Фартучек

Эту историю мне рассказала мама. 1944 год.

Мама тогда была совсем маленькой девочкой. Жили они в деревне, в доме с большой русской печью. Такую печь я знаю не по картинкам. У нас на даче была такая. Большая, белёная, тёплая, с лежанкой, с широким боком, к которому приятно прислониться. Возле печи в доме всегда было особое тепло, а за печкой находилось удобное детское место. Не тёмное и не страшное, а домашнее, тёплое, немного укромное. Там можно было постоять, посидеть, выглянуть в комнату и снова спрятаться, если хотелось поиграть.

Мама до трёх лет почти не ходила. В семье за неё тревожились, ждали, когда окрепнут ножки, берегли её. А потом она пошла, и движение стало для неё большой радостью. Ей нравилось ходить по комнате, притопывать, кружиться, плясать, чувствовать, что ноги слушаются. Особенно она любила, когда взрослые смотрели на неё, хлопали в ладоши и улыбались.

Она плясала весело, легко, как пляшут маленькие дети, когда им хорошо. Повернётся, притопнет, сделает кружок, посмотрит на взрослых, ждёт, заметили ли. А взрослые, конечно, замечали.

— Нэля, ну ка ещё!

И она снова кружилась. Не ради важности и не ради похвалы, а просто потому, что это было удовольствие. Потому что в доме от её пляски становилось веселее.

Однажды мама заболела коклюшем. Кашель был сильный, долгий, тяжёлый. Врач велел беречься. Ходить по дому ей разрешали, а бегать, прыгать и плясать запретили. Надо было вести себя тихо, не разгонять кашель, не уставать, не шалить лишний раз.

Для взрослых всё было понятно. Ребёнок болеет, значит, надо следить, чтобы не расшалился. Мама тоже, наверное, понимала, что её берегут. Только как тут удержаться, если как раз в это время ей подарили фартучек.

Новый фартучек. Красивый, нарядный, праздничный. И такого фартучка не было ни у кого.

Мама вспоминала его много лет спустя так ясно, будто он всё ещё лежал у неё перед глазами. На белом фоне шли бордовые, голубые и синие ниточки, складывались в клеточку. Фартучек был свежий, красивый, особенный. Его хотелось надеть, разгладить ладошками, посмотреть на себя, повернуться в одну сторону, в другую сторону и обязательно показать всем.

А как показать фартучек лучше всего? Конечно, сплясать в нём.

Вот тут и начиналась шалость.

Мама ходила по дому, как ей и разрешали. Только долго ходить спокойно в таком фартучке было невозможно. Она отходила к печке, становилась в тёплое место за печкой и начинала тихонько плясать. Не так, чтобы совсем уж шумно, не так, чтобы сразу прибежали взрослые, а сначала осторожно, для себя. Повернётся, посмотрит, как фартучек ложится. Ещё повернётся, клеточки мелькнут. Потом притопнет, сделает кружок, и радость уже не удержать.

Ей ведь хотелось не спрятаться. Ей хотелось, чтобы все увидели.

Она выскакивала из-за печки в комнату и начинала плясать уже на виду. В новом фартучке, в том самом, какого ни у кого больше не было. Щёки разгорятся, глаза сияют, ножки сами притопывают. Она кружится, показывает фартучек, ждёт, чтобы взрослые посмотрели, улыбнулись, похвалили.

Взрослые смотрели. Улыбались тоже, наверное, потому что такая радость не может не смешить и не трогать. А потом всё равно останавливали.

— Нэля, хватит! Нельзя тебе плясать.

Кто нибудь подходил, брал её на руки или просто уводил от печки. Не сердито, не по настоящему строго, а так, как останавливают маленькую шалунью, которую и жалко, и смешно ругать.

Мама, наверное, немного обижалась. Может быть, спорила. Может быть, снова объясняла, что она только чуть чуть. В детстве ведь всё кажется очень простым. Если подарили красивый фартучек, его надо показать. Если фартучек красиво смотрится, когда кружишься, надо кружиться. Если взрослые улыбаются, значит, всё не так уж страшно.

Её снова усаживали или укладывали, просили не шалить, напоминали про кашель. Она затихала ненадолго. А потом опять подходила к печке, снова вставала в тёплом месте за печкой, снова пробовала повернуться. Один раз. Потом ещё раз. И снова выбегала в комнату, потому что радость просилась наружу.

Мне кажется, в этой истории очень много мамы. Маленькой Нэли, весёлой, живой, упрямой в своей радости. Девочки, которая до трёх лет почти не ходила, а потом так полюбила движение, что даже болезнь не могла совсем удержать её от пляски.

И ещё в этой истории очень много дома. Большая русская печь, тепло, взрослые голоса, заботливые руки, которые останавливают, но не сердятся всерьёз. Военный 1944 год остаётся где то рядом, за стенами этого дома, в тревогах взрослых, в трудной жизни деревни. А внутри памяти светится совсем другое: ребёнку подарили фартучек, и этот фартучек стал настоящим счастьем.

Мама пронесла эту память его через всю жизнь. Белый, в бордовую, голубую и синюю клеточку. Новый. Подаренный. Такой, какого не было ни у кого.

Когда я вспоминаю её рассказ, я вижу не болезнь и не запрет. Я вижу маленькую девочку возле русской печи. Она прячется только на минуту, чтобы потом весело выскочить в комнату. Фартучек кружится, взрослые улыбаются, кто то уже говорит, что хватит, нельзя, а она успевает сделать ещё один поворот.

Потому что очень хочется показать.

Потому что очень красиво.

Потому что плясать в новом фартучке было настоящей радостью.