Генные эксперименты

— Никогда не понимала, зачем нужны ногти у биомассы?

Мы с Гришей, с коллегой по лаборатории, запихивали питательную смесь в глотки масс, когда одна из них недовольно махнула конечностью и оцарапала мою руку кривым, желтоватым ногтем. Ногти были не у всех. У кого-то полный комплект, у иных по несколько или даже по одному, и это всегда меня поражало. Так же, как и глаза. Они тоже были не у всех. У каких-то посреди морды прорезались складки пустых глазниц, иногда глаза были, но незрячие, а порой ясные и даже слишком — смотрящие.

У 31-го, к которому я подошла в этот момент, был как раз один такой глаз: ярко-голубой и очень смотрящий. Каждый раз, когда я приходила совершить кормление и приближалась к 31-му, мне казалось, что он смотрит на меня с осуждением. Я понимала, что это лишь моё домысливание и осуждать он не может. Он вообще не может толком думать, но этот смотрящий глаз жутким образом напоминал такие же голубые два глаза моей матери, и, должно быть, это они смотрели с осуждением в моём подсознании. Поэтому я ненавидела взгляд 31-го.

Откровенно говоря, я ненавидела его целиком! Почти бесформенная, вечно ноющая груда мяса, покрытая провисшей складчатой кожей (боже, как они так противно ноют?). От него исходил странный сладковатый запах. Только от него, ни от кого другого: запах не был неприятным, но он сильно раздражал меня, почти до безумия. Я спрашивала коллег — никто не чувствовал этого запаха так, как я. И это тоже сводило меня с ума, что никто не понимает, о чём я говорю, не с кем это обсудить… Разве что кроме Гриши.

На самом деле, Гриша тоже не понимал меня, но хотя бы выслушивал. Полноватый, не очень симпатичный, в вечных очках с толстыми стёклами на лице — Гриша пытался за мной ухлёстывать первое время, но я быстро дала ему понять, что не заинтересована. И мы остались просто коллегами, а со временем даже стали приятельствовать. Мне нравилось делить смены с ним — он был старшим по лаборатории и часто брал на себя сложные задачи. А ещё он спокойно слушал мою болтовню.

Вот и сейчас была моя с Григорием смена, и настало время кормления. Каждые 4 часа с 9 утра до 9 вечера, исключая ночные часы отдыха, надо было заходить в инкубатор, черпать большой ложкой питательную смесь и заливать её в глотки объектов. Отвратительный процесс. Глотки были слюнявые, и на руках в конце процедуры часто оставалась вонючая слизь, но мы знали, что это важная и ответственная работа, и терпели. С тех пор, как учёные с помощью генной инженерии научились выращивать биомассы — по сути набор органов в человекоподобной оболочке, — проблема донорства была практически решена. Правда, возникла новая проблема: объекты были неразумными, но живыми, и их приходилось содержать, кормить и ухаживать, пока они не пригождались в деле. Для этого и были созданы лаборатории с инкубаторами подобные той, в которой работала я.

— Зачем нужны ногти у биомассы? — повторила я свой вопрос Грише. Он кормил в соседнем со мной ряду. — Глаза я ещё понимаю — они могут быть использованы для пересадки, но ногти?

Григорий задумался, а затем ответил:

— Думаю, это побочный эффект при выращивании массы. Если попытаться отключить формирование ногтей, это может нарушить, например, рост костей, из-за сложности предсказания биологических процессов.

Меня не до конца успокоило это объяснение, потому что царапина на руке зудела, но парировать было нечем, и тема заглохла.

Когда мы вышли из инкубатора, до конца рабочего дня оставалось ещё несколько часов. Работы было немного. Я хотела вымыть руки и пойти налить чай, но тут во мне проснулся научный интерес: на моей руке всё ещё оставалась слюна накормленной биомассы, и это навело меня на мысль.

А что, если посмотреть их геном и сравнить со своим, и попробовать найти эпигенетические маркеры, которые отвечают за побочные признаки и приводят к нежелательному росту ногтей? Если отключить их уже на стадии выращивания — может, биомассы перестанут царапаться. Я бы даже написала про это научную работу!

Я вернулась в инкубатор и аккуратно собрала слюну 31-го в пробирку. Сейчас я сама не могу сказать, почему из всех инкубаторных я выбрала именно 31-го. Он как будто был самым интересным для исследования. Потом я также взяла собственный образец ДНК, разместила пробирки в анализатор и, наконец-то, пошла пить чай. Я знала, что анализатор будет работать минимум несколько дней, то есть результаты я увижу не раньше моей следующей суточной смены, и больше не думала об этом.

Во время суток мы спим в своих комнатах при лаборатории, если нет каких-то осложнений, и, поскольку это был обычный вечер, вскоре я попрощалась до утра с Григорием, который, кажется, остался играть в игры на компьютере, и ушла спать. На утро я встала и неторопливо начала собираться домой. До конца смены оставался час. Я, как обычно, позавтракала, провела последнее кормление с Гришей, и, убедившись, что анализатор работает, спокойно пошла домой.


Через несколько суток мы с Гришей вновь пришли в лабораторию на смену. Мне хотелось скорее увидеть результаты анализа, но процесс ещё не был завершён. Пришлось работать, чтобы отвлечься.

Казалось бы, день прошёл, как обычно, но где-то за рёбрами меня щекотала тревога. Мне не терпелось посмотреть результаты запущенного мной сравнения, и одновременно хотелось не думать об этом так много. Когда в конце дня я услышала звуковой сигнал анализатора об окончании работы, ещё полчаса находила поводы не подходить и не смотреть, что получилось, разрываясь между любопытством и непонятным страхом. Наверное, я бы и дольше не подходила, но излишнюю заинтересованность к аппарату стал проявлять Гриша.

— Что ты там делаешь с машиной? Вытащи анализ, раз готов, что он пищит?

— Да-да, сейчас, Гриша!

Пришлось идти…

Когда я увидела результаты, у меня всё тело окаменело от шока.

Анализатор выдал заключение на экране:

«Обнаружено частичное перекрытие эпигенетических профилей. Возможна общая материнская линия. Требуется повторный забор материала и углублённый анализ. Точность: недостаточно*.»

— Естественно! — выдохнула я с облегчением, смешанным с досадой. — Образец 31-го был загрязнён! Я же собирала его второпях, явно напутала с пробирками. В следующий раз переделаю как следует.

Я выбросила образцы в контейнер для биологических отходов, а тревожную мысль — из головы. Какая ещё может быть общая материнская линия у меня и куска биомассы? Я попыталась вернуться к работе, но спокойствия не было, и сомнения не шли у меня из головы.

Как это вообще возможно? Не может быть, что мы родственники с этим существом! Биомассу создают искусственным путём. Их генетический материал совпадает с исходным материалом. То есть материал дал кто — я? Невозможно! Я не принимала участия в подобном… Может ли быть, что это — моя мать? — Но и она никогда не рассказывала мне об этом. Впрочем, у нас никогда и не было доверительных отношений — я слишком напоминала ей отца-алкоголика с её же слов.

«Материнская линия»... Значит, 31-го создали не из случайных клеток. Его вырастили… из того же самого, из чего и меня?

Я должна проверить ещё раз! Мне просто жизненно необходимо убедиться, понять… Тут явно какая-то ошибка!

Я вернулась к анализатору и посмотрела на монитор ещё раз, и только сейчас заметила символ «звёздочки» после заключения. Раскрыв текст примечания, я прочла: «Рекомендуется проверка базы доноров».

Отлично! Пробить данные матери в архиве — не проблема. А лучше проведу ещё один анализ: смена как раз длится до утра…
Я пошла в инкубатор и ещё раз провела манипуляции с пробирками для себя и 31-го. Кажется, в этот раз он был даже рад меня видеть. Привыкает к частым визитам?

«Он»… Почему я так его называю? А вдруг это «она»? — Никогда не задумывалась. Для меня это всегда был безмозглый кусок организма, который используют на чьи-то донорские органы. На чьи? — Не известно. Масса распределялась между клиниками по запросу. И всё же мне было сложно поверить, что моя мать могла бы стать донором клеток для биомассы — она была человеком, который не отдаст даже свой упавший волос просто так, не то что клетки для чужих органов…

Впрочем, спросить было не сложно, не так ли? Я решила не усложнять с поиском по базе, а обратиться напрямую к источнику информации. Быстро запустив образцы на анализ, я пошла в свою спальню — в лабораторию в любой момент мог войти Гриша, а мне хотелось сделать звонок без чужих ушей рядом.

— Мам?

— Да, дорогая? — ответил холодный голос.

— Мне нужно тебя спросить кое о чём…

— Только быстро! Я скоро ухожу.

— Ты когда-то была донором тканей?

— Что за вопрос! Конечно нет! Ты знаешь, я никогда не занималась подобной ерундой. Не выношу волонтёрство.

— Да, конечно, но всё же… Может, ты участвовала за деньги в каком-то эксперименте? В молодости? В институте?

— Нет. И если это всё, я отключаюсь. — Её голос буквально сделал ледяной трубку телефона у моего уха.

В отчаянном желании узнать правду, я пошла ва-банк:

— Я знаю точно, что ты участвовала в экспериментах с ДНК. Это всё есть в общей базе, я нашла твою фамилию, когда искала кое-какую информацию!

— В самом деле? Раз ты всё знаешь, зачем меня спрашивать?

— Я хотела услышать от тебя, как ты могла пойти на это? — выпалила я.

— Ну, хорошо, — голос в трубке стал резкий и раздражённый. — Мне нужны были деньги! Я была молодая, ещё студентка, и забеременела от твоего непутёвого уже-тогда-пьяницы-отца. Ещё и близнецы! Что я должна была делать? Мне не на кого было положиться! Уж точно не на него. И я решилась на аборт.

Моё сердце пропустило удар. Я чувствовала, что сейчас услышу что-то очень важное. Что-то, что неявно висело в воздухе между мной и мамой все эти годы, бесформенное и неназванное.

— Они предложили мне деньги. Много, как мне тогда казалось. За участие в эксперименте. Сказали, что исправят плод уже в утробе, сделают «лучше на генном уровне» — так они сказали. В итоге, что-то пошло сильно не по плану. Один ребёнок не выжил. Впрочем, и слава богу! Как бы я растила вас двоих, на какие деньги? А что касается тебя — ты выжила, но, на мой взгляд, эксперимент всё равно неудачный. Слишком уж ты вся в отца! Что исправлено? Разве что ты не спилась, и на том спасибо.

— И ты не жаловалась на результаты эксперимента?

— А на что жаловаться? Деньги мне всё равно заплатили.

— И ты уверена, что второй ребёнок умер? Тебе не сказали, что с ним сделали? Ты сама не видела плод, когда родила? А предварительное УЗИ?

— Боже, сколько вопросов! Я же сказала, что тороплюсь! И нет, я ничего не видела! Таковы были условия контракта. УЗИ делали, не показывая мне экран. А когда я родила, естественно, была под наркозом! Ещё бы терпеть! Я никогда не видела ребёнка — мне отдали только тебя.

— И ты никогда не хотела узнать, что случилось? Мама, этот ребёнок, он, возможно, жив! Хотя и искалечен. Он здесь, в лаборатории — живёт, как бесправная куча мяса. Он или она…

— Мне всё рав-но! Я не хочу ничего знать об этом! Скажи спасибо, что ты сама не в этой лаборатории, как куча мяса! — она бросила трубку.

Меня колотило, эмоции клубком перекатывались внутри, но я не могла понять, чего больше: злость, страх, вина — перед тем существом, которое сейчас в инкубаторе. По сути, мой брат или сестра, результат какой-то неудачи в эксперименте, живёт всю жизнь бесправно взаперти, как запас органов, не больше. Могла ли в самом деле и я быть в этой лаборатории на том же месте, если бы что-то пошло не так — со мной?

В этот момент я услышала слабый стук, почти скребот, в дверь. Это был Гриша — он всегда так противно скрёбся, и я уже привыкла, но в этот момент меня физически затошнило от звука. Я не хотела видеть и слышать — никого!

— Что?! — почти закричала я.

— Я просто хотел узнать, так сказать, поинтересоваться, как старший по смене, — начал нудить он, — для каких целей ты используешь анализатор?

— Это так, ерунда. Это личное…

— Личное? Мы не должны использовать оборудование в личных целях!

— О, брось, все так делают! Это научный эксперимент. Я напишу об этом доклад!

— Может быть, но пока — напиши об этом докладНУЮ, — едко произнёс он.

— Ты серьёзно? Гриша, пожалуйста, не надо! Мне сейчас вообще не до этого! Да и что такого я сделала?

— Ты извела кучу реагентов, а я должен буду отчитаться за них. Что я скажу руководству?

Я поняла, что заступила на больную Гришину мозоль — «что сказать начальству».

— Послушай, давай договоримся…

— Давай. И ты знаешь, чего я хочу — за молчание. Или доложу выше.

Его взгляд стал неприятный, почти кровожадный, а губы как-то покраснели и надулись. Что было ниже — я не стала смотреть.

Наше совместное соитие, похоже, до сих пор ещё одна больная мозоль Гриши.

— Ты с ума сошёл? Я не буду спать с тобой ради докладной! Да и вообще не буду, сколько раз говорить?! Пошёл вон!

— Как скажешь, — он почти прошипел, развернулся и вышел, на удивление мягко прикрыв дверь.

Я расстроилась. Не надо было так. Гриша мой напарник, и, хотя не друг, но всё же приятель. И, в самом деле, старший по смене. Надо извиниться. Только не сейчас. Утром.

Сейчас я должна всё обдумать и решить, что делать с новой информацией.

Я легла на кровать, повернулась лицом к стене, но не спала, а просто смотрела вперёд и думала. Ощущение было, что мне не хватает сил держать своё тело вертикально, поэтому надо лечь.

Я должна спасти 31-го. Это неправильно! Он живой, просто ребёнок, который не получился. На его месте могла быть и я! Но что делать? Увезти его и спрятать — где? — Даже идей нет.

«Как же так?» — негодовала я в мыслях. Нас учили, что они полностью из пробирки, что биологических родителей нет. Может, я всё же ошиблась? А как же слова матери? — «А что слова матери?» — парировала я сама свой вопрос. Она сказала, что первый ребёнок умер. С чего я взяла, что биомасса № 31 — это тот самый ребёнок? Но глаза этой биомассы, такие голубые и знакомые… А как же эпигенетический анализ: вероятность родства по материнской линии?! Всё настолько сходилось! Кажется, я всё же уснула…

Не знаю, сколько прошло минут или часов. В дверь не стучали. Просто вошли два человека. Я проснулась просто оттого, что кто-то дышал рядом, и сразу вскочила.

Это был Павлов, начальник лаборатории, и маячивший сзади — Гриша. Подлый стукач.

— Простите, что помешал отдыхать, коллега. Пройдём поговорим на кухню? — когда Павлов называл кого-то коллегой, это был дурной знак — он был недоволен, хотя внешне держал маску любезности.

На кухне я посмотрела на часы — 4 утра. Точно спала. Жаль, я хотела успеть забрать результаты анализов, чтобы — не знаю сама, что. Отправить их куда-то? Показать журналистам? Всех разоблачить?

В любом случае, теперь это вряд ли возможно. Я была уверена, что тот же Гриша всё подчистил.

Мы с Павловым сели за стол напротив друг друга.

— Григорий доложил мне, что вы тратите лабораторные реагенты для личных целей?

— Это для науки — плоско ответила я.

— И в чём научная ценность?

— Хотела выявить гены, мутации в которых приводят к аномалиям ногтей у биомассы.

— И как, получается?

— Нет.

— Гхм.

Мы молчали, кажется, минут десять. Павлов просто смотрел на меня, почти с улыбкой, и ждал. И дождался. Я не выдержала.

— Это люди!

— Прошу прощения?

— Эти биомассы — люди! Не просто клетки, выращенные из пробирки, как вы нас тут убеждаете! Это результаты неудачных генных экспериментов над детьми! Так? — неуверенно и слабо уточнила я в конце.

— Вы не проснулись, коллега? Давно не слышал подобных фантазий. На чём основано ваше предположение?

Я не хотела говорить — это было не безопасно, пока я не собрала всех доказательств, но и сдержаться не смогла. Сомнения последних дней, болезненный разговор с матерью, раннее утро — всё это будто отключило мою рациональность.

— Анализы! — выпалила я. — Эпигенетический профиль 31-го показал вероятность родства по материнской линии со мной! Как такое возможно? Это тот самый неудавшийся ребёнок моей матери, который якобы умер! Я её спрашивала сегодня — она призналась, что отдала два своих плода на эксперименты — меня и его! — в конце я уже почти кричала.

— Я не знаю, на какие эксперименты ваша мать отдала свои несчастные плоды, коллега, но ваши результаты легко объяснить. Вы ошиблись при сборе образцов. Они не чистые, и результаты искажены.

— Я проверила дважды, — соврала я (второй анализ ещё не был готов).

Молчание вновь повисло надолго. И вдруг Павлов заговорил.

— Хорошо, допустим, это так — то, что ты тут болтаешь.

Я опешила, потому что ожидала чего угодно, кроме подобного заявления. Даже дышать перестала на какое-то время.

— Допустим, всё так, как ты говоришь, и проводились какие-то эксперименты с зародышами, — он резко перешёл на «тыканье». — Ты всё равно ничего не докажешь! Мы уже увезли 31-го — из соображений безопасности, разумеется. Его нет в лаборатории, и, естественно, мы очистили анализатор — ни одно из твоих диких предположений не подтвердится. Так что я настоятельно советую тебе забыть об этих глупостях и спокойно работать дальше.

— Как я могу спокойно работать дальше, если знаю, что в инкубаторе не просто масса — это люди! Дети, с которыми что-то пошло не так. А 31-й мог быть моим братом или сестрой! Да я и сама могла бы оказаться в этом инкубаторе, если бы что-то пошло не так…

— И окажешься! — резко выпалил Павлов. — Поверь, я обеспечу тебе это, если ты вздумаешь болтать! Естественно, это будет несчастный случай на рабочем месте, и никто не будет тебя искать!

Всё моё тело задеревенело. Язык был зажат между зубов и не мог двинуться, да и что я могла сказать?

— Лучше будь благодарна, что с тобой всё прошло успешно! Вон, какая умная выросла! А что касается того, что биомасса — люди — забудь об этой глупости! Они просто набор донорских органов, без сознания и боли.

— Они страдают. Я видела их глаза. И слышала звуки, которые они издают.

— Рефлексы. Они ничего не осознают, — отрезал он. — Так что завершай сегодняшнюю смену и езжай домой. Отдохнёшь. И вновь на работу с новыми силами и ясным сознанием!

Он встал, похлопал меня по плечу с такой уверенностью на лице, что вопрос решён, и решён в его пользу, отпер дверь и вышел.

А я осталась сидеть. Ещё долго. Что мне было делать? Он был прав во всём, я это поняла. Я не могла подтвердить свои подозрения. Результаты моих анализов уже уничтожили — я это понимала, и позже убедилась. Лаборатория была буквально стерильна. 31-го действительно не оказалось в инкубаторе. Я точно это знала. Биомассы во многом похожи между собой, и по внешности их можно было перепутать, но я бы узнала наверняка его запах и светло-голубой глаз — такой же, как у мамы, и у меня!

Как мне не хватало теперь этого запаха, некогда раздражающего! Может, это был дух семьи, которой у меня, по сути, никого не было? Может, стоило действовать осторожнее, всё обдумать, и всё же вывести 31-го из этой чёртовой лаборатории? Я бы ухаживала за ним, уехав в какое-то тихое место, и никогда не была бы одна.

А теперь я знаю, мне его уже не найти. Наша лаборатория — один из сотни филиалов, и в другие отделения не проникнуть без спецпропуска. Да и, возможно, его уже нет в живых. Нашли применение для органов и пустили в ход…

Мне бы хотелось сказать, что я приложила усилия, чтобы раскрыть глаза на правду общественности. Или хотя бы предприняла попытку узнать о судьбе 31-го. Впрочем, я вяло поинтересовалась этим вопросом у Гриши — он практически отказался со мной обсуждать эту тему. Так что, нет, я ничего не сделала. Только подала заявление и ушла из лаборатории. Несмотря на всё, в чём пытался убедить меня Павлов, я не могла там больше работать, ходить в инкубатор, заполненный несчастными биомассами.