живу в дачном посёлке Салтыковка у бабушки и дедушки. Именно здесь я вобрал, впитал и присвоил всё, что увидел вокруг и что до сих пор храню в душе и памяти. Присвоил тихое летнее утро, солнце, вставшее из-за леса и осветившее пруд и грунтовую дорогу вкруг пруда, и тополя вдоль дороги с отпиленными верхушками, как перевёрнутые вверх тормашками веники. Листья у тополей только что была матовые, изумрудные, и вдруг заблестели, как из целлулоида. Тополя склонились над водой, смотрят на свои зеркальные отражения и словно не узнают сами себя. Дорога огибает пруд и уходит к лесничеству - там, на том берегу за пиками ёлок виднеется фронтон дома и окошко с переплётом в белый ромбик, слышно, как петух приветствует новый день. На берегу под тополями так же неподвижно, как сами тополя и их отражения в воде, сидят рыбаки и тоже отражаются в воде. Один резко взмахивает удилищем и над водой взлетает, сверкнув серебряным боком, карась… Разве можно такое забыть?

     Бытовая сторона жизни в Салтыковке устроена просто: водопровода нет, отопление – печное, кухня – на керосине. За водой ходили на колонку на перекрёсток нашей Демократической улицы с улицей Горького. Дрова привозил грузовик в начале лета и сваливал во дворе огромной кучей. Накидывались втроём – дедушка, бабушка и я. Брал полено на руки, как младенца, нёс в сарай и ужасался: «Как же мы такую кучу перетаскаем?» Бабушка утешала: «Ничего, глаза бояться, а руки делают».

     Продукты покупали в продуктовом магазинчике, отдельно стоящая деревянная хибарка с двумя окнами по сторонам от входа, которая по-московски называлась палаткой. Бабушка так и говорила: «Дима, сходи за хлебом в палатку». Рядом с палаткой – металлический гараж, в котором размещалось самое привлекательное и таинственное заведение посёлка - керосиновая лавка. Заходишь – полумрак, керосином пахнет, полгаража занимает плоская, мне, тогдашнему, по макушку, металлическая цистерна с круглой горловиной посередине, через которую черпают керосин, и тётенька в толстом войлочном фартуке и нарукавниках сидит на высоком вертящемся табурете и наполняет канистры, ловко, как жонглёр, орудуя разнокалиберными воронками и черпаками.

     А какую картошку жарила бабушка на том керосине! Такой больше не жарил никто и никогда.

     Мыться каждую субботу отправлялись в общественные бани на "Серпе и молоте". Возил меня туда дедушка. А потом дедушка умер, и всё поменялось, - стали ездить с бабушкой в баню в Балашихе.
 
     Балашиха - тоскливейшее место: тополя со стволами, белёные понизу извёсткой, жёлтые сталинские дома с белыми колоннами, автобусное кольцо на проспекте Энтузиастов с монументальной остановкой в виде триумфальных ворот, жара, асфальт, пыль, окурки, тополиный пух… В Салтыковке автобус был всегда битком, бабушка волновалась - втиснемся ли. И потом тряслись долго в духоте мимо бесконечных заборов и дачных домиков. Единственная отрада на пути – живописное, окруженное вековым парком озеро, которое пересекали по дамбе – зеркало воды с одной стороны и крутой обрыв с другой, огороженный полосатыми белёными столбиками. Ресторан у воды с открытой террасой, - рубленный терем, не иначе с царских времён. По берегам текла неторопливая, беззаботная дачная жизнь.

     Бабушка относилась к походам в баню как к событию обременительному, но неизбежному, это была одна из её, и без того многочисленных, обязанностей. Радости от таких походов ни бабушка, ни я не испытывали. Бабушка отправлялась в женское отделение, меня посылала в мужское. Как уж я там мылся, не представляю, но как-то мылся. Дожидался потом на скамейке в вестибюле, когда из дверей женского отделения появится распаренная, раскрасневшаяся бабушка с мокрыми волосами. Закручивала волосы в узел, повязывалась белым в мелкий цветочек платком, и ехали назад.

     Другое дело дедушка. С ним каждый поход в баню был как праздник. В баню дедушка отправлялся в противоположную от Балашихи сторону – на станцию «Серп и Молот». Балашихинские бани дедушка, как и я, не уважал. Обстоятельно, неторопливо собирались, упаковывали в авоську банные принадлежности, с чердака доставался и заворачивался в газетную бумагу берёзовый веник. И шли на станцию на электричку.

     Прошло пятьдесят лет, а я и сейчас с закрытыми глазами могу повторить все станции от Салтыковки до Курского вокзала: Никольское, Реутово, Новогиреево, Кусково, Чухлинка, Карачарово, Серп и Молот, Москва-Курская. О, какая это была весёлая дорога! Сколько всего интересного можно было разглядеть по дороге из окна электрички. Один белокаменный монастырь с могучими стенами и башнями по углам над речкой кручей чего стоил.

     «Серп и Молот» это уже Москва. Топография окрестных улиц стёрлась из памяти; помню, здание бани было старинное, добротное, краснокирпичное и располагалось недалеко от станции.

     Дедушка обучал банным премудростям: если на мраморной скамейке тазик вверх дном, значит она свободна. Надо помыть шайку и окатить скамейку кипятком. Парилка своим закопчённым полумраком и белеющими в нём голыми человеческими телами напоминала преисподнюю, набитую грешниками. Дедушка забирался по ступеням на самый верх под потолок и хлестался веником. Я же примащивался на нижней ступеньке у входа потому, что выше – нестерпимо жарко, особенно ушам. Сидел, сколько мог вытерпеть.

     После бани дедушка пил пиво у ларька из большой стеклянной кружки. Для меня   покупалась маленькая кружка кваса. Потом отправлялись на Птичий рынок - не чтобы что-то купить, а просто - поглазеть. Голуби: крапчатые, павлиньи, чубатые – каких там только не было. А рыбки, а попугайчики, а щенки с котятами! Так оно и выглядело, моё детское счастье, - как голубоглазый пушистый котёнок.

     А теперь почти минула жизнь. И вот что я теперь, под конец жизни, про всё это думаю: когда умру, на небесах меня встретят дедушка и бабушка. Мы обнимемся. И в первую же субботу отправимся в баню. Сначала в Балашиху, уважить бабушку – пусть порадуется старушка, с меня не убудет. Ну, а потом, с лёгкой душой, - на «Серп и Молот» с дедушкой! Дедушка попариться, я, так и быть, посижу на нижней ступеньке, потерплю. После бани дедушка выпьет пива. На Птичий рынок зайдём - поглазеть на голубей, дедушка приценится к турманам. В окне электрички снова проплывут белые башни монастыря над рекой. Всё, как всегда. То-то будет весело…