Фреска Андрея Рублёва

     Во Владимире поезд делал остановку – Иван поспешил покинуть купе. Только что стемнело, августовский вечер нёс свежесть и прохладу, а после вагонной духоты именно этого и хотелось. Слева от перрона тянулись безликие, вроде пакгаузов, приземистые строения, а справа сразу за путями круто уходил вверх поросший древесной зеленью склон холма. Взгляд Ивана скользнул по нему снизу вверх и наткнулся на вершине на плывущие в кронах, как по зелёным волнам, золотые купола. Подсвеченные, они были чётко видны на фоне вечернего неба. Купола поражали - их простые и гармоничные пропорции заключали в себе такое мудрое и ясное, какое-то древнее и безвозвратно утерянное теперь понимание красоты, что Иван разволновался. Таких куполов он прежде и не видывал никогда: не луковки, не самовары – они напоминали шлемы былинных витязей. Захотелось немедленно взбежать на холм и рассмотреть купала вблизи. Но поезд отправлялся – пришлось  вернуться в вагон.

     Иван, молодой инженер, ехал в командировку в Горький. В стране едва началась             перестройка, и Горький ещё не переименовали в Нижний Новгород. Иван не бывал прежде в этом старинном русском городе, посмотреть на него было интересно. Заканчивая дневные свои командировочные дела, вечерами Иван гулял. То ли давнишние татарские набеги, то ли нынешний труд во благо оборонной промышленности повлияли на дух и облик города – но он был суров. Вероятно, так же суров и неприветлив к приходящим на поклон предкам нынешних горожан был и деревянный Перун, поставленный в стародавние времена на этом крутом волжском берегу. Теперь Перуна сменили выставленные на обозрение на кремлёвской площади изделия местной оборонки - пушки, «катюши» и танки на высоких гранитных постаментах - объекты нового поклонения. Горьковчане ими очень гордились. С высокой кремлёвской набережной открывался вид на такую же суровую, неприветливую, цвета браги на дрожжах, широкоскулую Волгу.

     Иван изучал город и городскую жизнь, и с удовольствием изучал бы и дальше, но купола, виденные во Владимире, не давали покоя - вставали перед глазами и плыли, плыли по зелёным волнам… Кончилось тем, что в ближайшую субботу – впереди было два выходных дня - Иван сидел в салоне автобуса и с нетерпением ожидал отправления на Владимир.

     Приехали к ночи. Он перебился кое-как на вокзальной скамейке, и, когда рассвело, вышел в тихое воскресное утро, огляделся, вдохнул поглубже ароматный летний воздух и двинул наудачу на поиски заветных золотых куполов. На утренних, скорее деревенских, чем городских, владимирских улочках было пустынно. Повстречались Ивану только две чистенькие, нарядно, как на праздник, одетые старушки в белых платочках. Сначала одна вынырнула перед ним из калитки, заперла её амбарным ключом, сунула ключ в карман праздничной, атласной юбки и зашагала впереди утиной походкой. Потом к ней пристроилась   вторая, как две капли воды похожая на первую, разве что, тёмная юбка была без блеска. Они неспешной парочкой влеклись куда-то, Иван – следом.

     Бабушки и привели его на запруженную народом площадь, над которой белокаменной скалой высился храм о пяти куполах. Купола были те самые, желанные, виденные с перрона! Храм был под стать куполам, – такой же гармоничный и      величественный, украшенный каменной резьбой, будто перенесённый на площадь из античности.

     С колокольни зазвонили, двери распахнулись, толпа хлынула и затопила собой все закоулки храма. Изнутри он поражал не меньше, чем снаружи: купола, своды, столбы, простенки - всё было расписано фресками. Хотелось всё рассмотреть, но разгуливать, подобно праздному зеваке, во время службы было нехорошо, - молящиеся, преимущественно бабушки, стояли тесно, как в трамвае. Иван протискивался за спинами вдоль стен, вглядывался в церковный полумрак, изучал фрески. Со стен на него глядели строгие, охристые, закопчённые лица, написанные в добротной, канонической, но довольно угрюмой, как показалось Ивану, манере, - нахмуренные брови и пронизывающие взгляды добросовестно старались напугать зрителя.

     Пробираясь вглубь, Иван вошёл под свод между приделами, огляделся и вдруг увидел то, чего не сможет забыть уже никогда! На парусе свода люди в нимбах парили по воздуху, молча, сосредоточенно и серьёзно глядя перед собой. На самом деле они были неподвижны, но эффект парения был очевиден. Полностью отрешенные от мира, они возносились, готовые для встречи с чем-то ещё неизвестным, непознанным, и это непознанное вовсе не представлялось им угрожающим или страшным, а, наоборот - светлым и радостным. Они и сами были светлы и радостны.  Ощущение радости, внезапное как летний дождь, охватило и самого Ивана.

     Не сознавая ни места, ни времени, Иван выбрался из храма и сел, потрясённый, на скамейку.

     Так бывает: судьба сталкивает человека с чем-то важным и жизненно необходимым как бы случайно. Если бы Ивана не послали в командировку; если бы он не вышел на перрон и не увидел купола, плывущие по зелёным волнам; если бы автобус не привез его во Владимир ровно в тот день и час, когда в храме проходит служба - он так никогда и не увидел бы эту фреску! И жил бы дальше, не подозревая, что радость и милосердие – существуют; что душа человеческая – бессмертна; что роспись на стене храма – не сюжет из библии, не фреска, не священный артефакт, а завет ему, Ивану, и тысячам таким же как он, кто живет и тычется в потёмках на этой земле – завет о том, что за потёмками непременно, обязательно, во что бы то ни стало будут радость и свет.